Под тлеющим небом

Было уже далеко за полночь, когда Шейн постучал в дверь родительского дома. Особняк стоял у подножия холма под раскидистыми ветвями старого клёна. Холландеры переехали в Бикон-Хилл в шестнадцатом году, перекупив дом практически за бесценок у семьи разорившегося во время паники брокера. Настоящий социальный прорыв для быстро богатевшего промышленника, его «экзотической» жены и чуть менее «экзотического» сына. Район был престижный и очень традиционный, здесь жили семьи, чьи фамилии находились в городских хрониках ещё со времён Войны за независимость. Шестилетний Шейн помнил, сколько сил мать вложила в этот переезд. Как она лично выбирала мебель, как следила за ремонтом, как набирала прислугу, как заставляла Дэвида дружить с нужными соседями и вступать в нужные клубы. Казалось, с того самого времени жизнь для Юны превратилась в бесконечную шахматную партию. Дверь открыла экономка, миссис О’Брайен, пожилая, скукоженная как изюм женщина. Она работала у Холландеров ещё до их переезда и была одной из немногих, кто прошёл с семьёй весь путь. – Простите, миссис О’Брайен, – виновато произнёс Шейн, – я не хотел никого будить. Просто переночую в своей старой комнате, если можно. Больше всего Шейн мечтал о тёплой ванне. К тому же, после всего, что произошло этой ночью, ему необходимо было привести себя в порядок. Он собирался вернуться к себе, но выяснилось, что вместе с ключами от паккарда Шейн отдал Розанову и ключи от своей квартиры. Вряд ли тот знал адрес, но сама мысль, что кто-то посторонний может иметь доступ к его жилищу, была невероятно неприятной. Экономка тяжело вздохнула. – Никого вы не разбудили. Миссис Холландер до сих пор не ложилась. Мы уже третий час составляем меню к воскресному приёму. Идите поздоровайтесь, а я пока застелю вам постель. Вообще-то, Шейн планировал тихо проскользнуть наверх и затаиться в своей комнате до утра, но теперь это уже не представлялось возможным. Экономка начала подниматься по лестнице, и вдруг его осенило: – Миссис О’Брайен? Она обернулась, вцепившись своей морщинистой рукой в перила. – Да?   – Вы же ирландка, верно? – Из Корка, сэр, – с гордостью ответила женщина. – Последний раз я видела родную землю тридцать лет назад. – Вы хорошо знаете ирландскую общину здесь, в Бостоне? Слышали что-нибудь о некоем О’Нилле? Губы миссис О’Брайен сжались в тонкую линию, отчего морщины вокруг её рта стали ещё глубже. Она явно слышала это имя. – В любом стаде найдутся паршивые овцы, – вот и всё, что она сказала.

***

Большой стол в гостиной был завален бумагами, какими-то образцами тканей, открытками и конвертами. Уютно горел камин, в воздухе витал запах лаванды и, хоть стрелки часов подползали к часу ночи, свежезаваренного зелёного чая. Юна всегда покупала этот чай у выходцев из Кантона, в Чайна-тауне. Бодрил лучше любого кофе. – Шейн? – Юна отложила карточку, которую держала в руках, и удивлённо посмотрела на сына. – Здравствуй, мама. Я… засиделся сегодня в конторе, потом понял, что где-то потерял ключи от квартиры. Извини, что мешаю. – Ничего страшного, милый, садись. – Шейн послушно опустился в кресло напротив. – Подожди минутку. Юна вышла из гостиной. Шейн взял оставленную карточку. На плотном картоне цвета слоновой кости каллиграфическом почерком Юны было выведено: «Миссис Дэвид Холландер имеет честь пригласить...». Нашёл список гостей. Деловые партнёры отца, члены городского совета, федеральный судья. Да, неплохо для воскресного приёма. Вот она – хватка Юны Холландер. Всё же, его мама была удивительной женщиной. Иногда Шейн думал, родись она в другом месте и в другое время, вместо отца заводом бы управляла она. А может, не только заводом. Юна вернулась с фарфоровой чашкой и новым чайником. – Это ромашка и мелисса, поможет расслабиться. – Спасибо. – Завтра обязательно свяжись со своим лэндлордом. Вдруг ключи выкрали, чтобы ограбить квартиру. Замки нужно поменять в любом случае. А пока поживи с нами. Шейн не стал спорить и перевёл тему: – Почему ты до сих пор не спишь? – Ещё осталась работа. В этом они были похожи. Оба могли сидеть над делом до полного изнеможения, пока не будет сделано всё, что сделано быть должно. Юна подождала, пока он сделает глоток. – Что с твоей губой? Шейн дотронулся до лица. Он кое-как смыл с себя кровь в умывальной комнате, но на коже уже расцвёл синяк. – Споткнулся об ящик. Юна смерила его столь внимательным взглядом, что Шейн засомневался, а поверила ли она ему. – На заводе всегда нужно быть осторожным, милый, даже если не работаешь в цеху. – Как же она была права. – Везде обрезки и прочий мусор, шею на раз-два свернуть. Шейн кивнул и, чтобы окончательно увести разговор в сторону, потянулся к стопке листов на краю стола. – Миссис О’Брайен сказала, ты готовишь приём? – Ужин в честь дня всех святых. – Большая компания намечается. Харрисон, федеральный судья, ест только говядину, не сажать рядом с Коллинзами, в прошлом году чуть не подрались из-за акта исключения. – прочёл Шейн вслух и недоверчиво покосился на мать. – Это же он выступал за ужесточение квот? – Да. Акт об исключении китайцев, первый в американской истории закон, который запрещал въезд целой нации, приняли задолго до рождения Шейна, ещё в восемьдесят втором. А вот акт об иммиграции, вводивший квоты, – сколько человек из какой страны может въехать в Америку за год, – не так давно, всего девять лет назад. Для выходцев из Европы квоты были щедрыми, для всех остальных – нет. А для выходцев из Азии и вовсе сводились к нулю, в том числе из Японии. «Расово нежелательные граждане», так говорил один преподаватель в университете. «Жёлтая опасность». Шейн невольно вспомнил о «красной сволочи». – Зачем его вообще приглашать? – Перечитай первую строчку. – Только потому что он федеральный судья? – Такими людьми не разбрасываются, Шейн. – Но его взгляды… – Его взгляды останутся при нём независимо от того, пригласим мы его или нет. В нашем мире часто приходится уживаться с теми, кого в другое время ты бы даже не пустил на порог. Харрисон – меньшее зло. Он громкий, грубый, но предсказуемый. С ним можно договориться. А вот если мы его не пригласим, он может решить, что мы брезгуем его обществом. – Что не далеко от истины. Юна снисходительно улыбнулась. – Японцы говорят: «малые рыбки теснятся там, где большие». Как думаешь, почему? Шейну совсем не хотелось вдаваться в философские рассуждения. Голова гудела, веки тяжелели, и единственное, о чём он мечтал – сбежать от реальности в безмятежном сне. Но Юна ждала ответа. – Потому что легче укрыться от хищников. – Именно так. Или, если повезёт, доесть то, что останется от трапезы, – она взяла карточку судьи, повертела её в пальцах и аккуратно положила обратно в стопку, – Харрисон может считать себя акулой, но в море всегда найдётся рыба покрупнее. Рано или поздно она придёт. Огонь в камине осел, из-под решётки виднелись тёмно-красные угли с тонкой серой плёнкой пепла поверх. Изредка в углах вспыхивали маленькие язычки пламени, на секунду, не дольше, и тут же гасли. Шейн поднялся, взял с каминной полки два полена и уложил их на тлеющую массу. Затем кочергой пошевелил угли, те отозвались рассыпавшимся снопом мелких искр. Из глубины снова потянуло жаром. Малые рыбки теснятся там, где большие… Мысль эта, простая и, казалось, очевидная, вдруг зазвучала иначе. – Уже поздно. Я пойду спать, если ты не возражаешь. – Конечно. Иди отдыхай. Поцеловав мать в щёку, Шейн пожелал ей спокойной ночи и вышел в коридор. Несмотря на усталость, в мыслях воцарилась предельная ясность.

***

Не прошло и минуты после гудка, возвестившего об окончании смены, как боковая дверь цеха распахнулась, и улица, до того тихая, наполнилась голосами и увесистыми шагами, вразнобой колошматившими по мостовой. Рабочие держались кучками, громко гоготали, перебрасываясь крепкими словечками. Многие курили. – Да говорю тебе, он брешет! – выкрикнул один из парней. – Сам ты брешешь! – отозвался другой. – Ты бы нихера не поднял. – Поднял бы! – Ты и титьку-то не подымешь! Вся компашка залилась смехом. Розанов шёл чуть сбоку, но рассмеялся вместе со всеми. Ему протянули пачку, он взял папиросу, прикурил от чиркнувшей спички, кивнул на какое-то замечание, брошенное через плечо. Всё это Шейн наблюдал из приткнувшейся у обочины машины. Целёхонький паккард он нашёл сегодня утром на привычном месте возле завода, где Шейн всегда парковал его. Покрышки целы, колёса на месте. Связка ключей лежала в бардачке, там же и ключ от квартиры. Шейн опустил стекло и крикнул так, чтобы было слышно среди общего гама: – Розанов! – Сразу несколько голов повернулось в его сторону. Илья тоже обернулся. Увидев Шейна, он, засунув руки в карманы брюк, не спеша подошёл к нему. – Садись. Нужно поговорить. Розанов облокотился на дверцу и просунул голову внутрь. Взгляд его оценивающе и с некоторым любопытством скользнул по приборной панели, по бархатной обивке, будто он видел такой салон впервые в жизни. Будто это не он пригнал паккард сюда. – Ты собираешь меня убить? – Может быть. Залезай. Илья хмыкнул и уселся на пассажирское сиденье. В салоне сразу стало как-то тесно. Краем глаза Шейн заметил, что двое рабочих так и остались стоять, глядя в их сторону. Какое-то время они ехали в неловкой тишине. Розанов не выкинул папиросу и сидел развернувшись к опущенному стеклу. Вечерний, но ещё не стемневший Бостон проплывал мимо. Дым вытекал из пальцев Розанова, сначала устремляясь наружу, а затем, подхваченный встречным потоком воздуха, возвращался внутрь, распыляясь в салоне лёгкой сизой пеленой. Шейн поморщился. Он же весь провоняет. – Выбрось. Издав показательно-раздражённый вздох, Илья разжал пальцы. Лишившись курева, он сел ровнее и принялся барабанить по сиденью. – Паккард двенадцатой модели, а? – Да. – А цвет? Это что за оттенок? Не чёрный и не синий. Какой-то особенный? – Темно-вишнёвый, – ответил Шейн сквозь зубы. – «Бургунди». – Дорогой, наверное. И краска, и сама машина. Сколько, если не секрет? Тысяч двенадцать? – Четырнадцать. Илья присвистнул. Пальцы его продолжали выбивать приставучий ритм. – И тормоза хорошие. Как он в дождь? Не юзит? – Розанов, – Шейн резко выкрутил руль, объезжая выбоину. – Я позвал тебя не для того, чтобы обсуждать автомобили. Илья вскинул обе руки, словно сдающийся солдат. – Так, а для чего, Холландер? Ты же молчишь! Я не знаю, куда ты меня везёшь. Мне страшно и скучно. – Страшно? – Шейн не удержался и посмотрел на него. – А что, нет? – Розанов повернул к нему голову. – Кто знает, что от тебя ожидать. Ты у нас, выходит, мистер непредсказуемость. Илья слегка приподнял брови, и это движение вышло настолько нарочитым, что не осталось сомнений: он издевается. Слава богу, в конце улицы показались стены многоквартирного дома. Ещё пара минут в закрытом пространстве с этим человеком, и Шейн, наверное, сам бы выпрыгнул из машины на ходу. – Приехали. – Куда это? Ты здесь живёшь? Шейн открыл дверцу. – Да. В отличие от почти столетнего особняка на Бикон-Хилл, это здание возвели всего пять лет назад, на самой волне строительного бума конца двадцатых. Двенадцатиэтажная башня из стекла и стали. Из верхних квартир открывался вид на залив. Поэтому Шейн и выбрал этот дом и этот район: всё здесь дышало новизной и стремлением вперёд, оставляя чопорный старый Бостон далеко внизу. Шейн отпер дверь в фойе, и ещё одну дверь к лифту и лестнице. Лифт напоминал клетку, с решётчатой дверью, которую нужно было задвигать вручную, и Шейн не любил им пользоваться. К тому же, там едва хватало места одному, что и говорить о том, чтобы втиснуться вместе с Ильёй. Шейну придётся буквально впечататься ему в грудь. Он пошёл к лестнице. – Седьмой этаж. Илья за ним. Их шаги гулко отдавались в пустом подъезде и множились эхом. На четвёртом пролёте Илья спросил: – Ты не боишься? – Чего? – Высоты. Седьмой этаж. Если случится пожар, не выпрыгнешь. – Я не боюсь высоты. – А пожара? Шейн промолчал. На самом деле, он никогда об этом не думал. Его квартира была последней, у самого окна в конце коридора. Илья переступил порог следом за ним, изумлённо оглядываясь. Просторная гостиная с высокими окнами выходила на запад. В это время дня солнце уже садилось, и последние его лучи проникали в комнату, ложась на паркет из тёмного дуба широкими полосами. Мебель осталась от предыдущего хозяина, квартиру сдавали уже обставленной, и Шейн не стал ничего менять. Его вещей здесь было мало: одежда, да книги. А, и картина. Небольшой акварельный этюд, купленный им в Нью-Йорке на ярмарке. Самолёт в небе, снизу, в ракурсе, который бывает, когда задираешь голову вслед улетающей машине: фюзеляж тёмный, крылья светлые, облака размытые. Ничего особенного с точки зрения живописи. Просто небо и самолёт. Илья тем временем уже осваивался: прошёлся по комнате, заглянул в угол, где стоял письменный стол, и теперь рассматривал картину. – Присядь, – сказал Шейн, указав на диван. Внезапно лицо Розанова исказилось недовольством. Скулы заострились, в глазах вспыхнул холодный, злой огонь. В тот момент Шейну показалось, ещё секунда, и этот человек бросится на него с кулаками. – Холландер, я не твоя гостья на чаепитии. Я не спал всю ночь и горбатился десять часов. Говори, чего ты хочешь? Шантажировать? Уволить? Сдать полиции? Или у тебя какие-то иные способы развлекаться? Если он сейчас даст слабину, ничего не выйдет. Нет, с таким как Розанов не пройдёт тактика показать, кто здесь хозяин положения. Шейн для него нестоящий внимания богатенький недотёпа из Бикон-Хилла, хоть он тыкнет его носом в десятки паккардов и в сотни этажей. Шейн должен доказать, что с ним следует считаться. – Я не собираюсь сдавать тебя полиции. И увольнять тоже. По крайней мере пока. Взамен мне нужна твоя помощь. Илья прыснул. – Помощь? Я уже помог тебе вчера, Холландер, забыл? – Расстояние между ними сократилось до вытянутой руки, и горький запах табака, исходивший от Ильи, ударил Шейну в ноздри. – Повторю ещё раз, оставь это, не лезь к тем людям. Ты не обеднеешь, твой отец не обеднеет. Не будет меня, они найдут кого другого. Живи спокойно в своём мирке. – Не могу. – Почему? Шейн в последний раз взвесил, говорить или нет. – На заводе проблемы из-за срывающихся поставок. Через две недели приезжают федеральные агенты. Об этом никто не знает, только моя семья. Если всё пройдёт хорошо, мы подпишем контракт с армией США. Но если во время проверки обнаружат недостачу, контракт сорвётся. Тогда нам придётся сократить штат. До ста человек могут лишиться работы. – Тут он приврал. Они ещё не обсуждали с отцом, сколько рабочих уволить, но Шейн понял: с Розановым нужно давить на человечность. – Ты скажешь своим друзьям, что сейчас опасно и надо переждать. Прошлые накладные я подделаю, но кражи должны прекратиться. Хотя бы на это время. – А потом… А потом в море заплывёт рыба покрупнее. – Получим контракт – будем под защитой федералов. Мафия станет их проблемой. – Не станет, ирландцы туда даже не сунутся. – Именно. – На это Шейн и рассчитывал. Воровать у частных лиц непонятно какой металл, и воровать у государства то, что должно превратиться в военные самолёты и корабли… Две очень разные вещи. И последствия – тоже. – Ты сказал, что работаешь на них из-за долга брата, верно? Я выплачу его. Если поможешь. Ты хороший человек, ты просто хочешь помочь своей семь… – Ты меня не знаешь, – резко перебил Илья. – Хороший или нет, и на что я способен. – Он сделал шаг вперёд. – Может, я прямо сейчас тебя убью? Ограблю квартиру и убегу? Раз никто ничего не знает. Что ж, такое развитие событий было… возможно. – Вообще-то, – напомнил Шейн, стараясь, чтобы голос не дрогнул, – рабочие видели, как ты садился ко мне в машину. Если со мной что-то случится, ты будешь первым подозреваемым. Так что, не убежишь. Илья посмотрел на него так, будто видел впервые. Глаза его чуть расширились. Губы тронула уже не усмешка, а настоящая улыбка. – А ты не так прост, как кажешься, Холландер. – сказал он, – Значит, я обманываю поляков и О’Нилла. Уверяю, что вывезти ничего не получается, мол охраны больше, за мной наблюдают, короче, вожу их за нос. Ты в это время водишь за нос уже правительство, и в благодарность закрываешь долг моего брата. – Да. Но не говори про федералов, иначе они захотят вынести как можно больше, пока ещё могут. – И всё? – Илья шагнул ещё ближе. – Никаких таких особых поручений?  Шейн едва не запнулся. – Н-нет. Какие ещё поручения? – Я всё думаю, зачем ты притащил меня к себе домой? Он сказал это небрежно, но взгляд его при этом остался внимательным, цепким. Изучающим. – Чтобы поговорить. – Мы могли поговорить где угодно. – И показать, что доверяю тебе. – М-м, интересно. – Розанов. – Холландер. Илья поднял руку, и Шейну показалось, что он вот-вот прикоснётся к его лицу. Воздух между ними стал плотнее или комната меньше, хотя ни то, ни другое, разумеется, не было правдой. Шейн замер. Не мог ни отступить, ни оттолкнуть. Раздалась трель дверного звонка. Словно выйдя из оцепенения, Шейн отшатнулся, а Илья опустил руку. Посмотрел на дверь, снова на Шейна. В глазах его мелькнула то ли досада, то ли веселье. – Ещё кого-то пригласил? Проигнорировав вопрос, Шейн вышел в прихожую. Он был искренне благодарен этому звонку, хотя понятия не имел, кто там стоял. Может быть, Донахью: Юна вполне могла позвонить лэндлорду сама насчёт замков, это было на неё похоже. Может быть, кто-то из соседей. Словом, любой человек за этой дверью был лучше, чем Илья Розанов в его гостиной. Звонок повторился, и Шейн услышал голос: – Шейн? Ты дома? Он развернулся и почти бегом вернулся в гостиную. – Это моя мама, – прошептал Шейн, хватая Илью за рукав. – Я не хочу, чтобы она о чём-то догадалась. Давай, быстро! – Чт… В голове лихорадочно мелькали варианты. Может, сказать, что это сантехник? Или электрик? Или… Шейн никак не мог понять, почему его бросало в дрожь от одной только мысли, что Юна увидит их вместе. Он потащил Розанова за собой. – Эй! – Тихо! Шейн открыл дверь спальни и втолкнул его внутрь. – Не выходи отсюда! Илья открыл рот, явно в очередной раз собираясь сказать что-то саркастическое, но Шейн захлопнул дверь перед самым его носом. В прихожей он перевёл дыхание, поправил воротник рубашки, провёл рукой по волосам. И только потом наконец-то открыл. Юна стояла на пороге, держа спину ровно, в своём любимом тёмно-синем пальто. На голове – шляпка, из-под которой не выбивался ни один волосок. В руках она держала корзину, накрытую белой салфеткой. – Мама. Что ты здесь делаешь? – Пришла тебя проведать. – Она взглянула за спину Шейна, и его сердце ухнуло вниз. Увидела? – Можно войти? – А. Да. Конечно. Миновав гостиную, она прошла на кухню. – Ты так рано ушёл утром, я не успела с тобой поговорить, – сказала Юна, ставя корзинку на стол. – Миссис О’Брайен приготовила твой любимый суп. И пирог с яблоками. – Спасибо, мама. Из спальни донёсся какой-то шорох. Юна, кажется, ничего не заметила. – Работа работой, но не забывай отдыхать. Садись. – Мам… – Поешь. – Сопротивляться было бессмысленно, Юна уже накрывала на стол. – Мы вчера говорили о приёме, а я так и не пригласила тебя. Первого ноября, как раз успеешь закончить со всеми делами. Обязательно загляни, хорошо? – Мне бы не хотелось пересекаться с Харрисоном. – Там будут и другие. Ты помнишь семью Лэндри? Генри Лэндри, он был на рождественском ужине у Кэмпбеллов два года назад. – Смутно. – У них дочь, Роуз, примерно твоего возраста. Она училась в Рэдклиффе, получила степень по литературе. Очень образованная девушка, знает три языка. Тебе наверняка будет интересно с ней поговорить. – Я подумаю. – Не надо думать, приходи. Суп ещё горячий, давай с тобой поужинаем. – Мама, я сейчас не хо… – Как маленький, ей-богу. Когда ты последний раз нормально ел? Юна открыла шкафчик и достала приборы. Она знала, где что лежит на его кухне так же хорошо, как на своей. Что само по себе говорило о частоте её визитов. Шейн обречённо зачерпнул ложкой суп. Чем быстрее он всё съест, тем быстрее Юна уйдёт.

***

Юна ушла через час. Или через два. Шейн потерял счёт времени. Он проводил мать до лифта, дождался, пока кабинка уедет вниз. Слава богу. Спальня была пустой. Илья куда-то исчез. Шейн огляделся. Шкаф закрыт, окно закрыто, за шторой никого. Шейн даже заглянул за дверь, но обнаружил только стену. И только потом посмотрел на кровать. Раскинув руки в стороны, уткнувшись лицом в подушку, Илья Розанов спал в его постели. Одеяло сползло почти до поясницы, открывая широкую спину. Голую. Его одежда валялась на полу скомканной кучей. Шейн хотел разозлиться. Должен был разозлиться. – Розанов, – он потряс его за плечо. Ноль реакции. – Розанов! Илья завозился, перевернулся на бок и лениво открыл глаза. – Ну что, ушла? – Голос у него после сна был хриплый и ещё более низкий, чем обычно. – Ушла, – подтвердил Шейн. Розанов потянулся, хрустя позвонками. – Долго она. Шейн набрал в грудь воздуха, чтобы сказать всё, что думает. Но тут Илья поднялся, и он увидел его во весь рост. На нём были одни трусы, и взору Шейна было представлено всё: широкие плечи, бёдра, словно выточенная из камня грудь, покрытая светлыми волосами, узкой полоской уходившими вниз от пупка и теряющимися за краем ткани. – Какого… какого хрена ты валяешься голый на моей кровати? Илья двигался свободно, без тени смущения подбирая одежду, и Шейн, к своему раздражению, не сразу отвёл взгляд. Илья заметил. Заметил? Или Шейн это надумал? Нет, не заметил. Конечно, не заметил. Потому что ни на что Шейн не смотрел! Не смотрел! Только… почему уголки губ Ильи приподнялись? – Я не голый. – Розанов. – Холландер, – Снова они перекидывались фамилиями как мячиком. – Я не спал всю ночь, а ты похитил и запер меня чёрт знает насколько в комнате с кроватью. Скажи спасибо, что я не лёг прямо так, в уличной одежде. Илья наклонился и стал натягивать брюки. Боже. Он был прекрасен. Это слово пришло в голову Шейна и застряло там, потому что другого слова он придумать не мог. Илья был прекрасен в своей наготе, в своей силе, в своей небрежной, опасной красоте. Шейн отвернулся к окну. – Так ты принимаешь моё предложение? – М-м. Не то чтобы у меня есть выбор, а? – Розанов отражался в стекле нечётким, размытым силуэтом. Послышался лязг ремня и стук ботинок. – Оделся. Можешь снова смотреть. Точно издевается. – Отвезти тебя домой? – Нет. Сам доберусь. Не маленький. И тебе не стоит со мной светиться. Шейн хотел оправдаться, что предложил сугубо из практических соображений, а не из галантности, но Розанов уже направился в прихожую. – У тебя мягкая кровать, Холландер. Входная дверь захлопнулась. Шейн остался один в своей большой, просторной квартире на седьмом этаже. Он прошёл в ванную, щёлкнул выключателем. Свет залил небольшую комнату. Рядом с ванной была установлена душевая кабинка. Настоящая роскошь, далеко не каждый американец мог похвастаться отдельным душем. Шейн разделся, аккуратно сложил одежду в корзину, открыл дверцу и шагнул внутрь. Кабинка была тесноватой, пожалуй, единственный недостаток этого новшества. Повернул смеситель. Вода с шумом хлынула из верхней насадки, ударив по плечам, сначала ледяная – Шейн поморщился – затем горячая. Пар начал запотевать стеклянные стенки. Шейн стоял так несколько минут, низко опустив голову, сцепив пальцы на затылке. Уставившись на свой привставший член. Взял мочалку и мыло. Он тёр кожу до красноты, до скрипа, словно весь испачкался в грязи, и всё смывал, смывал её с себя. С рук, с груди, с живота. Мыльная пена плыла по телу, собиралась белыми хлопьями в углах кабинки и булькала в сливном отверстии. Но грязь была внутри. Она сворачивалась там, под рёбрами, липким, тягучим комком. Шейн думал, что забыл. Почти убедил себя, что забыл. Ему всегда получалось отталкивать эти воспоминания из Нью-Йорка, гасить их. Теперь же они ворочались, оживая, набирая силу. Только… только вместо пугающих образов из прошлого, в них врывалось другое. Светлые глаза. Широкая улыбка. Завитки кудрей. Рука скользнула вниз. Шейн не стал останавливаться. Не стал доказывать себе, что он не такой, как эти... как эти... Шейн кончил, прижавшись лбом к плитке. До спальни он дошёл, ощущая себя марионеткой, у которой обрезали нити, волоча за собой обессиленные деревянные ноги. Плюхнулся на кровать. На то же самое место, где совсем недавно лежал Илья. Наверняка грязный и потный после смены и чем он там ещё занимается по ночам. Шейн понял, что слишком долго нюхает подушку. Глаза слипались. К чёрту. Поменяет бельё завтра. Ничего не случится, если один раз он поспит на грязной простыне. Он просто… Просто очень устал.