Под тлеющим небом

Шейн никогда не видел, чтобы Роуз краснела. В один страшный миг всё её лицо под стать рыжим волосам залилось огненным румянцем. – Изви… извините. Она попятилась к выходу. – Роуз… Но Роуз не стала слушать и выбежала из квартиры. Шейн бросился за ней. – Роуз! Роуз, подожди! Она не остановилась, неслась по лестнице. Шейн видел только её макушку, мелькающую между перил. Если кто-то из соседей увидит, как он полуголый мчится за девушкой, будет настоящий скандал. Ёбанная срань! Всё пропало! Всё, всё, всё абсолютно всё! Илья всё ещё стоял в гостиной. Шейн налетел на него. – Зачем ты вышел? Зачем! – Я услышал шум! Думал, что кто-то из людей О’Нилла! – И ты собрался драться с ними своим членом? – О, прости, я как-то в такой ситуации не подумал одеться! Шейн заметался по комнате. Пространства вдруг стало слишком мало, не успевал он дойти до одного угла, как тут же оказывался в другом. Воздуха стало катастрофически мало. – Господи, господи, она всё видела! Она всё поняла. – Шейн. – Конечно, она всё поняла! Что ещё она могла подумать? Что ты просто… что ты мой… – Шейн не смог договорить, да и не знал что. – Блядь! – Шейн! – Илья положил руки ему на плечи, заставив остановиться. – Ты опять делаешь эту штуку. Давай-ка дыши. Шейн судорожно вздохнул и выдохнул уже уткнувшись Илье в грудь. – Блядь… – Да. Блядь. Илья переместил руки ему за спину, успокаивающе поглаживая. Вообще-то Шейн не любил обниматься. Даже Юна перестала трогать его, когда он признался, что чувствует себя с чужими руками на спине как в клетке – да, помимо шумных у него были проблемы и с узкими пространствами. Но сейчас всё почему-то было иначе. В объятьях Ильи Шейн не почувствовал себя спокойнее – ситуация не позволяла – но определенно так было лучше. – Она может кому-то рассказать? Шейн закрыл глаза. – Не знаю. Я не знаю. Она… она не такая.  – Она пойдёт в полицию? – Вряд ли. Я… не думаю, что она так поступит. Роуз не побежала бы к полиции только потому, что увидела двух мужчин в одной квартире. Наверное. – Тогда всё нормально. Шейн уставился на него. – Нормально? Я всё испортил! – Она твоя невеста, что ли? С хорошими девушками не дружат – так сказала Юна. Одно из множества неписаных правил. Если Юна это знает, то это знают все. И если это знают все, то это знает и Роуз. Если мужчина приглашает женщину на прогулки, дарит ей книги, обсуждает с ней её мечты – это то, что в обществе называют «положил глаз». И Роуз, наверное, ждала следующего шага. Но Шейн обманул. И теперь она, должно быть, думает, что он держал её рядом как удобную ширму. Шейн ни разу даже в мыслях не называл Роуз ширмой, и всё же разве его надежды на какое-то там будущее не были именно этим? Ширмой? Могло ли у них быть будущее? Теперь уже точно нет. – Она не моя невеста. – Тогда почему ты так переживаешь? – Илья внимательно смотрел на него. – Она тебе нравится? Ты её любишь? Шейну вдруг стало смешно. Из всех людей в мире Илья был единственным человеком, кто точно знал ответ на этот вопрос. Неужели он ещё не понял? Даже до Шейна дошло быстрее. – Как мне могут нравиться женщины? – Мне нравятся женщины. – Что? – Женщины, – повторил Илья, – они мне нравятся. – Но ты… «Но ты спишь со мной. Но ты целовал меня. Но ты делал всё то, что делал.» Илья, кажется, понял. – И мужчины тоже. – Так… бывает? – По-всякому бывает, Холландер. И снова, как и в тот злополучный октябрьский день, когда он впервые увидел Илью с сигаретой в руках, мир Шейна перевернулся. Он-то привык, что мужчины любят женщин, а женщины любят мужчин. Некоторые мужчины, испорченные, любят других мужчин. Шейн, следовательно, принадлежит ко второй категории. Это он тоже понял после встречи с Ильёй. Вернее, догадывался он об этом давно, а вот принял совсем недавно. А теперь вон оно как. По-всякому бывает. Какая раздражающе небрежная фраза. И какая огромная. Шейну требовалось больше времени, чтобы это осмыслить. – Мне нужно поговорить с ней. Ты должен уйти. Илья пристально смотрел на него. – Хорошо. Оба одевались в тишине. Уже у двери Илья задержался. – Я не хотел, чтобы так вышло. Извини. Шейн ничего не ответил.

***

Шейн особо не рассчитывал застать Роуз, но где ещё искать он не знал, поэтому в одиннадцать он подъехал к её дому, как они и договаривались. Стуча в дверь, он прокрутил в голове тысячу вариантов развития событий вплоть до выскакивающего из-за угла полицейского, надевающего на него кандалы. Ему открыла миссис Лэндри. – Мистер Холландер, – тепло поприветствовала она его. – Роуз сейчас спустится. Проходите, пожалуйста. Роуз дома, это хорошо. И полицейских, вроде, не видно. Они прошли в гостиную. Шейн сел на краешек дивана. – Хотите кофе? Шейн не хотел, но отказывать было невежливо. – Благодарю, миссис Лэндри. – Дочка сказала, что вы собрались в аэроклуб. Из коридора раздался мужской голос, и вскоре в гостиной показался отец Роуз. На вид он был куда старше Дэвида. Высоченный, в нём было чуть ли не шесть футов, и одетый в парадный костюм, он производил впечатление военного на параде, но никак не человека, собравшегося провести воскресное утро дома с семьёй. Шейн поднялся. – Мистер Лэндри. – Мистер Холландер, – они пожали руки, – Роуз заставляет вас ждать? – Нет, сэр. Я приехал только что. – Удивительно. Обычно она не отличается пунктуальностью. – Джон… – тихо сказала миссис Лэндри. Джон её полностью проигнорировал. – Как ваш отец? Я слышал, вы помогли ему заключить выгодный контракт с правительством? – Да. Мы очень рады. Это был долгий процесс. – Очень хорошо. Молодой человек должен заниматься делом. Это правильно. В какой аэроклуб, вы говорите, едете? – Мы собирались поехать в аэроклуб знакомого Роуз, Тедди Уитмора, под Конкордом. – А! Уитмор. И как его отец позволяет заниматься этой дребеденью! Юноша его положения должен работать, продолжать дело отца, как вы, мистер Холландер. А не летать на жестянках над Конкордом. Как будто бы Шейн не мечтал вместо дела отца летать на жестянках над Конкордом. – Это его хобби, насколько я понимаю. – Хобби – это охота, лошади, яхты в конце концов. Самолёты – это игрушки. – Лэндри махнул рукой. – Ну да ладно, мне нет никакого дела до Уитморов. Молодёжь сейчас вообще другая. Вон, у меня дочь. Литература! Кино! Сплошные глупости. – Джон… Снова сказала миссис Лэндри, и снова была проигнорирована. Шейн вежливо улыбнулся. – Роуз закончила Рэдклифф с отличием, насколько я знаю. – Роуз умна, никто этого не отрицает. Даже слишком умна для собственного покоя. Вчера девушки только учились играть на фортепиано, сегодня уже хотят управлять машинами, завтра потребуют место в Конгрессе! – Некоторые уже требуют, – сказала миссис Лэндри. – И посмотрите, куда всё катится! Шейн не сразу понял, шутка это или нет. Скорее нет. – Джон, мистер Холландер пришёл не для того, чтобы обсуждать политику. – Либо ты обсуждаешь политику, либо она тебя, Мэри! Вы знаете, мистер Холландер, я не люблю говорить о политике с молодыми людьми. Но вам я скажу одну вещь: эта страна строилась на труде. Мой отец и отец моего отца много трудились, и заработали много денег. Вот, что такое Америка. И Рузвельт уничтожает её! Он думает, раздавая пособия безработным, им помогает, чёрт с два! Они просто перестанут работать! А зачем? Если тебе платят деньги просто так? Мои деньги, кстати говоря. И ваши. Всё с наших налогов, мистер Холландер. Помяните моё слово, Рузвельт хочет превратить Америку в Советы! Весь этот Новый курс, он враждебен самому духу нашей страны! Что думает ваш отец? – Отец говорит, что новые правила создают много трудностей для промышленников, – осторожно ответил Шейн. Ответом Лэндри оказался доволен. – Разумный человек. Потому и построил своё дело. Не ждал милости от Вашингтона, не требовал, чтобы государство принесло ему успех на подносе. Вот такие люди и создали Америку. А кто этим воспользуется в первую очередь? Я вам скажу. Приезжие. У нас сейчас в Бостоне иммигранта поди отличи от своего. Польские, итальянские, всякие там, приплыли двадцать лет назад, едва язык освоили, и уже стоят в очереди за пособием. Ваша матушка ведь из Японии? О боже. – Да. Из Иокогамы. – Большой порт. У меня двоюродный брат там бывал. Говорит, японцы – очень приличный народ. Аккуратные. Не то что эти китайцы. И... как Шейну на это реагировать? Сказать «спасибо»? – Когда я говорю про приезжих, я не имею в виду таких, как ваша уважаемая матушка, разумеется. Она же вышла за американца. И вы, вы здесь родились? – Здесь. – Ну вот, – Лэндри удовлетворённо кивнул. – Вы – наш. Полностью наш. И ничего что глаза чуть уже. Америка всегда принимала людей, готовых стать американцами. Шейн мог бы сказать, что Юна Холландер, прожившая в этой стране тридцать лет, знающая язык и законы лучше, чем большинство родившихся здесь, никогда не получит американского гражданства. Потому что закон тысяча девятьсот двадцать четвёртого года прямо запрещал натурализацию выходцам из Азии. Юна Холландер по закону Соединённых Штатов навсегда останется не-нашей. И никогда не сможет проголосовать. И никогда не сможет подать на гражданство в обычном порядке. И, если, не дай бог, что-то случится с отцом, окажется в правовом положении, о котором лучше не думать. – Но теперь нам предлагают принимать всех вместе с их бедностью, их привычками, их обидами, их политическими заразами. А если кто-то смеет возразить, его тут же называют жестоким человеком. Старомодным. – Лэндри усмехнулся. – Что ж, если старомодность означает веру в труд, семью и частную собственность, я с удовольствием буду старомодным. Я просто хочу сказать, что вы мне кажетесь разумным молодым человеком. Я надеюсь, вы понимаете: Роуз – моя дочь. И я хочу, чтобы её будущее было надёжным. – Папа! Роуз влетела в гостиную в тёмно-бордовом дорожном платье с уже причёсанными и убранными волосами. – Мистер Холландер пришёл за мной, а не за лекцией. Ты его, наверное, уже до смерти заговорил. – Мы прекрасно беседовали! – Я в этом не сомневаюсь. Простите, мистер Холландер. Папа считает, что молодого человека нужно проверять на политическую устойчивость, прежде чем выпустить с дочерью гулять. – Это не проверка. – Это была проверка, – возразила Роуз. – Поедем? – Конечно, – сказал Шейн, поднимаясь. Миссис Лэндри спохватилась: – А кофе? – Мы выпьем по дороге, спасибо, мама. Тедди ждёт. Шейн распрощался с родителями, поклон миссис Лэндри, рукопожатие мистеру Лэндри, который сказал ему «вы очень, очень благоразумный человек, заходите ещё», и Роуз буквально вытащила его за рукав в прихожую. Она не задержалась ни на крыльце, ни у калитки, шла прямо к машине Шейна. – Роуз… – Пожалуйста, поедем отсюда. Я устала от этого места. Больше Шейн заговорить не решался. Машина выехала из города. Дорога к Конкорду уходила на северо-запад, сквозь пригороды. С одной стороны – аккуратные одноэтажные дома, с другой – поля. На горизонте лежали невысокие холмы, покрытые голыми лиственными деревьями и тёмно-зелёными пятнами хвойных. Воздух за окном пах прелой листвой. Чем дальше они отъезжали от Бостона, тем легче становилось дышать. – Поверни здесь. Это были первые слова Роуз за полчаса езды. Шейн подчинился. Они свернули на более узкую дорогу. Колёса зашуршали по влажной земле и мелкому гравию. Лес сначала приблизился вплотную, а потом расступился. Впереди показался пруд Уолден. – Прогуляемся? Роуз вышла из машины, Шейн следом. Берег был совершенно пуст. Слишком холодно для пикников. Небо отражалось в воде бледным оловом. Шейн думал о том, что скажет с того самого момента, как Роуз выбежала из квартиры. Он проговаривал про себя заготовленные фразы, но теперь они напрочь вылетели из головы. Роуз заговорила раньше, чем Шейн успел открыть рот. – Шейн, прости меня. – Шейн опешил. – Я не должна была врываться к тебе без предупреждения. Ты мне ясно дал понять, что не хочешь этого, а я повела себя как избалованный ребёнок. – Ты не обязана извиняться, это я должен… – Нет, боже, Шейн, нет! Ты мне очень понравился. Сердце у него болезненно сжалось. – Роуз… – Нет, подожди. Это правда. Ты мне нравишься. И всё было слишком замечательно, понимаешь? Ты такой добрый, умный, с тобой так легко. Это как найти родственную душу. – Она грустно усмехнулась. – Конечно, должен был быть какой-то подвох. Шейн опустил взгляд. – Я просто... наверное, позволила себе придумать нечто больше, чем ты обещал. А ты ведь ничего не обещал. Это важно. – Я был нечестен. – Но не так, как ты думаешь. – Я знаю, как всё выглядело со стороны. Я не хотел обманывать тебя. – Ты вообще никого не хочешь обманывать, Шейн. Ты просто не знаешь, как быть собой. Ты боишься. Она права. Она была так права. – Почему… почему ты так спокойна? Я сплю с мужчиной, Роуз! – И что? Это не делает тебя кем-то плохим. Слушай, в Рэдклиффе у меня была преподавательница античной литературы, она всю жизнь живёт с другой женщиной, и весь Рэдклифф об этом знает. Ты не представляешь, сколько у меня таких знакомых. Даже Тедди Уитмор, к которому мы сейчас едем. Он особо и не скрывает. Это ведь всегда было. Греки об этом писали в открытую за четыре века до Рождества Христова. Любовь есть любовь, Шейн. Я в это верю всерьёз. Шейн почувствовал, как глаза начинает щипать.  – Я… я думал, что если буду делать всё правильно, то однажды стану таким, как все. Это меня разрушает. Роуз шагнула к нему, взяла его за руку. – Нет, Шейн. Тебя разрушает то, что ты пытаешься быть не собой. – Я единственный сын. Отец гробил здоровье, строя завод. Моя мать тридцать лет терпела унижения, чтобы у меня была обеспеченная жизнь. И за всё это от меня требуется только жениться, родить наследника, и не опозориться. Это очень маленькая цена. По сравнению с тем, что отдали они, это вообще не цена. И я не могу её не заплатить. – Не не можешь. Не хочешь. – Это одно и то же. – Нет, это совсем разные вещи. Думаешь, я тебя не понимаю? – Шейн посмотрел на неё и понял, что она тоже едва держится. Глаза у неё блестели, губы дрожали. – Я каждый день пытаюсь быть идеальной дочерью для отца, который только и мечтает выдать меня замуж. Ведь я женщина! Без мужчины я пропаду. А я хочу играть, я хочу сниматься в фильмах, как Марлен Дитрих и Джин Харлоу. Я знаю, что папа никогда мне этого не позволит. Ты думаешь, я не понимаю, что такое быть не той, кого от тебя ждут? Я каждый день живу с этим. И знаешь, что я поняла? – Что? – Что, если ты не будешь собой, ты просто сойдёшь с ума и никогда не станешь счастливым. Скажи мне, Шейн. Ты чувствуешь себя счастливым? Шейн закрыл глаза. – Нет. Голос Роуз стал совсем тихим. – А с ним… с ним ты счастлив? – Я не знаю, можно ли это так назвать. С ним всё неправильно. Он невыносимый. Иногда я хочу вытолкнуть его за дверь и больше никогда не видеть. А потом хочу, чтобы он вернулся. Хотя это совершенно нелогично. Он опасен. Он связан с плохими, очень плохими людьми. Но мне с ним… мне с ним почему-то спокойно. Он меня успокаивает. Шейн замолчал. Попытался вдохнуть и не смог. Из горла вырвался сдавленный всхлип. – Это очень похоже на счастье, Шейн. Слёзы вовсю текли по его лицу, а Роуз так крепко держала его руку, что он даже не мог спрятаться. – Мне страшно. – Шейн, – она тоже плакала, – давай будем друзьями? Самыми-самыми лучшими друзьями. Мы будем знать друг о друге всё самое сокровенное и всё равно продолжать любить друг друга. По-моему, это куда надёжнее брака. Несмотря на душившие слёзы, Шейн рассмеялся.

***

Остаток пути до аэродрома они провели в разговорах. Было невероятно – так свободно говорить обо всём. Шейн и не подозревал, как ему хотелось с кем-то поделиться. Он рассказал Роуз об Илье. Без неприличных подробностей, конечно, всё же в Шейне ещё оставалось достаточно воспитания и стыда. Он сказал, что они с Ильёй встречались несколько раз. Что это всё началось случайно. Что они не обсуждали свои отношения, не давали никаких обещаний и никак не называли происходящее между ними. В конце концов Шейн сказал проще: – Мы просто спим. У него таких, как я, наверное, много, – чуть погодя добавил, – и женщин тоже. – Ты его об этом спрашивал? – Нет, но… он не похож на человека, который чего-то боится. У него это легко получается. – Что получается? – Общаться. – О, это так теперь называется. Шейн бросил на неё быстрый взгляд. – Ты очень быстро в этом освоилась. Роуз усмехнулась. – Дорогой, я намерена быть невыносимой. – Я хочу сказать, он не говорит о чувствах. Может, он завтра решит, что всё это было глупостью, и исчезнет. – Может, – согласилась Роуз, – И если он причиняет тебе боль, и ты для него только удобная постель, тогда, возможно, тебе не стоит с ним видеться. Шейн сжал руль. – Это не так просто. – Нет, Шейн, это очень просто. Будто таких мужчин, как он, один на весь Массачусетс. – Роуз… – Тебе сейчас кажется, что Илья – единственный человек в мире, с кем ты можешь быть собой, потому что он первый, кто заставил тебя так чувствовать. Люди всегда очень переоценивают то, что случилось с ними впервые. Слова были разумными. Неприятно разумными. – Ты сказала, что Тедди Уитмор тоже… такой? – Какой такой, Шейн? Точно невыносима. – Предпочитает мужчин. – Тедди Уитмор – тот ещё раздолбай, но он неплохой парень. И, что важно, он не делает из этого тайны. Для общества, конечно, он холостяк, который никак не остепенится. Свои все знают. Каждое лето он ездит в Провинстаун. – Провинстаун? – Ты не слышал? – Нет. – Шейн, ты так мало знаешь о мире, в котором живёшь. В Провинстауне целая коммуна художников, актёров и писателей. Многие из них такие, как ты и Тедди Уитмор. – И полицейские их не трогают? – Я думаю, там крутятся такие элиты, что полицейские прикормленные. И снова эта порочная система: мафия, взятки. Куда ни глянь, какова бы ни была цель, – благородная или не очень, – всё завязано на одном. – Ты не один, Шейн. Если захочешь познакомиться с кем-то ещё, уверена, Тедди может помочь. За очередным поворотом, на пологом склоне, открылось большое расчищенное поле, усеянное ангарами. Над одним из таких ангаров вертелся на ветру старый матерчатый ветроуказатель. Вдоль лётного поля стояли друг за другом три невысоких деревянных строения и ещё один ангар, с распахнутыми настежь воротами, из которых торчал хвост биплана. Боже, неужели всё это взаправду, и Шейн в самом деле будет летать? Из ангара выглянул юноша в кожаной лётной куртке, очень высокий и очень худой. – Тедди! Вблизи Тедди Уитмор оказался моложе, чем Шейн ожидал. На вид ему было лет двадцать пять, может, двадцать шесть. Светлые волосы он отрастил до плеч. Кожа у него была гладкая, идеально выбритая и чуть розоватая от холодного ветра. – Я уж думал, вы попали в аварию. – Господи, Тедди! – Простите, что заставили ждать. Тедди перевёл взгляд на Шейна, и его улыбка стала чуть шире. – А вот, должно быть, тот самый юноша, ради которого я тут проснулся в шесть утра. – произнёс он без капли смущения. – Тедди Уитмор. Очень рад. Он протянул руку. – Рад знакомству, мистер Уитмор. Шейн Холландер. – О нет, не надо. Никаких мистеров Уитморов. Тедди. Холландер-Холландер-Холландер. Холландер с алюминием? – Да. – Прекрасно-прекрасно. У нас тут половина крыльев из вашего металла. – Тедди всё не отпускал его руку. – Так ты, значит, любитель авиации? Роуз послала мне такую интригующую телеграмму. Я даже не знал, что телеграммы могут быть столь интригующими. – Я… любитель, да. Теоретический. – Теоретический! – Тедди наконец отпустил его руку и рассмеялся. – Потрясающе. Ты уже летал? – Никогда. Это моя мечта. – А я, кстати, обожаю исполнять мечты! Шейн всё смотрел на него, пытаясь понять, отличает ли Тедди что-то от других. Выдает ли что-то его секрет. Но он видел перед собой обычного симпатичного парня. – Особенно если мечты принадлежат красивым юношам, – уточнила Роуз. Фраза прозвучала совершенно невинно, шутка в стиле Роуз, однако Тедди, кажется, услышал что-то ещё. Его любопытный взгляд снова скользнул к Шейну. – Она права. Тедди повёл их к ангару через поле. Шейн ожидал увидеть внутри какую-нибудь старую учебную модель. Тедди открыл боковую створку. Шейн встал как вкопанный. – Это Грэйт Лэйк! – Теоретический любитель! – не без удовольствия сказал Тедди. При других обстоятельствах Шейн бы устыдился столь бурного проявления эмоций, но сейчас его переполнял восторг. Первый полёт в январе. Маленький двухместный биплан с обратным наклоном верхнего крыла. Это была единственная серийно выпускавшаяся машина в Америке с такой особенностью. А что у него за двигатель? Четырёхцилиндровый? – Девяти! Вот теперь Шейну стало немного стыдно. Он, что, говорил всё это вслух? – Простите, я что-то увлёкся. – Не извиняйся, это было сексуально. Да. Тедди определенно понял намёк Роуз. Он помог Шейну забраться в переднюю кабину и застегнуть ремни. Это оказалось ничуть не легче, чем забираться в кабину мусоровоза. Во всяком случае, Шейн был уверен, что и тогда, и сейчас выглядел полным идиотом. – Очки! Механик выдернул из-под колёс деревянные башмаки. Мотор ожил. Машина тронулась. Воздух перед самолётом затрясся, запах бензина и масла стал гуще. Ветер ударил в лицо. – Поехали! Шейн вдавило в сиденье от невероятной скорости. Секунду, две, три, четыре, пять, а потом тряска кончилась. Земля провалилась вниз. Шейн выглянул за борт. Взлётная полоса отдалялась. Ангары становились меньше. Механик с Роуз – крохотными фигурками. Роуз махала рукой. Затем и они стали маленькими, потом ещё меньше и ещё, пока не превратились просто в две точки у зелёного прямоугольника поля. Самолёт накренился так, что нижнее крыло ушло из поля зрения, а верхнее оказалось почти над головой. Это невероятно. Он был в небе. Он, Шейн Холландер, в небе! Он, всего лишь человек. Тяжёлый, полный страхов, ошибок и стыда – в небе! На высоте, наверное, полутора тысяч футов, и под ним лежал мир. Его поднимали девятицилиндровый двигатель, крылья, воздух и человеческий гений, для которого нет ничего невозможного. – Шейн! Посмотри вниз и левее! Шейн посмотрел и увидел серебристую лужицу. – Это Уолден! Место, где он признался в самой своей страшной тайне. Тедди крикнул ему что-то ещё, но Шейн не расслышал. Пришлось обернуться. И в этот самый момент Шейна словно прошибло молнией в ясном небе. Настолько была абсурдна и странна пришедшая мысль. Вместо Тедди Шейн хотел бы… Вот именно в этот момент, на этой высоте, в этой кабине, в этой пронизывающей радости Шейн хотел бы увидеть одного конкретного человека. Чтобы Илья был сзади. Чтобы Илья видел Уолден сверху. Чтобы Илья почувствовал то, что чувствует Шейн сейчас. Он хотел бы крикнуть ему: «Ты видишь? Это оно! Это то, о чём я мечтал! Ты веришь, что это возможно?». И услышать в ответ его голос, даже ветер не посмеет помешать. – Сейчас пройдём над ним и пойдём вдоль реки! Они сделали разворот, прошли над Уолденом, а потом плавно начали снижение. После посадки Роуз буквально бросилась ему на шею, едва Шейн выбрался из самолёта. – Потрясающе! Видел бы ты своё лицо! Я так рада, что ты решился! Шейн смущённо улыбнулся. Ноги до сих пор потрясывались. – А ты сама не хочешь попробовать? Роуз сразу замотала головой. – Спасибо, нет. Ни в жизни! Я не настолько безумна. Оставлю это сумасшедшим мальчишкам. – Если тебе правда понравилось, – Тедди положил руку Шейну на плечо, – присоединяйся к нашему аэроклубу! Научишься пилотировать сам. И почему Шейн не додумался раньше? Ведь он может следовать за своей мечтой, при этом не бросая дело отца. Просто его мечта станет очень дорогим хобби. – Я… да. Я подумаю. Нет, я точно хочу. Спасибо, Тедди. – Отлично! И вообще у меня иногда бывают… интересные вечеринки. Для своих. Думаю, тебе тоже понравится. Гораздо приятнее, чем большинство бостонских приёмов. Роуз едва заметно кивнула, мол, «я же говорила».

***

Шейн ещё никогда так не ждал понедельника. Поговорить с Ильёй, рассказать о Роуз, о полёте. К чёртовой матери, Шейн просто хотел его снова увидеть. И да, он сгорал от желания снова оказаться с ним в одной постели. А пока Шейн был в постели один. С этим сладким, томительным предвкушением, что он увидит Илью уже завтра. Резкий, громкий треск разбудил его посреди ночи. Шейн открыл глаза, не понимая, что происходит. В комнате было странно жарко. Он кашлянул и попытался вдохнуть глубже, но тут же закашлялся сильнее. Дым. Густой дым клубился под потолком. – Что… Шейн бросился к двери. Из гостиной хлынул жар. И ещё больше дыма. Откуда? Прихожая была в огне. Оранжевые языки пламени бежали вверх по стенам. Окно! В спальне окно! С седьмого этажа не прыгнешь, но можно позвать на помощь. Шейн дёрнул раму. Не поддалась, где-то заело. Он надавил на раму обеими руками. Ничего. Глаза защипало так сильно, что Шейн практически ничего не видел. Что-нибудь твёрдое. Ботинок? Ботинок стоял у кровати, но кровать была теперь так далеко… Шейн намотал на руку край пижамы и ударил. Стекло звякнуло и не разбилось. Как он так слабо ударил? Он же бил со всей силы. По крайней мере, ему так казалось. Шейн ударил ещё раз. Стекло наконец вылетело большим неровным куском. В комнату попал воздух и… всё стало хуже. Сквозняк принёс с собой весь дым из гостиной. – Пожар! Пожар! Пожар! Пожа… Дышать теперь было попросту нечем. Кислород тяжелее угарного газа. Зацепившись за эту химическую аксиому, Шейн лёг на пол. Перед глазами вдруг возникло поле у Конкорда. Роуз, которая смеётся. Белое крыло самолёта на фоне бескрайнего неба. И Илья, которому Шейн так и не успел рассказать про полёт.