Под тлеющим небом

ноябрь 1933

Удивительно, как в довольно небольшом особняке Холландеров уместилось полгорода. Банкиры, профессора, юристы, политики – Шейн улыбался бесконечной веренице лиц, которые он непременно забудет, как только те исчезнут за дверьми. Последний месяц истончил его нервы до предела, и шум большого вечера утомлял быстрее, чем прежде. Хоть Юна и затащила его на приём под предлогом отдохнуть, расслабиться у Шейна не получалось. Наблюдая за собравшейся в обеденном зале элитой, он не мог не думать о другом Бостоне. И об Илье. Мысли постоянно возвращались к вчерашнему дню. Вот и сейчас, держа в руке бокал с клюквенным пуншем, Шейн слушал судью Тейта, а перед глазами… Илья на коленях, его влажные губы, сжатые вокруг члена, и его рука вокруг... Шейн вспомнил, как ему тогда хотелось прикоснуться к нему, но Илья так спешил уйти. Вдруг всё это было ошибкой? Может, Илья обманул, и ему вовсе не понравилось? Потому что Шейн слишком неопытный? Дотошный? Наивный? – … не находите, мистер Холландер? – голос Тейта прорвался сквозь пелену воспоминаний и самобичевания. Шейн одарил его дежурной, прилипшей как маска к лицу, улыбкой. Он понятия не имел, о чём его спросили. – Простите, господа, что влезаю в ваш разговор, но разве это неправда? Шейн повернул голову. Возле них стояла рыжеволосая девушка. Тейт недовольно поджал губы. – Прошу прощения, мисс, мы говорим о занятости в государственном секторе. Вряд ли это может быть вам интересно. – Отчего же, – спокойно ответила девушка, – Я сама ищу работу. И мне, признаться, любопытно, что судья думает о перспективах молодых женщин в нашем городе. – Перспективы зависят от того, чего именно вы ожидаете от жизни. – Например, не быть уволенной сразу после свадьбы? А, так Тейт говорил о «брачных барьерах». – В тяжёлые времена государство обязано думать о стабильности, – сухо заметил Тейт. – Мужчина содержит семью. Это естественный порядок вещей. – А если женщина не хочет, чтобы её содержали? – Тогда ей стоит подумать, насколько это совместимо с семейной жизнью. – Любопытно, что мужчин подобными вопросами никто не мучает. – Мужчины не рожают детей, мисс. – Верно. Они рожают глупые законы. Шейн едва не поперхнулся пуншем. К счастью, в этот момент Юна пригласила всех к столу. Шейн обнаружил своё имя на карточке у самого края, слегка удивился, почему Юна посадила его так далеко, и только садясь, понял, что рыжеволосая девушка устраивается рядом с ним. Он мельком взглянул на её карточку. Роуз Лэндри. Значит, вот она какая. А матушка, похоже, решила создать им благоприятную для знакомства обстановку. Роуз оказалась удивительно красивой девушкой. Маленькие коричневые точки рассыпались по её носу и щекам. Шейн не любил свои веснушки, но ей очень шли. Помимо яркого цвета волос природа одарила её глазами глубокого зеленого цвета. Они засияли, как два изумруда, когда Шейн представился. – Вы, должно быть, думаете, что я нахалка, – сказала она, чуть наклонившись к нему, – Влезла в ваш разговор, спорила с судьёй... – Я бы и сам с ним с удовольствием поспорил, но признаться, совершенно его не слушал. Он тот ещё зануда. – Благодарю за понимание. Пожалуйста, только не упоминайте об этом перед моей мамой. Она завещала мне сегодня молчать и улыбаться. – Моя мне завещала примерно то же самое. Роуз рассмеялась легко и без жеманства. – Все мамы одинаковые, верно? Шейн не ожидал многого от приёма и уж точно не ожидал, что ему там будет интересно. Роуз Лэндри стала его спасением. Разговор завязался удивительно быстро и, что самое главное, не был привычным для такого события условным обменом любезностями. Они говорили о войне и литературе, об иммиграционной политике и о Рузвельте. Словом, были затронуты все те темы, за которые в хорошей компании кто-нибудь рисковал получить по лицу. Но они с Роуз, к удивлению Шейна, сходились почти во всём, а даже если не сходились, Роуз спорила азартно, однако без желания непременно доказать свою правоту. Именно это Шейн больше всего ценил в собеседнике. Он не выносил людей, которые воспринимали любую дискуссию как кровавую битву. – Скажите, – спросила Роуз, отрезая кусочек рыбы, – правда, что в Колумбийском университете всех студентов заставляют читать «Государство» Платона в оригинале? – К сожалению. – К сожалению? Я бы убила за такую возможность. – Серьёзно? – Абсолютно. В Рэдклиффе изучают только латынь. – Я могу одолжить вам учебник по древнегреческому. Роуз пристально посмотрела на него. – Не шутите? – Нет. Он стоит где-то у меня на полке. – Мистер Холландер, наверное, это лучшее предложение, которое я когда-либо получала от мужчины. – Вы можете звать меня Шейн, – сказал он прежде, чем успел подумать о том, зачем вообще ей это предложил. Просто почему-то захотелось. – Тогда и вы зовите меня Роуз. – Она вдруг протянула ему руку. – Приятно познакомиться, Шейн. Шейн рассмеялся и пожал её. А краем глаза заметил, как Юна, проходя мимо, бросила на них довольный взгляд. – Как тебе мисс Лэндри? – поинтересовалась она, поймав Шейна в прихожей под конец вечера. Он хотел уйти незаметно. – Хорошая девушка. – Хорошая, – вторила Юна, – тебе стоит ещё с ней пообщаться. Вы вроде как поладили? Спрашивала невзначай, будто не сама посадила их вместе. – Поладили. Думаю, мы даже можем стать друзьями. – Шейн, – голос мамы приобрёл нравоучительные нотки: Юна Холландер начала заниматься воспитанием своего несмышлёного сына, – с хорошими девушками не дружат. – Нет? – Нет. Конечно, нет. На хороших девушках женятся. Как-то так сказал Хейден о Джеки – «чёрта с два, клянусь, Холландер, эта девушка станет моей женой, слишком уж хороша». За такими девушками ухаживают, в них влюбляются и заводят детей. А дружба… дружба она для мужчин. Крепкая мужская дружба. – Я пообещал принести ей учебник по древнегреческому. – О, – Юна удивлённо взметнула брови, – эм…очень… очень академично. Хорошо, молодец. Учеба – хорошее начинание. – Да.

***

– Да… Губы Ильи оставили его сосок. – Нравится? – Я… не знал, что так можно. – Можно много чего, – Илья обхватил второй сосок. Язык медленно кружил, потом прижался и втянул его в рот. Шейн выгнулся, тихий, дрожащий стон вырвался из горла. Они лежали на кровати в спальне Шейна. Простыни давно сбились, несколько подушек упали на пол. Илья лежал сверху, тяжёлый и горячий, вдавливал Шейна своим весом в матрас. – Вот так… – прошептал Илья, целуя и покусывая кожу вокруг. – Такой чувствительный… Никто тебя раньше так не трогал? Илья продолжал методично изучать его тело, целовал грудь, проводил языком по рёбрам, спускался ниже, облизывая кожу живота. Его руки крепко держали Шейна за бёдра, не давая выгнуться слишком сильно. Пальцы скользнули ещё ниже, по животу, к паху. Сжали член, погладили и двинулись дальше. – Расслабься, – сказал Илья, и его палец коснулся входа. – Розанов… – Не бойся, – Илья поцеловал его в живот. – Я аккуратно. – Подожди. Шейн положил руку ему на плечо. Илья остановился, взглянул на него. – Боишься? – Нет. То есть… я хочу… – Шейн отбросил смущение, поздно испытывать подобное, когда ты уже лежишь голый в объятьях другого голого человека. И у вас у обоих колом стоят члены. – Я тоже хочу тебя потрогать. Илья тихо рассмеялся. – Вот как, – он перевернулся на спину, запрокинув руки под голову. – Ну давай. Я весь твой. Трогай. Шейн склонился над ним. Тело Розанова поражало не только своей силой, но какой-то удивительной цельностью. Природа создала его без единой случайной линии. Широкие плечи, рельефная грудь. Мышцы живота чётко проступали под кожей, перекатываясь при каждом вдохе. Мощные бёдра, длинные ноги, а между ними набухший, толстый член. Совсем не похож на холодный мрамор музейных статуй, и всё же именно о них Шейн почему-то подумал. О греческих атлетах, изображения которых видел в книгах по искусству. Ему вдруг подумалось, что раньше он никогда по-настоящему не понимал, почему художники веками рисовали мужские тела. Теперь понимал. Ещё как понимал. Он коснулся его груди, стараясь не задеть свисающий с цепочки золотой крестик, вдруг Илья сочтёт это оскорблением. Кожа была горячей, под пальцами билось сердце. Шейн провёл ладонью по грудной мышце, по тёмным волосам, по соску, который тут же напрягся под его рукой. – Такой чувствительный, – повторил его слова Шейн. Илья хрипло выдохнул. – Холландер… Шейн заметил, что, когда он проводил пальцами по напряжённому животу, Илья задерживал дыхание. А когда язык добрался по дорожке волос, выдохнул с низким, гортанным стоном. Шейн возвращался туда снова и снова, облизывал, покусывал, водил носом по коже. Ему нравилось. И смотреть, и трогать, и слушать, как Илья дышит, это доставляло удовольствие само по себе. Шейн поцеловал внутреннюю сторону бедра раз, другой. Услышав глубокий вздох Ильи, повторил уже увереннее. – Давай уже, Холландер. Шейн перевёл взгляд на член Ильи, облизнул свои губы и осторожно коснулся кончика языком, обвёл вокруг, пробуя. Вкус насыщенный, солоноватый и немного странный, но не такой уж невыносимый. Илья застонал и запустил пальцы в его волосы. – Смелее. Шейн открыл рот и впустил головку внутрь. Сначала было странно – жарко, тяжело, непривычно. Он не знал, как правильно, что делать дальше, потом вспомнил, как двигал головой Илья. Попробовал повторить. Неумело, конечно, но Шейн очень надеялся, что Илья оценит то, как он старался. Илья дышал тяжело и прерывисто, его бёдра напряглись, но он не двигался. Только гладил Шейна по волосам, иногда сжимал их чуть сильнее – так Шейн понимал, что сделал что-то особенно хорошо. Он опустился ниже, член упёрся в нёбо. Дышать стало трудно, но Шейну не хотелось останавливаться. Он сосал жадно, нетерпеливо, вбирая в себя чужую плоть, и всё, весь страх, весь стыд, все сомнения оставляли его, вытекали вместе со слюной. Шейн не понимал, что с ним происходит. Не мог объяснить, почему ему так нравится чувствовать тяжесть во рту, почему он хочет продолжать, хотя челюсть уже болит, а в горле пересохло. Может, потому что Илья замычал как-то особенно громко или потому что его пальцы сжались сильнее. Или потому что он забормотал на непонятном языке. – Блядь, блядь, сука, м-м, блядь, блядь… Наверняка что-то важное. Нужно будет потом спросить. Илья выгнулся, вцепился в волосы Шейна и хрипло застонал. Густые струи спермы ударили Шейну в горло. Он сглотнул, сколько смог, остальное вытекло из уголка рта. Прийти в себя и вытереть губы хотя бы о простыню не получилось. Спина Шейна вновь оказалась прижата к кровати, Илья впился в его влажные губы, одновременно обхватив рукой его член и начав быстро дрочить. Шейн застонал в поцелуй, вцепившись в мокрые от пота плечи. Поцелуй был таким глубоким, что Шейн начал задыхаться. Он оторвался от губ Ильи, запрокинул голову, хрипло дыша, пытаясь набрать воздуха, но Илья не дал ему отстраниться. Он вдавил его в подушку ещё сильнее, уткнувшись носом ему в щёку. Их тела переплелись, не разобрать, где чьи руки, чьи ноги. Шейн чувствовал, как колотится сердце Ильи у его груди, как напряжены мышцы на спине, как пальцы сжимают член. Быстрее, быстрее, быстрее. Пока Шейн не кончил с громким, сорванным стоном. Через несколько минут Шейн, всё ещё пытаясь отдышаться, несмело спросил: – Тебе понравилось? – Нихера себе, Холландер… Ты слишком быстро учишься. Это было… блядь, это было потрясающе. Вот теперь Шейн по-настоящему засмущался. – Прекрати. Илья усмехнулся и поцеловал его в плечо. Шейн невольно закрыл глаза. – Подумай, Холландер. Может, ты был рождён сосать члены.

***

– Может, я не была рождена для древнегреческого? Роуз отложила учебник и откинулась на спинку скамейки. Они сидели в городском парке, под потерявшим листву старым дубом. Последние тёплые дни осени ещё позволяли вот так бродить по аллеям, не кутаясь в пальто. Поначалу Шейн действительно пытался научить её древнегреческому, как и сказал матери. Но занятий, строго говоря, не получалось. Шейн навещал её дома, где уроки очень быстро превратились в долгие разговоры. Иногда они ходили в кофейню, иногда просто гуляли по Бостону. Роуз рассказывала о себе. Оказывается, она мечтала стать актрисой. Но актрисы – это почти то же самое, что проститутки в глазах общества. «Ни одна приличная семья не возьмёт такую девушку в жёны», сказал ей отец, и Шейн подозревал, что тот был прав. К актрисам относились с большим сомнением. Он, в свою очередь, рассказал ей о самолётах. Было приятно снова поговорить об этом с кем-то. Хейден остался в Нью-Йорке и был занят подготовкой к свадьбе. В недавнем письме он обещал навестить Шейна в Бостоне, вместе с Джеки, конечно же. А кроме Хейдена друзей у Шейна не было. И Джеки, куда без неё. – Ты просто ленишься. Роуз устало вздохнула и посмотрела наверх. Шейн проследил за её взглядом и увидел чистое, бледно-голубое с редкими похожими на клочья ваты облаками небо. Вдруг Роуз оживилась. – У меня есть знакомый, Тедди Уитмор, младший сын Уитморов, банкиров. – Да, я их знаю. – Его отец владеет аэроклубом за городом. Я подумала, может, съездим? Пока не началась зима, ещё можно полетать. Я с Тедди давно не виделась, но он будет не против. Тедди вообще никогда ничему не против, это его главная черта. Шейн повернулся к ней. – Правда? – Ага. На мгновение Шейн почувствовал почти что детский восторг. – Это… это было бы замечательно. Роуз рассмеялась. – Я ещё никогда не видела столько эмоций на твоём лице. Тогда съездим в воскресенье? Шейн не знал, что сказать. Он смотрел на неё и поймал себя на мысли: что если он сможет быть нормальным? Сидеть в осеннем парке рядом с красивой умной девушкой, обсуждать книги и самолёты, строить планы на выходные. Возможно, однажды он действительно смог бы жениться на ней. Юна наверняка пришла бы в восторг. Да и сам Шейн… разве Роуз ему не нравилась? Нравилась. Очень. Но стоило этой мысли оформиться, как в сознание тут же вмешался Илья. Шейн одёрнул себя. Господи, о чём он вообще думает? У них с Ильёй было всего две встречи. Две. И то Розанов всегда исчезал сразу после. Шейн подозревал, что торопился домой к отцу. А может ввязался в очередные мафиозные разборки. Какая разница? Ничего серьёзного между ними не существовало. Да и не могло существовать. Не станет же Шейн отказываться от будущего ради чего? Нескольких ночей? Собственного помешательства? – Да, хорошо. В воскресенье.

***

К концу дня небо над заводом стало тяжёлым, серо-лиловым, будто пропитанным дымом. Шейн ждал у ворот, когда закончится смена. Хотел подловить Илью и коротко обрисовать ему происходящее – мол, так и так, в воскресенье мы не увидимся, да и вообще давай больше никогда не видеться. Шейн убедил себя в собственной решимости ровно до того момента, как из проходной показался Розанов. Рядом с ним, практически вплотную, жался тот самый парень, Лука. Он что-то говорил, то и дело заглядывая в глаза Илье снизу-вверх. Шейну это мгновенно не понравилось. Настолько сильно, что он даже не сразу понял собственную реакцию, какая-то жгучая волна чего-то противного и липкого. Илья заметил его. Их взгляды встретились поверх толпы, и Розанов прошёл мимо, продолжая разговаривать с Лукой, будто Шейна не существовало. – Розанов! – окликнул Шейн. – Насчёт твоего прогула. Даже в сгущающихся сумерках стало видно, как вытянулось лицо Луки. Шейн ощутил мстительное удовлетворение. Пусть понервничает. Илья что-то коротко сказал мальчишке и направился к нему. – Так не терпится меня увидеть, Холландер? – лениво поинтересовался он, подойдя ближе. – Нет, я хотел сказать, что в… – В воскресенье не получится, – перебил Илья. Шейн замолчал. Сердце неприятно ухнуло вниз, хотя именно это, слово в слово, он сам и собирался сказать. – Почему? – Я обещал помочь подруге. – «Подруге?» – Но она в долгу не останется. У меня будет свободна вся пятница – вечер и ночь. Так что готовься, Холландер. Наконец-то я тебя оттрахаю как следует. А затем развернулся и ушёл прежде, чем Шейн успел ответить. Некоторое время он просто стоял на месте, глядя вслед удаляющейся фигуре Розанова. Настроение было отвратительным. Нет, хуже. Его одновременно злило, что Илья так легко отменил встречу, раздражало собственное облегчение и… господи… возбуждение от сказанных им слов. Проклятье. Шейн резко выдохнул и направился к паккарду. – Шейн Холландер? Шейн обернулся. У машины стоял высокий, крупный мужчина. Рыжеватые волосы заметно тронула седина. – Мы знакомы? – Боюсь, что нет. – Мужчина протянул руку. – Моё имя Генри О’Нилл.