supernova i koralen.

9. анаксе снится утопленник, белые крылья и чёрный перец. солёная вода, много крови в балтийском море — в глазах темнеет, во рту приторно-сладко. анакса забывает дышать и не может перевернуться на кровати. у анаксы потеют ладони, громко бьётся в ушах сердце, дергается голова, как у эпилептика. возможно, он заболел: жарко, липко, думать о том, чтобы встать — сложно. он не знает, какой сегодня день недели, число, помнит, что декабрь, но какого года-числа. кожа на пальцах болит от острых зубов; на языке жгучая гниль в одном месиве с трупной кровью и сладкими ирисами. анакса хочет сунуть два пальца в рот, выкашлять второе лёгкое (наконец-то), желудок, кишки (верёвки нет, на них можно вешаться). анакса много извиняется и раздражает этим каждого встречного теперь — боится за свою шкуру, трусит, чешет раны сгрызенными ногтями под рукавами шерстяного свитера, когда с кем-то разговаривает — говорят не чесать и не трогать себя. вставать с кровати не хочется. хочется умереть; Божья кара, или как её там, как не чувствовать боли во время смерти, как просто перестать дышать. как синдром внезапной детской смерти. тяжёлое одеяло, мокрая от вытекающих из левого глаза слёз наволочка, обжигающая простынь. в этом доме ужасно всё, вплоть до пыли на подоконнике и сахара, рассыпанного неделю назад по кухонному столу. на улице пасмурно, сильно дует ветер, холодеет с каждым часом — анакса искренне ненавидит этот город, бесконечный холод, перестук колёс поезда с шахты, бесконечно длинную тайгу с воронами и церковь. только недоизученное звёздное небо над головой перекрывает всю ненависть, льётся ледяным дождём на голову.  атомы в теле анаксы когда-то были в умерших звёздах, поэтому болят, рвутся к небу, просят стереть эфемерные крылья в кровь об асфальт и слушать перекрики птиц больше, чем других людей. больше, чем ангела-воскресенья. он не жалеет, не извиняется — удивительно, — не появляется в церкви; сначала хотелось прыгнуть под машину, представив, что его толкает ангел, потом перерезать себе горло, потом уехать из города на поезде — анакса молчал и ничего не сделал. молчать лучше; не напрягать голосовые связки, не разговаривать, не объясняться за решения, действия, мысли. лучше сгнить дома (как труп керстин). анакса больше не пытается её воскресить в сознании и не отрицает, что мертва: прочувствовал на себе слишком глубоко. он не вызвал полицию, и почему-то никто не беспокоится о коллеге, подруге, знакомой, почему-то никто не ищет керстин и не стучится анаксе в дверь с полицией, чтобы заломить руки назад. почему-то никто не ищет ни его, ни её.  анакса не просил номер ангела-воскресенья, телефон разбил накануне; его бордовые осколки всё ещё на полу, он не боится, что один воткнётся в ногу — ничтожная боль по сравнению с тем, что он не чувствует лёгкого. какого это — держать в руках чужое сердце? трепещущее, мокрое, живое, существующее. анакса не брезглив, не хотел бы почувствовать это снова. наверное, безликие птицы страшнее. анакса вне зоны доступа, больше не будет отвечать на звонки, больше не будет выходить из дома (синяки под глазами темнее кратеров на луне). на станции всё равно нет керстин, сегодня ему снился утопленник-стажёр. насколько страшно утопиться? быть утопленным? чувствовать верёвку с привязанным камнем на тонкой, лебединой шее, на которой можно сжать пальцы — и переломать её, позвоночник, выкрутить глотку узлом; не настолько больно, как кажется. у смерти нет лица; тёплые — в отличие от ангела-воскресенья — руки, обнимающие с любовью почти матери. той, на чьих похоронах анакса не был, той, что задушила свою семилетнюю дочь в постели. анакса тянется к сигаретам, чиркает спичками, не боится поджечь простыни (гореть больнее, чем топиться?). с ментолом, обжигает пищевод вместо еды, оседают в лёгких птичьим пушком. он всё ещё чувствует гниль на губах; ментол не перебьёт клубничный джем. на подушке перья — анакса начинает привыкать и не пытается их смахнуть. ловить ветер руками, слушать шёпот снежинок. анаксе (не)снятся крылья, солнце над краем горизонта, волны моря. 10. [у анаксы звёзды в глазах; там недоизученное небо]. анакса ломает зрение в телескопе и много пишет в тетради, хрустит буквами, листами а5, чернилами. в декабре плохо видно звёзды, плотные облака, квазар в глазах — иллюзия воспаленного мозга и расплывающееся зрение. анакса в очках, но ничего не видит. он глотает сигареты вместо слюны, периодически сморкается и трёт переносицу не потому, что чешется. он любит туманности больше, чем людей вокруг, кируну, орган, Бога. у анаксы длинные, как звёздные лучи, ресницы; блестящие (— слёзы по сверхновым) на свету. синяки под глазами — не спал двое суток, дрожит веко с синими корнями вен. у анаксы заплывает левый глаз, слезится, почти ничего не видит. он, наверное, на нервной почве слепнет (скоро начнёт седеть). не спит — снится утопленник, коллега со станции, его уже второй день не видно. анакса впервые верит, что он параноик (старается). тут слишком тихо; тишина не дышит над головой: тоже замолкла-умерла. зрение расплывчатое — анакса бесхребетный. не может даже управлять собой. ему, возможно, стучат в дверь кабинета; сердце тяжело ворочается в горле, диафрагма зудит. что такое <…>? —анаксагор, — фредрик задыхается, заставляет скрываться; весь липкий, сахарный, летом растает (не доживёт). оказывается, коллега всё же утопилась. анакса провидец? он не хочет видеть её разбухшее от воды тело — зовут всех, керстин хватило. общаться с утопленницей — зачем? у неё разнесло голосовые связки. анакса дышит через раз и качает головой, отказываясь. живот урчит от голода (он готов сожрать труп). у анаксы лихорадочно блестят глаза и одежда прилипает к запястьям; кровь гниёт ещё в венах. крестик под воротом, или он не помнит — на холодном солнечном сплетении холодный серебряный Иисус режет пальцы. можно ли вскрыть вены крестиком? фредрик смотрит на анаксу как на сумасшедшего (звезда с морским хвостиком) [афей]. |\\ зима солёная на вкус. она пахнет птицами, её можно ловить руками, сжимать пальцы в кулак и оставлять на линии жизни слабое её присутствие. анакса ненавидит зиму. и не понимает, как коллегу достали из-под замёрзшего озера, с самого дна; кто узнал, откуда, зачем утопилась. вопросы не могут растопить лёд, зато скорбь по трупу — да. (анакса не может по ней скорбеть; только чувствовать липкий голод на задней стенке горла). анакса гниёт каждой клеткой тела, прижимая ладонь ко лбу. всё тело — клетка. не золотая, но трухлявая, грязная и хлипкая — он разваливается от каждого шага. |\\ в анаксе тает дым ментоловых сигарет; он считает столбы и растерянных(растрелянных) птиц в такси. выпрыгнет на ходу, если попросят не курить: на заднем сидении таксист, наверное, не замечает. запястья режут провода линий электропередач. в анаксе тает дым, в ангеле-воскресенье тает мир — горит в золотых широких зрачках. анакса видит, как сгорает красное солнце за крышами домов — догорает день — ему хочется в кровь драть ладони стриженными ногтями. как видит мир верующий? |\\ желание выдирать глазные яблоки, засовывать под капилляры столовую ложку, выдирать зубы на живую и хрустеть ими потом (крошатся). анакса смахивает кружку со стола и не смотрит, как она разлетается на полу. если воткнётся в ногу — ничтожность по сравнению со смертью Бога. анакса не смотрит телевизор: дешёвая мелодрама, слушает одним ухом, второе закладывает от боли в голове. хочется потерять сознание и никогда не открывать глаза. над шеей скрипит гильотина (это уже было). между жизнью и смертью, кажется, не осталось различий. говорят — умирать не больно. тогда он жив. анакса доползает до комнаты и поздно вспоминает, что телефон со страху разбил — и звонить некому. ему надо в церковь. ему надо курить перед алтарём и органом, искать крылья в серых волосах и просить играть снова. на станции холодно. звёзды мёрзнут и не выглядывают в телескоп, не выжигают на сетчатке ноты для органа — анаксе становится страшно что-то менять. он хотел стать вселенной, но умер, когда не пришёл на похороны матери. когда в глазах первый раз потемнело и расплылось, когда ноги перестали держать, и сломались колени. «хватит жалеть себя», — фредрик был, как обычно, прав. вчера; позавчера; сорок дней назад (до смерти стефана). анаксе надо слушаться [младших]. карандаши бесцельно валяются по стыкам между плитками в ванной. он не помнит, как они там оказались — вспоминать не хочет, когда рисует прямо на задней стороне иконы: оставила владелица дома, анакса вспомнил про неё утром. как отличить галлюцинации от сна, как перестать курить снова как в семнадцать, как вспомнить, как звали ангела. «в какой части тела у человека находится душа?». в коленях, но анакса уже ни в чём не уверен. |\\ защити меня от всех, кто хочет мне помочь. |\\ у смерти тёплые руки, если её без боязни обнимать (она сама боится). анакса верит в это больше, чем в свою учёную рациональность. анакса верит в мёртвого Бога и смерть без лица. ему следует абстрагироваться от социума, не выходить из дома и сгнить, как керстин (лишь бы его после смерти никто не целовал). 11. анакса прячет зажигалку в карман брюк, ловит пристальный взгляд ангела, снова сравнивает его с птицей — хочется переломать крылья зубами. —знаешь об утопленнице? — невыносимо тянет закурить. ему стоит бросать, как десять лет назад. —знаю. ангел склоняет голову набок и смотрит анаксе в глаза — он отворачивается и смотрит в окно; можно ли выдержать взгляд птицы? ангела? органиста-почти-пастора? можно ли перестать желать выломать ему крылья и перья. звёзды загораются ярче. —она была тут? чего он боится? —сомневаюсь, — ангел неопределённо ведёт ладонью по воздуху и садится за орган. —иначе бы не умерла. анакса хихикает под нос и тут же сжимает пальцами зажигалку, шаркая по полу. рядом с ангелом холодно и пахнет кровью; анакса не удивится, если на белой рубашке увидит пятна крови, когда снова потянет к себе. —я обещал не приходить сюда, — «ты хочешь толкнуть меня под машину?» —кому? ангел не удивляется, не смотрит в сторону анаксы, перебирает клавиши как пряди волос и прикрывает янтарные глаза длинными ресницами. —себе, — он жмёт плечами. —тут нельзя курить? —не стоит. анакса так и знал. снова шаркает по полу. в нутре что-то громко хрустит — возможно, ангел тоже слышит. ему хочется лечь в траву позади церкви и никогда больше не вставать с сырой земли. стать трупом легче. можно умолять ангела убить себя (самоубийство-грех). —почему обещал не приходить сюда? — и анакса искренне не помнит, когда ангел стал обращаться на «ты». —вдруг ты хочешь толкнуть меня под машину. навязчивое желание. —из-за чего? анакса качает головой и прикладывает руку к солнечному сплетению, нащупывая крестик — перевесил с запястья на шею и хочет удушиться холодным серебряным Иисусом. ангел, наверное, уже узнаёт его по шагам. сколько он сегодня спал; сколько осталось. галлюцинации воспалённого мозга, крылья на чужой голове — пахнут молочным улуном (луна, прибитая к небу). —у тебя есть крылья? анакса, наверное, пьяный или укуренный. ангел качает головой; кажется, знает, что анакса забыл его имя вчера вечером и больше не может вспомнить; ему всё равно, у него пальцы снова перебирают клавиши, а крылья крепко прилегают к птичьей шее. больше не спрашивает о том, стоит ли играть — анакса приходит сюда только за этим (не за ним). закатное солнце льётся по чужой коже; голод льётся по задней стенке горла вниз, ниже желудка, там бьется сердце — внизу. больше не в глотке. анакса начинает дышать через раз и отворачивается, ломая сигарету пополам в пальцах. —извини. ёбанный ангел. вспомнить, как его зовут, упоминать в молитве перед сном (мёртвый Бог не будет отвечать за пастора-почти-органиста). анакса не молится: сложно, когда мокрые запястья прилипают к простыне и не отдираются. —не стоит, — пальцами скользит по нижней октаве. отвратительный звук скрежета ногтей по чёрным клавишам. какой у него номер телефона; и что, что свой анакса разбил: будет звонить со станции в восемь вечера и рассказывать в трубку, что там холодно без керстин. он глотает горький страх перед неизвестным (не мёртвым Богом) и снова поворачивается к ангелу. за окнами церкви начинает падать снег на рыхлую землю. —сыграешь? — анакса кривит зубы. дёсны кровоточат. ноты-языки пламени. ангел кивает — привыкает с каждым новым днём всё сильнее. анакса готов бросаться в огонь не за идеалы учёного-астрофизика. в животе закручивается тугой голод. он почти никогда не вслушивается в орган и держит где-то на периферии слуха, но опирается о край органа (ангел не поднимает головы) и скрещивает руки. крестик холодный. курить хочется сильнее; ангел сказал «нет», анакса скребёт ногтями по ладони и оставляет царапины, вглядываясь в звёзды на потолке, как в настоящие. в висках дерутся крысы за клочок свободного сознания (он сходит с ума и снова переводит взгляд на ангела). ангел-воскресенье. вспоминает случайно, подскакивает, сбивает с ритма и ловит настороженный взгляд — не убийца, иначе бы анакса видел пятна на его белоснежной рубашке, когда тянул к себе. от ангела пахнет кровью, но изнутри — не снаружи. он не гнилой, у него холодные (не смерть) запястья и птичья шея. просить его гореть вместе с собой не за идеалы, идеалов не существует, идеальных — тем более (ангел-вокресенье стоит совсем рядом); анаксе, кажется, стоит идти и больше никогда тут не появляться, как он обещал себе семь раз. он скомканно извиняется под нос и выхватывает сигарету из пачки. 12. кабинет на станции пропах ментоловыми сигаретами и страхом. анакса выпросил номер, но звонить не решается, держит бумажку в заднем кармане (учил наизусть, но забудет так же, как и о похоронах матери) и ёрзает на стуле. ему стоит вернуться домой и наконец-то нормально поспать. позвонить ангелу-воскресенью хочется больше. через телефонную трубку другой голос — анакса испытал это на себе, когда умерла керстин; её труп всё ещё гниёт в доме, не позвонил в полицию, боится стать соучастником. ангел не убийца, иначе бы пропах плесенью, как анакса. анакса нахаживает по кабинету и глупо смотрит в окно каждые семь секунд, проходясь подушечками пальцев с нажимом по запястьям и отдирая от них свитер. он может звонить только отсюда, потому что дома — в доме — страшнее. анакса не понимает природу голода и сглатывает горькую слюну снова, обречённо пялясь куда-то в потолок; фредрик сегодня не заходил. он совершенно один и хочет снов быть в церкви (но больше — курить). ему что, опять семнадцать? сигарета тлеет медленнее, чем обычно, обжигает лёгкие (анакса обжигается, прыгает в огонь), заставляет их судорожно дрожать в ответ и от этого падать обратно на стул. ангелу стоит сменить домашний номер. это, наверное, неприлично. почему анакса так поздно на станции и сколько времени он пропустил. зубы скрипят друг о друга и крошатся на язык; анакса разваливается, как трухлявая клетка [для сердца]. в голове пульсирует понимание, что он творит полную дичь; что он окончательно сошёл с ума и более не может мыслить рационально, кому-то это надо делать за него. никто не сможет взять за него ответственность; старший, старый, умный; учёный. ангел-воскресенье — органист-почти-пастор. анакса уже не может вспомнить, когда и при каких обстоятельствах они познакомились; когда он оказался в кируне первый раз и не мог понять, почему ему настолько холодно. анаксе не семнадцать, он взрослый человек и больше идёт на своём же поводу (отдаёт поводок в чужие руки незнакомца). ангел-воскресенье ему знакомый незнакомец и вообще никто. анакса ненавидит себя (не его), идёт в церковь за органом (не за ним), каждый день изворачивается в ужасную ложь и снова подсаживается на сигареты, теперь только ментоловые, опасные. карандаши валяются в ванной в стыках плиток. им там место. анаксе здесь — нет. на улице снова идёт снег и слепит почему-то в телескоп вместо звёзд; звёздам так же плохо, как анаксе? он же состоит из звёзд; он хочет верить, что не один, наедине с ужасающим чувством пустого, тугого голода ниже желудка. сердце бьётся в глотке снова. глаза слезятся и закрываются; проснётся ли он, если уснёт здесь? никто не найдёт; так же, как керстин. анакса хочет её проведать, но боится кары. мёртвый Бог не может вершить правосудие. анакса начинает задыхаться или специально дышит так, что, наверное, пытается умереть — бетонной плитой давят на грудную клетку и слишком хрупкие сейчас рёбра. говорят, путь к сердцу мужчины лежит между четвёртым и пятым ребром. анакса проверит, если сможет посчитать. можно умолять себя бесконечно. можно просто сложить вещи и так и не притронуться к телефону, а бумажку выкинуть в снег (запомнил наизусть). в номере три семёрки и ноль; анакса не верит в совпадения, но последовательность чисел пульсирует в венах и висках. по ночам ангел-воскресенье надевает свои крылья и шагает в окно. иначе почему анакса видит его на крыше собственного дома?