Lethe

***

Спустя несколько попыток прийти в себя, они двинулись вперёд. Коридор был узким, техническим — видимо, обслуживающая галерея для персонала. Стены бетонные, в пятнах плесени, кое-где виднелись ржавые трубы и пучки проводов, свисающих с потолка. Феликс считал шаги. С детства у него была такая привычка — считать, чтобы не думать о страшном. Триста двадцать семь, триста двадцать восемь, триста двадцать девять... И чтобы не думать о том, как странно ёкнуло сердце, когда Хенджин сжал его пальцы на долю секунды. Хенджин замер, прислушиваясь: — Стой. Феликс тоже замер. Тишина. Только капает вода. Феликс: — Что? Хенджин: — Слышишь? Феликс прислушался. И сквозь монотонный звук падающих капель пробилось что-то ещё. Ровное, низкое гудение. Как будто где-то глубоко работал генератор. Хенджин: — Там что-то есть. Идём. Гудение становилось громче. Коридор расширился, стены стали глаже — они вышли в основной технический тоннель. Здесь даже лампы висели под потолком, но давно мёртвые, покрытые пылью. Источник звука нашёлся в небольшой нише — старый распределительный щит, встроенный в стену. Рядом, на полу, валялся сорванный кожух, а под ним виднелись тумблеры и провода. Хенджин опустился на колени, осматривая механизм: — Бесперебойник. Аварийное питание этого сектора. Если его включить... Феликс закончил его мысль: — То загорится свет. И нас увидят. Хенджин поднял на него глаза: — Или мы увидим тех, кто здесь есть. Решай. Феликс посмотрел в темноту коридора, уходящего в неизвестность. Потом на фонарь в руке, который светил всё тусклее. И на Хенджина — на его лицо, освещённое снизу тусклым свечением приборов. Почему-то захотелось, чтобы он тоже посмотрел вот так — не как на напарника, а как на... Обрывая собственную мысль, Феликс отрезал: — Включай. Хенджин дёрнул рычаг. Секунду ничего не происходило. Феликс уже открыл рот, чтобы спросить, не сломалось ли всё окончательно, но тут где-то в недрах базы загудело, заурчало, и свет пополз по коридору — не резко, а волной, лампы зажигались одна за другой с потрескиванием и мерцанием. И заиграла музыка. Феликс вздрогнул так, что едва не выронил фонарь. Мелодия была лёгкой, почти весёлой — старый вальс, какой крутили по радио в середине прошлого века. Но здесь, в подземелье, среди бетона и ржавчины, она звучала чудовищно. Динамики, встроенные в потолок, шипели, искажали звук, превращая весёлый мотив в зловещую колыбельную для взрослых детей. Феликс: — Что это за хрень? Хенджин вслушивался в мелодию. Лицо его было напряжённым, растерянным: — Не знаю. Я никогда такого не слышал. При мне система оповещения просто передавала голосовые сообщения. Без музыки. Феликс: — Значит, это поставили уже после тебя. Хенджин оглядел коридор с новым выражением — будто видел его впервые: — Или до, но я просто не знал. Я работал в техническом секторе. В лаборатории не пускали. Они стояли, слушая этот вальс. Музыка петляла, сбивалась, пропадала на секунду и начиналась снова — будто кто-то перематывал старую плёнку. Феликс поймал себя на том, что смотрит на Хенджина, а не по сторонам. Проверяет, как он реагирует. Боится ли. Хочется ли ему так же, как Феликсу, взять за руку и больше не отпускать. Хенджин тронулся с места: — Идём. Надо понять, где мы. Они двинулись по освещённому коридору. Свет создавал обманчивое ощущение безопасности, но Феликс чувствовал себя как на сцене под прожекторами. Каждый шаг отдавался эхом, каждый шорох казался громче обычного. Музыка играла, не переставая. Вальс за вальсом, одни и те же такты, зацикленные навечно. Феликс указал на стену: — Смотри. Там, на уровне пояса, тянулись тёмные разводы. Феликс не сразу понял, что это, а когда понял — желудок сжался. Кровь. Старая, въевшаяся в бетон кровь. И следы — будто кого-то волокли по коридору, и он пытался уцепиться за стены ногтями. Хенджин дёрнул его за рукав: — Не смотри. Рука задержалась на секунду дольше, чем нужно. Или это Феликсу показалось? Феликс: — Идём. Они прошли ещё немного. Слева и справа попадались двери — закрытые, с табличками, на которых Феликс успевал прочитать: «Склад 3», «Техническое помещение», «Архив». Все заперты, все молчат. Потом одна дверь была приоткрыта. Табличка на ней гласила: «Лаборатория 7. Проект «Регенерация». Вход строго по пропускам». Чувствуя, как сердце уходит в пятки, Феликс спросил: — Зайдём? Хенджин колебался. Он смотрел на табличку так, будто она была написана на незнакомом языке: — Я не знал, что здесь такое. Я обслуживал генераторы и вентиляцию. Мне говорили, что это просто научный центр. Исследования в области биологии. Феликс: — Врёшь? Он поднял на Феликса глаза, и в них впервые мелькнуло что-то похожее на страх: — Нет. Я правда не знал. Феликс толкнул дверь: — Тогда тем более надо зайти. Запах ударил в лицо — густой, тошнотворный. Формалин, гниль, и что-то ещё, сладковатое, от чего у Феликса свело скулы. Они вошли внутрь. Лаборатория была большой. Стеллажи тянулись вдоль стен, уставленные банками. Много банок. Маленькие и огромные, в человеческий рост. Феликс подошёл к ближайшей и заставил себя посмотреть. В банке плавала рука. Мужская, с тёмными волосами на запястье и обручальным кольцом на пальце. Кольцо тускло блестело в аварийном свете. Феликс выдохнул: — Боже… Он пошёл дальше, не в силах остановиться. Нога — отдельно, с идеальным педикюром, будто сняли с модели перед показом. Глаз — огромный, с застывшим зрачком, смотрел прямо на него из мутной жидкости. Лицо — женское, с открытым ртом, застывшим в вечном крике. Феликс прошептал: — Зачем? Зачем они это делали? Хенджин не отвечал. Он стоял посреди лаборатории и медленно поворачивался, разглядывая банки. Лицо его стало белым как мел. Голос Хенджина звучал глухо, будто издалека: — Я не знал. Я чинил трубы в соседнем коридоре. Иногда слышал странные звуки, думал, что это генераторы шумят. А они... они здесь... Феликс: — Хенджин. Ты как? Феликс подошёл к нему, тронул за плечо. Хотелось обнять, прижать к себе, закрыть от всего этого ужаса. Вместо этого он просто стоял рядом, чувствуя, как напряжены мышцы под его пальцами. Хенджин смотрел на банку с лицом женщины: — Они были людьми. Все они были людьми. Он подошёл к столу, на котором валялись разбросанные бумаги. Фотографии, отчёты, схемы. Хенджин взял одну фотографию, долго смотрел на неё. На снимке был молодой солдат — улыбающийся, с нашивкой сержанта. Рядом лежала другая фотография — тот же человек, но после. Лицо искажено наростами, из спины торчат отростки, похожие на щупальца. Глаза пустые, белые. «Образец 7. Проект «Регенерация». Результаты превосходят ожидания. Рекомендовано продолжить стимуляцию роста». Хенджин тихо сказал: — Сержант Пак. Феликс: — Ты его знал? Хенджин аккуратно положил фотографию обратно на стол: — Мы вместе пили кофе в столовой. Он показывал фото дочери. Ей было три года. Я думал, он погиб при обвале. Феликс: — Прости. Какое «прости» могло залечить такую рану? Хенджин покачал головой, не оборачиваясь: — Ты не виноват. Никто не виноват. Кроме тех, кто это затеял. Феликс тихо сказал: — Надо идти дальше. Здесь нам ничего не светит. Хенджин указал в угол лаборатории: — Подожди. Что это? Там стояла барокамера. Вертикальный цилиндр из толстого стекла, заполненный мутной зеленоватой жидкостью. От неё тянулись трубки, кабели, датчики — они уходили в стены, в потолок, будто камера была центром паутины, опутавшей всю лабораторию. Внутри висело тело. Они подошли ближе. Тело было обнажённым, кожа имела неестественный серо-синий оттенок. Его опутывали трубки — они входили в вены на руках, в артерии на шее, в горло. Из спины торчали отростки — недоразвитые конечности, беспомощно подрагивающие в воде. Лицо было почти нормальным. Почти человеческим. Молодой мужчина, лет тридцати, с короткими тёмными волосами и закрытыми глазами. Он казался спящим. Голос Феликса прозвучал хрипло, будто был чужим: — Он жив? Хенджин посмотрел на датчики. Те слабо мерцали — пульс, давление, мозговая активность. Всё в пределах нормы: — Жив. Три года. Может, больше. Феликс: — Надо открыть. Хенджин: — Нет. Феликс повернулся к нему. В глазах его стояли слёзы: — Что значит нет? Он человек! Хенджин кивнул на отростки за спиной существа: — Был. Посмотри на него. Если мы откроем камеру — он либо захлебнётся, либо проснётся. И мы не знаем, кто проснётся. Феликс: — Но мы не можем просто... Хенджин взял его за плечи, развернул к себе. Взгляд его был твёрдым, но в глубине Феликс увидел то же, что чувствовал сам — беспомощность: — Можем. Я не знал, что здесь творится. Но я знаю, как работают эти системы. Если они держат его в таком состоянии три года — значит, есть причина. Мы не имеем права вмешиваться. Феликс смотрел на него, чувствуя, как дрожат губы. От ужаса, от жалости, от бессилия. И от того, как близко сейчас было лицо Хенджина. Как легко было бы протянуть руку и коснуться его щеки. Хенджин тихо сказал: — Если бы он хотел умереть, он бы умер. Система поддерживает его жизнь. Может, это единственное, что у него осталось. Они стояли перед камерой, глядя на спящее существо. Музыка из коридора всё ещё играла — весёлый вальс, пробивающийся сквозь стены, сквозь время, сквозь этот кошмар. И в этот момент Феликс увидел. Глаза существа были открыты. Он смотрел прямо на них сквозь мутную воду. Белые, без зрачков, без жизни — но смотрящие. И губы его шевелились, беззвучно повторяя одно и то же слово. Феликс: — Оно видит нас. Хенджин схватил его за руку — на этот раз по-настоящему, крепко, не отпуская: — Идём. Быстро. Они попятились, не сводя глаз с камеры. Пальцы Хенджина сжимали запястье Феликса так сильно, что останутся синяки. Феликс чувствовал это тепло сквозь кожу и не хотел, чтобы оно исчезало. Когда дверь лаборатории захлопнулась за ними, Феликс спросил: — Что оно говорит? Хенджин посмотрел на него долгим взглядом. Руку он не отпустил: — Не знаю. И знать не хочу. Они пошли по коридору, всё ещё держась за руки. Или это Хенджин держал Феликса? Или Феликс вцепился в него и не мог разжать пальцы? Было уже не разобрать. Вальс звучал всё так же весело, но теперь Феликсу казалось, что в нём слышатся новые ноты. Или просто нервы сдавали. Феликс: — Хенджин, что теперь? Хенджин смотрел прямо перед собой, но руку так и не отпустил: — Идти дальше. Мы ищем выход. Или моего брата. Другого варианта нет. Феликс: — А если там везде такое? Хенджин: — Тогда мы хотя бы будем знать правду. Вальс играл. Коридор уходил в темноту. Где-то позади, в лаборатории, существо с белыми глазами беззвучно шевелило губами. Феликс вдруг сказал: — Оно шептало «помогите». Мне кажется, оно шептало «помогите». Хенджин остановился. На секунду его лицо дрогнуло — всего на секунду. Он повернулся к Феликсу и посмотрел так, что у того перехватило дыхание. Хенджин: — Мы ничем не можем им помочь. Сейчас мы можем помочь только себе. Феликс: — И друг другу. Хенджин не ответил. Только сжал его руку чуть крепче и пошёл дальше. Феликс шёл следом, чувствуя, как внутри разливается что-то тёплое — даже здесь, в этом аду, даже под землёй, даже когда вокруг банки с частями тел и существа с белыми глазами. Вальс провожал их, вплетаясь в тишину, становясь её частью. Где-то в глубине базы их ждали. Он не знал, кто. Но знал, что они уже не одни. И что рука Хенджина всё ещё сжимает его запястье.

***

Коридор привёл их в жилой сектор. Здесь было тише. Музыка почти не проникала сквозь тяжёлые герметичные двери, только слабым эхом гуляла где-то в вентиляции. Стены стали другими — не бетонными, а крашеными, когда-то светло-зелёными. Теперь краска облупилась, покрылась плесенью и тёмными разводами. Хенджин тихо сказал: — Казармы. Здесь жили солдаты и младший персонал. Он всё ещё держал Феликса за руку. Или они просто забыли разжать пальцы. Феликс не был уверен, но проверять не хотел. Первые двери были закрыты наглухо. Третья — приоткрыта. Хенджин толкнул её плечом, и они вошли внутрь. Каюта была маленькой — койка, тумбочка, шкаф. Всё перевёрнуто, разбросано, будто здесь кто-то лихорадочно искал что-то в спешке. Или боролся. Феликс указал на стену: — Смотри. Там, в изголовье кровати, кто-то выцарапал ногтями слово. Глубокие борозды, тёмные от засохшей крови. «НЕ ВЕРЬ». Феликс спросил: — Во что не верь? Хенджин не ответил. Он подошёл к шкафу, открыл его. Внутри висела форма — аккуратно, на плечиках, будто хозяин собирался вернуться и надеть её. На груди нашивка с фамилией: «Ким». Хенджин прочитал: — Ким Чжин Хо. Образец 7. Он аккуратно закрыл шкаф, будто извиняясь за вторжение. В следующей каюте было хуже. Тело лежало на койке. Вернее, то, что от него осталось — мумифицированные останки, высохшие за три года до состояния пергамента. Человек был в форме, руки сложены на груди, глаза закрыты. Кто-то позаботился о нём даже после смерти. Феликс тихо сказал: — Он не похож на мутанта. Просто... мёртвый. Хенджин предположил: — Может, успел умереть до того, как началось. Или кто-то помог. На тумбочке стояла фотография в рамке. Женщина и двое детей — мальчик лет пяти и девочка-подросток. Все улыбались. Феликс: — У него была семья. Они ждали его наверху. Хенджин взял фотографию, повертел в руках: — Им сказали, что он погиб при обвале. Так легче. Чем знать правду. Он поставил снимок на место, и они вышли. Следующая каюта была заперта изнутри. Хенджин толкнул дверь — ни с места. Присмотрелся к зазору. Хенджин: — Там что-то подпёрло дверь с той стороны. Мебель или... Феликс закончил: — Или тело. Они переглянулись и решили не проверять. В четвёртой каюте дверь отсутствовала совсем. Сорвана с петель, валялась в коридоре, вся в глубоких царапинах — будто кто-то огромный и сильный пытался прорваться внутрь. Или наружу. Внутри было пусто. Только на стене, напротив входа, красовалась надпись, сделанная чем-то, что уже почернело от времени: «ОНО НЕ ПРОСТО ХОЧЕТ ВОЙТИ. ОНО ХОЧЕТ, ЧТОБЫ МЫ ОТКРЫЛИ». Чувствуя, как по спине бегут мурашки, Феликс буркнул: — Оптимистично. Хенджин промолчал, но руку сжал чуть крепче. Они прошли ещё несколько кают. В одной нашли детские рисунки — приклеенные к стене, пожелтевшие от времени. Солнце, дом, человечки с улыбками. Откуда здесь дети? Их же не было на базе. Или были? Хенджин: — Эксперименты. Если они ставили опыты на взрослых, почему бы не на детях? Феликса вывернуло. Буквально — он едва успел отскочить в угол, и его стошнило желчью. Пустой желудок, только вода и страх. Хенджин оказался рядом, придержал за плечи: — Тихо, тихо. Дыши. Феликс прохрипел, вытирая рот рукавом: — Я в порядке. Просто... слишком много. Хенджин: — Знаю. Они постояли так минуту. Потом Хенджин огляделся: — Нам надо где-то переждать. Поспать, поесть. Я не вырублюсь на ходу, но тебе нужен отдых. Феликс: — Я в норме. Хенджин: — Врёшь. Феликс хотел возразить, но понял, что сил нет даже на спор. Они выбрали каюту в конце коридора — самую чистую, без явных следов борьбы. Дверь закрывалась нормально, даже замок работал. Хенджин задвинул засов, проверил, потом подпёр ручку стулом для верности. Он пояснил: — Надолго нас не хватит, если что-то придёт, но хотя бы предупредит. Феликс сел на койку. Пружины жалобно скрипнули, но выдержали. Хенджин скинул рюкзак, достал горелку и несколько упаковок с армейским пайком. Хенджин: — Сейчас разогрею. Тут концентраты, ничего особенного, но горячее — всегда горячее. Феликс смотрел, как он ловко управляется с горелкой, как свет от пламени играет на его лице, и думал о том, что даже здесь, под землёй, даже после всего, что они видели, этот человек умудряется создавать ощущение... дома. Почти. Он достал диктофон и блокнот. Надо было записывать. Для статьи. Для себя. Чтобы не забыть, что они здесь вообще-то за делом. Хенджин покосился на него: — Ты серьёзно? Сейчас? Феликс пожал плечами: — А когда? Если мы не выберемся, эти записи хотя бы останутся. Может, их найдут. Хенджин: — Оптимист. Феликс: — Реалист. Он включил диктофон, продиктовал дату, время, координаты примерные. Описал спуск, обвал, коридор, музыку, лабораторию. Голос звучал ровно, почти отстранённо — так легче было не сойти с ума. Он говорил в диктофон: — Сегодня мы нашли казармы. В некоторых каютах... В некоторых каютах остались следы того, что люди пытались выжить. Или умереть. Или защититься от того, что пришло. Я не знаю, что это было. Но оно оставило послания. На стенах. В головах. В банках. Хенджин объявил, протягивая тарелку с дымящим концентратом: — Еда готова. Феликс посмотрел на еду. Потом на Хенджина. Потом снова на еду: — Не буду. Хенджин: — Что? Феликс: — Не буду. Не могу. Хенджин: — Феликс, ты должен есть. Мы не знаем, сколько ещё здесь пробудем. Феликс отодвинул тарелку: — Я знаю. Но после того, что мы видели в лаборатории... после этих банок... я не могу. Прости. Хенджин смотрел на него долго. Очень долго. Потом убрал тарелку обратно, завернул, спрятал в рюкзак: — Ладно. Потом. Когда сможешь. Феликс: — Ты не будешь уговаривать? Хенджин сел на пол, прислонившись спиной к стене: — А смысл? Я не твоя мама. Хочешь жрать — будешь жрать. Не хочешь — твоё дело. Феликс усмехнулся. Неожиданно, даже для себя: — Ты странный. Хенджин: — Сам такой. Они замолчали. Тишина была почти уютной — если забыть, где они и что вокруг. Через минуту Феликс позвал: — Хенджин. Хенджин: — М? Феликс: — Ты веришь, что мы выберемся? Хенджин поднял на него глаза. В полумраке они блестели, отражая свет горелки: — Не знаю. Но я верю, что мы должны попытаться. Ради тех, кто нас ждёт наверху. Ради тех, кто остался здесь. Ради... Ради себя. Феликс смотрел на него и чувствовал, как внутри разливается то самое тепло. Глупое, неуместное, опасное тепло. Он тихо сказал: — Ты хороший человек, Хван Хенджин. Хенджин: — Я человек, который три года ждал, чтобы вернуться сюда. Это не делает меня хорошим. Феликс: — Делает. Они снова замолчали. Феликс отключил диктофон — запись всё равно получилась бы странной, слишком личной. Хенджин: — Ложись спать. Я покараулю. Феликс: — А ты? Хенджин: — Я посплю потом. Иди. Феликс лёг на койку, свернулся калачиком. Было холодно, неуютно, страшно. Но рядом сидел Хенджин, и это значило больше, чем все банки с формалином и надписи на стенах. Феликс: — Хенджин? Хенджин: — М? Феликс: — Спасибо. Хенджин: — За что? Феликс: — Что пошёл со мной. Что не бросил. Что... просто есть. Хенджин не ответил. Но через минуту Феликс почувствовал, как на плечо легло что-то тёплое — куртка. Хенджин накрыл его своей курткой, оставшись в одной толстовке. Хенджин: — Спи, журналист. Завтра будет новый день. Феликс: — Или новая смерть. Хенджин: — Или она. Какая разница. Феликс закрыл глаза. Сквозь дрёму он слышал, как тихо гудит вентиляция, как где-то далеко играет музыка — тот же вальс, зацикленный навечно. И чувствовал тепло куртки, пахнущей потом, машинным маслом и Хенджином. — Я влип, — прошептал он в подушку. — По-крупному влип. Но прозвучало это почти счастливо.

***

Феликс провалился в сон тяжело, без сновидений — просто тьма, в которую он рухнул, как в чёрную воду. А потом его выдернуло оттуда звуком. Вой. Протяжный, тоскливый, на одной ноте. Он шёл откуда-то издалека, из глубин вентиляции, из-за стен, из самой земли. Феликс сел на койке, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Голос Хенджина раздался из темноты: — Слышишь? Феликс: — Ага. Вой нарастал. К нему присоединился второй голос, третий — целый хор тварей, воющих где-то в недрах базы. Звук метался по коридорам, усиливался эхом, становился невыносимым. Феликс: — Это собаки? Хенджин: — Не знаю. Но мне это не нравится. Хенджин уже был на ногах, быстро собирал рюкзак. Фонарь в его руке метался по стенам, выхватывая из темноты всё те же уродливые надписи и пятна. Хенджин: — Надо уходить. Прямо сейчас. Феликс: — Куда? Хенджин: — Подальше отсюда. Они выскочили в коридор. Вой стал громче — казалось, он идёт со всех сторон сразу, окружает, давит на барабанные перепонки. Феликс зажал уши ладонями, но звук всё равно проникал внутрь, вибрировал в костях. Хенджин крикнул, хватая его за руку: — Бежим! Они побежали. Коридоры сменяли друг друга, двери мелькали по бокам, вой то приближался, то отдалялся. Феликс потерял ориентацию в пространстве — они просто неслись вперёд, подальше от этого звука, подальше от ужаса. Через несколько минут вой начал стихать. Будто они вырвались из зоны его действия. Или будто твари потеряли их след. — Стой, — выдохнул Хенджин, останавливаясь и сгибаясь пополам, чтобы отдышаться. — Кажется, оторвались. Феликс прислонился к стене, пытаясь унять дрожь в ногах. В ушах всё ещё звенело: — Что это было? Хенджин: — Не знаю. И знать не хочу. Они пошли дальше, уже медленнее, прислушиваясь к каждому шороху. Коридор здесь был шире, стены облицованы кафелем — когда-то белым, теперь покрытым грязью и трещинами. Хенджин: — Похоже на старую часть базы. В конце коридора виднелась массивная дверь. Герметичная, с тяжёлым штурвалом посередине, вся в ржавчине и каких-то подтёках. Феликс спросил: — Туда? Хенджин: — А у нас есть выбор? Они подошли ближе. Дверь была приоткрыта — щель шириной в ладонь, достаточная, чтобы просунуть руку. Хенджин толкнул её — она поддалась с душераздирающим скрипом. За дверью была темнота. Абсолютная, непроглядная. Фонарь выхватил из неё кусок пространства: большое помещение, ангар или склад. С порога вели вниз несколько ступенек, уходящих прямо в воду. Вода была мутной, зеленоватой, с радужными разводами на поверхности. Она заполняла всё помещение — насколько хватало света, виднелась только эта стоячая, затхлая жижа. Феликс прошептал: — Что это? Хенджин посветил фонарём вглубь. И они увидели. Манекены. Они плавали в воде — десятки манекенов, человеческих фигур из пластика и дерева. Одни лежали на поверхности, другие торчали под углом, будто застряли в чём-то на дне, третьи сгрудились у стен, как толпа уродливых зрителей. Манекены были старыми. Очень старыми. Краска на лицах облупилась, придавая им выражение вечного ужаса. У некоторых не хватало рук или ног — конечности торчали в разные стороны, обнажая ржавый металлический каркас. Другие были погрызены — глубокие следы зубов на пластике, будто кто-то пытался их сожрать и бросил, поняв, что они несъедобны. На одном, который плавал лицом вверх, зияла огромная дыра в груди. Края дыры были оплавлены, будто туда стреляли из чего-то мощного. Феликс: — Их кто-то пытал. Манекенов. Хенджин повёл фонарём дальше: — Или тренировался на них. Тренировался убивать. Вода мерно покачивалась, манекены колыхались в такт, будто живые. Один из них, женская фигура в обрывках когда-то белого платья, медленно повернулась вокруг своей оси и уставилась на них пустыми глазницами. Феликс прошептал: — Жуткое зрелище. Хенджин: — Согласен. И в этот момент из глубины помещения донёсся звук. Утробное, низкое рычание. Оно шло откуда-то из-за колонн, которые торчали из воды в дальнем конце ангара. Рычание нарастало, переходило в ворчание, а потом в тот самый вой, от которого они убежали. Хенджин: — Оно здесь. Из-за колонны показалось существо. Оно двигалось медленно, осторожно, будто кралось. Сначала Феликс подумал, что это собака — крупная, овчарка или волкодав. Но когда существо вышло на свет фонаря, он понял, как ошибался. Шерсти не было. Вообще. Гладкая, серая кожа обтягивала неестественно длинные конечности — задние лапы были выгнуты, как у человека, присевшего на корточки. Морда... морда была собачьей, но пасть — человеческая. Губы, зубы, даже язык — всё человеческое, только увеличенное, искажённое, растянутое на зверином черепе. И глаза. Самые страшные — глаза. Человеческие, с радужкой и зрачком, смотрящие прямо на них с осмысленным, почти интеллектуальным выражением. Существо замерло, глядя на них. Из пасти вырвался новый звук — не рычание, а стон. Протяжный, жалобный, почти человеческий. Феликс выдохнул: — Твою мать. И побежал. Он не думал, не решал — ноги сами понесли его прочь. Страх затопил сознание, вытеснив всё остальное. Он слышал только собственное дыхание и плеск воды за спиной. Голос Хенджина догнал его уже в коридоре: — Феликс! Стой! Феликс обернулся — Хенджин стоял на пороге, направив фонарь вглубь ангара. Свет резал темноту, и в этом свете Феликс увидел, как существо дёрнулось, зажмурилось человеческими глазами, издало жалобный вой и скрылось за колонной, уходя куда-то в глубину помещения. Опуская фонарь, Хенджин сказал: — Оно убежало. Боится света. Феликс прислонился к стене, пытаясь отдышаться. Дрожь колотила всё тело: — Прости. Я просто... я не смог. Хенджин подошёл к нему: — Нормально. Ты не обучен такому. Я тоже чуть не побежал. Феликс: — Не похоже. Хенджин: — Я хорошо прячу страх. Феликс посмотрел на него. В полумраке коридора лицо Хенджина казалось спокойным, почти безмятежным. Но в глазах — Феликс успел заметить — плескалось то же, что чувствовал он сам. Только глубже, спрятаннее. Феликс спросил: — Что это было? Хенджин: — Не знаю. Результат экспериментов. Может, собака, в которую вживили человеческое. Или человек, в которого вживили собачье. Феликс: — Зачем? Хенджин покачал головой: — Затем, что могли. Затем, что искали идеального солдата. Пойдём. Надо закрыть дверь. Плотнее. Они вернулись к массивной створке и навалились на неё вдвоём. Дверь поддалась тяжело, с тем же душераздирающим скрипом, но наконец захлопнулась. Хенджин крутанул штурвал, задраивая гермозатвор. Феликс: — Не откроет? Хенджин: — Должно не открыть. Если только оно не поумнело настолько, чтобы крутить штурвал. Феликс представил, как человеческие глаза смотрят на механизм, соображают, прикидывают... И отогнал мысль: — Куда теперь? Хенджин посветил фонарём вдоль коридора. Он уходил дальше, в неизвестность, теряясь в темноте. Хенджин: — Только вперёд. Как всегда. Они пошли. Где-то позади, за герметичной дверью, плескалась вода с манекенами и бродило существо с человеческими глазами. Впереди ждала новая тьма. Феликс: — Хенджин, ты заметил? Хенджин: — Что? Феликс: — Оно не напало. Могло, но не напало. Просто смотрело. Хенджин: — Заметил. Феликс: — Почему? Хенджин помолчал, прежде чем ответить: — Может, оно ещё помнит, кем было. И боится людей. Или надеется, что мы поможем. Феликс: — Поможем? Чем? Хенджин посмотрел на него в полумраке: — Не знаю. Может, смертью. А может, просто взглядом. Феликс вспомнил глаза существа. Человеческие, страдающие, почти умоляющие: — Это хуже, чем если бы оно напало. Хенджин: — Что? Феликс: — Понимать, что оно там, внутри, ещё есть. Что оно осознаёт, во что превратилось. И не может ничего изменить. Хенджин не ответил. Только сжал его руку чуть крепче — и они пошли дальше. В темноту, в неизвестность, в новый ужас. Но вместе.