Silver Lining

Бакуго приводит его в небольшое заведение всего в квартале от дома, куда он любит заходить всякий раз, когда ему нужно выпить и отдохнуть в приятной обстановке, чтобы отвлечься от повседневной жизни. The Bomb Squad – что-то среднее между клубом и баром; здесь есть сцена, на которой время от времени выступают группы, пространство перед ней организовано под импровизированный танцпол. На заднем плане всегда играет музыка. Тут и там несколько диванчиков и столиков, все они заняты к приходу Бакуго и Тодороки. Заведение почти заполнено, хотя не критично, и им удается найти два места на табуретах перед баром. Бакуго лишь подает знак бармену, поднимая два пальца. Тот кивает, узнавая его по предыдущим визитам, и уже направляется за двумя бокалами для него и Тодороки. Между ними повисает неловкое молчание. Бакуго несколько раз открывает рот, а затем сдаётся и делает глоток, чувствуя, как вкус водки обжигает горло. Тодороки следует его примеру и тут же давится, кашляя, а на глаза наворачиваются слёзы. Может быть, это из-за того, что напряжение внезапно спало, но Бакуго не может сдержать взрыв смеха, сотрясающий тело, когда он видит, как Тодороки хватается за стойку и смотрит на свой бокал, словно на личное оскорбление. — Что это? — Это ещё одно, что ты упускал, — удается произнести Бакуго между приступами смеха. — Гадость какая, — Тодороки отодвигает бокал и поджимает губы. — Дело не во вкусе. Но, с другой стороны, я даже не знаю, могут ли ангелы напиваться. Могут? — Понятия не имею. И я не уверен, что хочу выяснять. — Скучно с тобой. — Бакуго делает ещё один глоток. После этого разговаривать с Тодороки становится легче, хотя никто из них не упоминает о внезапной перемене в поведении Бакуго. Это то, что рано или поздно начнет терзать, и Бакуго сам понимает. Однако прямо сейчас он просто хочет выбросить всё, что беспокоит, в окно и немного повеселиться. “К черту всё это", — думает Бакуго, через время увлекая Тодороки на танцпол. Он не самый лучший танцор, но, оказывается, Тодороки тоже не лучший, даже если ему все еще удается выглядеть грациозно, когда он спотыкается в своих попытках скопировать то, что делают другие люди. Бакуго уверен, что его ангельский облик напрямую связан с этим. К тому времени, как они возвращаются к бару, Бакуго уже начинает потеть, и на губах Тодороки появляется редкая улыбка, а щеки раскраснелись. Бакуго ничего так сильно не хочет, как поцеловать его. Он останавливает себя, чтобы не наделать глупостей, и встает, словно обжегшись. — Туалет, — бормочет он в качестве объяснения, стараясь идти не слишком быстро. Он проводит там больше времени, чем нужно, ополаскивая лицо холодной водой и пытаясь успокоиться. Наконец, когда ему становится невыносимо больше смотреть в зеркало, он делает глубокий вдох и возвращается в хаос клуба, жалея, что не может справиться со своими чувствами. Становится ясно, что его желанию не суждено сбыться, когда он видит, что место рядом с Тодороки занято, а мужчина, который в данный момент занимает его, наклоняется, его губы слишком близко к уху Тодороки, а одна из его рук медленно опускается на бедро. Тодороки, кажется, застыл на месте, растерянные глаза обшаривают толпу, прежде чем, наконец, находят Бакуго. Неприятное чувство закипает у Бакуго под кожей, когда он, расталкивая всех, направляется к парочке. — Отвали от него на хер, или пришибу, ублюдок, — шипит он, не утруждая себя оценкой силы, хватает мужчину за запястье, стягивает его со стула и уводит подальше от Тодороки. — Какого черта, мужик? Я только что мило беседовал с красавчиком. Разве мама не говорила тебе, что перебивать людей, когда они разговаривают, невежливо? Мужчина расплывается в тошнотворной улыбке, и если Бакуго и не был достаточно зол до этого, то теперь он точно разозлился. — Я сказал: отвали. На. Хер, — говорит он сквозь стиснутые зубы, крепче сжимая запястье мужчины в качестве предупреждения. — Может, я не хочу. Бакуго едва успевает поднять вторую руку, когда мужчина замахивается на него свободной рукой. Он слышит крики людей, блокируя удар, адреналин бурлит, но прежде чем он успевает что-либо сделать, мужчину вырывают из его хватки. Бакуго поднимает глаза и видит, как охранник тащит его прочь. Глаза мужчины выпучены от едва сдерживаемой ярости, голос звучит громко, перекрывая шум, и он кричит: — Я буду ждать на улице, ублюдок! Я забью тебя до смерти, а потом мы с красавчиком сможем хорошенько поговорить! Бакуго рычит, испытывая искушение броситься за ним, но чья-то рука останавливает его, и он оборачивается. Позади него обеспокоенный Тодороки. — Ты в порядке? — Конечно, я в порядке, — фыркает Бакуго, занимая освободившееся место рядом с ним. — Ну и глупо было всё. — Заткнись. Тот ненормальный хрен лапал тебя своими отвратительными ручищами. — Только когда глаза Тодороки расширяются, Бакуго осознает, что он сказал. — В следующий раз не стой столбом, как чертова кукла, идиот, или я не стану тебе помогать. — Добавляет он, надеясь, что Тодороки не заметил, как горят его щеки. — Извини, — в тоне Тодороки больше удивления. После этого они ненадолго задерживаются в клубе, их веселый настрой несколько портится. Однако к тому времени, как они уходят, Бакуго почти забывает о мужчине и его обещании, так как охранник увел его. Они отошли всего на пару шагов от клуба, когда из темного переулка слева на них кто-то надвигается. Бакуго успел заметить только блеск металла, прежде чем Тодороки оттолкает его, и он заваливается на бок. Когда он поднимает взгляд, Тодороки борется с тем самым мужчиной. У него нож в правой руке. Даже в тусклом свете уличных фонарей Бакуго может разглядеть, как на лезвии блестит кровь. Бакуго встает в момент, когда Тодороки удается выбить нож из рук мужчины, лезвие с металлическим звоном отлетает далеко в сторону. Внезапно оказавшись в меньшинстве и без оружия, мужчина, похоже, струсил, вырвался из рук Тодороки только для того, чтобы исчезнуть в переулке, из которого вышел. — Чертов трус, — выплевывает Бакуго, когда звук шагов затихает. — Это судьба снова дергает за ниточки. В его голосе слышится болезненное напряжение, и Бакуго быстро поворачивается к нему, замечая, что его рубашка порвана на левом боку в том месте, куда ранил нож. Немного крови просачивается сквозь ткань и окрашивает её. — Какого хрена ты выскочил вообще? Я могу постоять за себя, ты, идиота кусок, — Бакуго протягивает руку к рубашке Тодороки, чтобы получше рассмотреть рану. — Это всего лишь царапина, Кацуки, — Тодороки делает шаг назад, жестом приглашая вернуться домой. — Кроме того, я твой ангел-хранитель. Ты уже должен привыкнуть, что я тебя спасаю. Бакуго фыркает, опускает руку, воздерживаясь от замечания, что Тодороки никогда раньше не получал травм, спасая его. Они идут молча, но едва доходят до улицы, на которой находится дом, как небо прорезает внезапная вспышка, раздается громкий хлопок, а через мгновение начинается ливень. — Да вы должно быть издеваетесь надо мной? — Бакуго перекрикивает шум дождя, когда они несутся сквозь ливень. К тому времени, как они добираются до дома, оба промокли до нитки и тяжело дышат от бега. Бакуго пытается вызвать лифт, но обнаруживает, что электричество отключено; он проклинает судьбу и Небеса за то, что они такие ебанутые придурки. Приходится подниматься по лестнице на пятый этаж. — Что, оно, блядь, пыталось поразить меня молнией или типа того? — рычит Бакуго, отпирая дверь. — Я бы не удивился, — Тодороки отжимает волосы, с которых капает вода. — Хорош заливать мою квартиру, — шипит Бакуго, несмотря на то, что сам частично заливает полы. — Переоденься во что-нибудь сухое. Только рубашку сними, нужно обработать порез. — Я же говорил, не умру от этого. — Разве похоже, что мне не всё равно? — На самом деле, ему не всё равно, но Тодороки необязательно это знать. — Я не позволю тебе залить кровью всю квартиру. Иди уже переодевайся. Тодороки бормочет что-то похожее на согласие, прежде чем уйти в комнату. Бакуго делает то же самое, оставляя мокрую одежду на полу в ванной, затем надевает спортивные штаны и старую футболку. Достаёт из шкафчика аптечку первой помощи. Раздаётся стук в дверь, и Тодороки тихо входит в комнату, одетый лишь в спортивные штаны, которые сидят на бедрах слишком низко. Бакуго сглатывает, окидывая взглядом обнаженную грудь Тодороки, прежде чем покачать головой. Он должен сосредоточиться на деле: обработать порез, который проходит по левой стороне груди назад на спину. Верно. Бакуго кладет аптечку на кровать и жестом зовёт Тодороки сесть. Ангел колеблется, после опускается на середину кровати, а Бакуго усаживается перед ним на колени. Матрас прогибается под их весом. — Погоди, — говорит Тодороки, и через секунду появляется серебряная вспышка. Крылья расправляются за спиной, добавляя сияние к лунному свету, льющемуся из окна. Бакуго мысленно чертыхается. Крылья, возможно, и помогают Тодороки сохранять равновесие, но Бакуго приходится заставлять себя отвести взгляд, открывая аптечку с гораздо большей концентрацией, чем необходимо. — Умеешь ли ты, ну, не знаю, учуять несчастный случай? — пытается он отвлечься и берёт влажную марлю, чтобы вытереть кровь с кожи Тодороки. Ему приходится придвинуться ближе, положив руку на обнаженное плечо Тодороки, чтобы удержаться в вертикальном положении. Он сглатывает, чувствуя, как жар пробегает по телу. Сосредоточиться на текущей задаче становится всё труднее. — Хотелось бы уметь, — Тодороки морщится, когда Бакуго проходится по ране, а крылья трепещут за спиной. — Быть ангелом-хранителем... не так просто, как ты думаешь. — А каково это им быть? Самое время объяснить. — На самом деле, наша работа довольно проста, — говорит Тодороки. — Мы можем вдохновлять художника, у которого возникли проблемы. Или писателя, который борется со своим романом. Мы можем мотивировать человека продолжать идти к своей цели, посылать ему хорошие сны, когда он чувствует себя подавленным, заставлять… — Погоди минутку. Сны? — Бакуго, который только что закончил обрабатывать рану Тодороки, застыл, пока в его голове прокручивались сны, которые мучили его в течение нескольких недель. — Значит ли это, что ты заставлял меня видеть эти чертовы сны!? Я прикончу тебя. Несмотря на обвиняющий взгляд Бакуго, на лице Тодороки появляется замешательство. — Какие сны? Бакуго пытается найти на лице Тодороки признаки лжи, но ангел абсолютно честен. Ну пиздец. Бакуго задается вопросом, не происки ли это судьбы, потому что он почти уверен, что умрет от стыда. — Ничего такого, сказанул лишнего, — бормочет он, проклиная свои щеки за то, что те горят. — Ну вот, с раной всё в порядке. Я, эм, пойду, мне надо кое-что сделать. Он начинает отодвигаться, но рука на запястье останавливает его, и у Бакуго перехватывает дыхание от сильной хватки, что тянет его назад, выводя из равновесия. Тодороки никак не мог пропустить звук, что сорвался с губ Бакуго, когда он резко подался вперёд и врезался в обнаженную грудь ангела. Его нога рефлекторно дернулась, чтобы Бакуго не упал лицом в кровать, и задела промежность Тодороки и вызвало вспышку удовольствия в теле. Бакуго заворожен тем, как округляются глаза Тодороки, расширяются зрачки и лёгкий румянец заливает щеки. — Что за сны, Кацуки? На фоне шума дождя за окном, голос Тодороки кажется тише, чем обычно, и Бакуго приходится сдерживать стон от того, как он произносит его имя. Взгляд невольно падает на приоткрытые губы Тодороки. Он остро ощущает, как пальцы Тодороки всё ещё сжимают его запястье, обжигая кожу. Так близко. — Сны, похожие на... — Бакуго вздрагивает, удивляясь, что у него пересохло во рту и стало трудно говорить. — Похожие на это. Он прижимается к губам Тодороки, сначала неуверенно, давая тому возможность оттолкнуть. Но этого не происходит. Вместо этого Тодороки с чмоком отодвигается, его пальцы разжимаются и он хватается за футболку Бакуго. Его губы сладки на вкус, и осознание, что это не просто очередной сон, поражает Бакуго так же неожиданно, как и шторм; Тодороки ощущается настоящим, таким, каким никогда не был в его фантазиях. Когда Бакуго отстраняется, их дыхание становится неровным. Тодороки наблюдает за ним из-под полуприкрытых век. — Другие такие же, как... Бакуго вздрагивает. Он медленно поднимает руку, не отрывая взгляда от лица Тодороки, и останавливается на волосок от того, чтобы коснуться правого крыла. Безмолвный вопрос. Губы Тодороки снова приоткрываются, и он кивает, призывая Бакуго продолжать. Жар в его глазах виден даже в едва освещенной комнате. Лунный свет, проникающий через окно, окутывает его неземным сиянием, и Бакуго сглатывает, прежде чем осторожно провести пальцами по перьям Тодороки, поеживаясь от их мягкости. Бакуго не думает, что когда-нибудь сможет забыть, как Тодороки запрокидывает голову, закрывает глаза, выгибает спину, а крылья сильнее прижимаются к его ладони. Не думает, что сможет забыть звук, что срывается с губ ангела: долгий, протяжный стон, который отдается прямо в члене Бакуго. — Блядь, — Бакуго быстро теряет самообладание. Он сильнее впивается пальцами в крыло Тодороки, протягивая руку, чтобы сделать то же самое левой. Тодороки стонет, прижимаясь к ноге Бакуго. Его твердость невозможно не заметить. Бакуго задыхается от трения, уткнувшись лицом в изгиб шеи Тодороки, дыхание вырывается с хрипом. — Они такие чувствительные, Шото, черт возьми. Бакуго не понимает, связано ли это как-то именно с этим ангелом-хранителем. Может быть, есть какая-то связь между ним и Тодороки, что-то, что усиливает все чувства. Он ощущает каждую точку соприкосновения их тел, жар, обжигающий кожу. Всё, что он понимает: ему нужно больше. Он ищет губы Тодороки, маневрируя так, чтобы раздвинуть его ноги. Они целуются медленно и страстно, пальцы Тодороки зарываются в волосы Бакуго. Его хватка нежна, но крепка, и по какой-то причине поцелуй кажется более интимным, чем всё, что было до этого. По спине Бакуго пробегает дрожь, он крепче сжимает Тодороки и притягивает его к себе, с его губ срывается стон, когда их члены трутся друг о друга через одежду. Это намного, намного лучше, чем он мечтал. Тодороки наклоняется, чтобы прильнуть к шее Бакуго. Руки того рефлекторно сжимают крылья, на что Тодороки впивается зубами в шею, ногти царапают кожу головы Бакуго и с силой тянут за волосы. Удивленный вздох слетает с губ Бакуго, и Тодороки тут же вскидывает голову, широко раскрыв глаза в извинении. — Тебе было больно?.. — Сделай так ещё раз, — хрипит Бакуго. Он едва может мыслить здраво. Ощущение рук Тодороки, тепло его кожи, звук его голоса – всё едва удерживает его на грани. Но этого всё равно недостаточно. — Блядь, Шото, сделай так ещё раз, пожалуйста. Бакуго никогда раньше не умолял и даже не думал, что будет так делать. Но когда Тодороки снова тянет его за волосы, с достаточной силой, чтобы вызвать восхитительное покалывание, заставляющее бедра выгибаться вперед в отчаянной потребности в трении, Бакуго понимает, что ему наплевать, ибо это лучшее, что он когда-либо испытывал. Он бы умолял снова и снова. Только чтобы иметь возможность вечно чувствовать, как Тодороки прикасается к нему. Звук их дыхания не слышен за шумом дождя. Их стоны не слышны за беспорядочными поцелуями, когда они прижимаются друг к другу. Бакуго отпускает крылья Тодороки, и стон у того уже готов сорваться с губ, как Бакуго сам срывает с себя футболку и штаны, призывая Тодороки сделать то же самое. Прижимаясь кожей к коже, до Бакуго доходит, что он может кончить прямо сейчас. — С тобой так хорошо, — выдыхает он, одной рукой зарываясь в перья Тодороки, а другой сжимая их члены и начиная двигать ими. Он не может оторвать глаз от раскрасневшегося лица Тодороки, не может перестать думать, как чертовски великолепно он выглядит, разваливаясь на части с именем Бакуго на устах. — Я думал об этом. О тебе, — продолжает Бакуго. — О том, как трахал тебя. Заставляя выкрикивать моё имя. Интересно, смогу ли я заставить тебя кончить именно от этого? — Он прижимает ладонь к левому крылу Тодороки, в том месте, где оно переходит в спину. Проводит рукой вверх, останавливаясь, чтобы потереть несколько перьев большим пальцем. Стон Тодороки больше похож на рыдание, его глаза закрываются, он крепко сжимает плечи Бакуго. — Держу пари, я мог бы, и ты бы выглядел охуенно. Тодороки вцепляется за руку Бакуго, в его движениях ясно читается отчаяние. Бакуго может сказать, что он вот-вот кончит. И это прекрасно, потому что он тоже чертовски близко. — Не могу выбросить тебя из головы. Тодороки на секунду напрягается, а затем кончает, выкрикивая имя Бакуго. Тот изливается ему на руку, крылья раскрываются и отбрасывают мерцающий серебряный свет. Бакуго не может оторвать глаз от выражения удовольствия на лице Тодороки. Отныне оно запечатлено в памяти. Тело дрожит и немеет от оргазма. Они оба тяжело дышат, глаза полуоткрыты и устремлены друг на друга. Бакуго прижимается лбом к Тодороки, изо всех сил стараясь удержаться в вертикальном положении. Тодороки двигается так, что его руки обхватывают Бакуго за шею, пальцы одной руки вплетаются в волосы. Через время Тодороки касается щеки Бакуго легким, как перышко, прикосновением, а затем их губы сливаются в нежном поцелуе, от которого сердце Бакуго снова начинает биться быстрее, но уже по другой причине. Когда они отстраняются, Тодороки тихо смеется, и Бакуго хмурится, пытаясь понять причину. — Ты чего смеешься? — Не знаю, — Тодороки качает головой, всё ещё улыбаясь. — Это всё... так неожиданно. Губы Бакуго непроизвольно растягиваются в улыбке. Он не имеет понятия, как справиться с приятным чувством, возникающим при виде улыбки Тодороки, поэтому просто склоняет голову и тянется за сброшенной футболкой, чтобы вытереть сперму с рук и их животов. — Тебе повезло, что ты не запачкал бинты, — говорит он. Он хочет, чтобы прозвучало раздраженно, но выходит не так язвительно. — Я точно не буду снова тебя перевязывать. — Я? Может быть ты? Знаешь, Кацуки, я был не единственным, кто всё запачкал, — тон Тодороки дразнящий, в его голосе ещё слышится смех. Он выглядит самодовольным, чертов ублюдок. — Я... знаешь что, просто заткнись, — бормочет Бакуго, отбрасывая футболку в сторону и падая на кровать, жестом предлагая Тодороки последовать примеру. На несколько мгновений воцаряется тишина, нарушаемая только продолжающейся грозой снаружи и редкими вспышками молний, проникающими в окно и отражающимися от перьев Тодороки. Он лежит на животе, его руки покоятся на груди Бакуго, их ноги переплетены. Крылья Тодороки окутывают их тела почти как одеяло, время от времени мягко касаясь кожи. Бакуго не может не думать, что это приятно. Даже приятнее, чем секс, если быть честным до конца. Он рассеянно проводит пальцами по волосам Тодороки, от приятной усталости у него тяжелеют веки. Он почти засыпает, когда Тодороки говорит. — Итак, о снах... — начинает он. — Заткнись, — обрывает его Бакуго. Хотя он и не может жаловаться, к чему привёл разговор о снах, ему всё равно чертовски неловко; пусть Тодороки не портит прекрасный момент. — Ты не имеешь права дразнить меня после того, что только что произошло. — Нет, дело не в этом, — Тодороки издаёт короткий смешок, но затем выражение лица становится серьёзным. Он колеблется, прежде чем спросить: — Это из-за них ты ведёшь себя так холодно? Из всего того, что Бакуго ожидал услышать от Тодороки, это определенно не входило в их число. Он не ожидал, что в голосе ангела прозвучит обида. Это первый раз, когда Бакуго на самом деле задумывается, что Тодороки может быть небезразлична дистанция, которую он установил между ними. Это заставляет его чувствовать себя дерьмово. — Наверное... да, можно и так сказать, — признаёт он. Были и другие моменты, что выходили за рамки, но Бакуго чувствует, что не стоит затрагивать их сейчас. — Но ты мог бы что-нибудь сказать. Об... Я не знаю, просто что-нибудь. Откуда мне было знать, что ты просто чувствуешь себя обязанным следовать за мной повсюду? — Разве я выглядел обязанным? — Я не мог сказать, я, черт возьми, не умею читать мысли! — Ну, теперь ты знаешь, — говорит Тодороки. В его словах звучит скрытый вопрос. Бакуго не уверен, что Тодороки хочет услышать от него. Что он перестанет избегать его? Это и так очевидно, учитывая все обстоятельства. Поэтому он продолжает гладить волосы Тодороки: — Да. Я знаю. Они снова погружаются в молчание. Бакуго больше не хочется спать; он не может перестать прокручивать в голове события последних нескольких часов, пытаясь понять, о чем на самом деле думает Тодороки. Ангел тоже, кажется, погружен в свои мысли, его волосы падают на глаза, он чертит какие-то фигуры на груди Бакуго. У Бакуго пальцы чешутся смахнуть пряди. Он думает, как бы Тодороки отреагировал на это. — Знаешь, судьба будет продолжать пытаться убить тебя, — Тодороки снова нарушает молчание, его взгляд прикован к движению собственных пальцев. — К чёрту судьбу, — ухмыляется Бакуго, когда Тодороки поднимает на него взгляд. — Я же выжил до сих пор, не так ли? — Да, благодаря мне. — Ну, ты планируешь сваливать куда-то? Несмотря на то, что тон Бакуго поддразнивающий, в нем чувствуется напряжение. Ему неприятно признавать, но даже после всего, о чем они говорили, после всего, что произошло, он боится ответа Тодороки. Тодороки подпирает подбородок рукой, покусывает нижнюю губу, прежде чем спросить: — Помнишь, ты спрашивал о моем шраме? Бакуго кивает. Отказ Тодороки отвечать на вопрос подействовал ему на нервы и заставил его потратить много часов на размышления об этом; было бы сложно забыть. — Я сказал тебе, что меня выгнали, потому что я спас тебя. Это правда, но не вся. Я нарушил ещё одно правило, за которое и получил этот шрам в наказание перед тем, как меня выгнали. Бакуго не сводит глаз с лица Тодороки и спрашивает: — Что это было за правило? Выражение лица Тодороки смягчается, уголки губ приподнимаются. — Я влюбился в человека. Бакуго застывает, внезапно почувствовав, что его грудь наполнилась льдом. Он с трудом сдерживает желание закричать, не зная, что и думать после услышанного. Их положение внезапно кажется слишком удушающим. Тодороки, должно быть, заметил перемену в его поведении, потому что его глаза округляются и он смеётся: — Я влюбился в тебя, Кацуки, — говорит он таким тоном, что это должно было быть очевидно. — Однажды ты спросил меня, почему я спас тебя, и вот ответ. Итак, ты хочешь знать, планирую ли я куда-то сваливать? На самом деле вопрос к тебе. Волна облегчения, накрывающая Бакуго, удивляет своей силой, за мгновение до того, как он осознает всю важность того, что только что сказал Тодороки. Он открывает рот, но не издает ни звука; в горле у него комок, и он задается вопросом, когда это он стал таким чертовски сентиментальным. Он смотрит на Тодороки и уже знает ответ на вопрос. — Я... — начинает он. Тодороки напрягается, наблюдая за реакцией на его лице, но Бакуго поднимает руку и касается его щеки, наслаждаясь теплом и правильностью того, что Тодороки находится в его объятиях. Ему ещё предстоит разобраться в хаосе эмоций, бушующих в груди. И, возможно, он пока не может дать им правильного названия, но в одном он уверен, и он шепчет это в губы Тодороки, за мгновение до того, как запечатлеть слова в поцелуе: — Я хочу, чтобы ты остался.