Взросление меняет людей

      Моно открыл глаза, и перед ним предстала розовая мгла. Непроницаемая, всеобъемлющая мгла, стелящаяся насколько хватало взора. Что-то подобное можно было бы увидеть, если в стакан с водой добавить розовой краски, хорошенько перемешать получившуюся гущу, а затем прильнуть к стеклу и постараться рассмотреть хоть что-то по ту сторону стакана. Моно закрыл и, погодя, открыл глаза. Во мгле появились мутные тёмно-фиолетовые жилки. Со временем жилки стали чётче, проступили контуры замысловатых узоров. Моно зажмурился ещё раз, и пелена спала. Стало ясно, что он смотрел на обыкновенные розовые обои с вертикальным фиолетовым рисунком то ли лиан, то ли лоз.       Моно перевернулся на спину. Неприятно заколола отлежанная рука. Открывшийся взгляду потолок с побитой побелкой двоился и плавал. Моно попытался пошевелиться — тело почти не слушалось, ныли рёбра и налитые свинцовой тяжестью мышцы. В голове лениво ворочались мысли, слипшиеся в единый безобразный комок.       Вскоре Моно провалился в беспокойную дрёму. Когда он вновь очнулся, то чувствовал себя несколько лучше. Он осторожно приподнялся на локтях и осмотрелся.       Моно лежал на кровати — относительно маленькой, если сравнивать с мебелью, которую он привык видеть в заброшенных апартаментах Бледного Города, — застеленной клетчатым пледом. Кровать находилась в небольшой светлой комнате — судя по всему, это была детская спальня. В углу располагался приоткрытый ящик, из которого горкой выглядывали разнообразные игрушки. Рядом с ящиком громоздился шкаф, на котором гордо восседал большой плюшевый мишка. У левой от кровати стены стоял обыкновенный стол и приставленный к нему стул. На полу стелился старый зелёный ковёр с узором в виде спирали. Под потолком висела единственная, но весьма яркая лампа в красивом стеклянном плафоне.       Вся представленная мебель была таких же небольших габаритов, что и кровать, да и сама комната, честно говоря, не страдала свойственным для этого кошмарного мира гигантизмом. То есть, конечно, для Моно всё это было по-прежнему великовато, но не слишком.       Моно провёл ладонью по лицу — ладонь стала мокрой от пота. Постепенно стали возвращаться воспоминания: улица, Башня, Тощий… Шестая. От мысли о подруге у Моно ёкнуло в груди. Тотчас отпали все, как ему казалось в этот момент, маловажные вопросы, вроде тех, почему он ещё жив и как тут оказался. Перед ним была одна задача — найти Шестую во что бы то ни стало.       Моно подполз к краю кровати и спустился на деревянный пол. Попытался сделать шаг. Комната поехала куда-то вбок, и он упал. Собравшись с силами, он поднялся. Голова кружилась, ноги не гнулись. Опираясь о кровать, он огляделся и понял, что в комнате нет окон. Была только дверь. Даже несмотря на то, что она была меньше привычных дверей, Моно всё равно вряд ли достанет до ручки. Для этого требовалось подтащить стул.       Но прежде, чем Моно успел что-то предпринять, за дверью послышались приглушённые шаги. Очень знакомые шаги. Моно ощутил, как у него холодеет нутро. На лбу выступила испарина. Он заозирался. Кровать! Точно, кровать! Моно шмыгнул под неё и притаился. Свисавший с края плед послужил отличным укрытием       Шаги стали ближе. Кто-то дёрнул за ручку. Дверь тихонько скрипнула и отворилась. В поле зрения Моно появилась пара туфель. Какое-то время они стояли у двери, а затем неспешно прошагали в центр комнаты. Бум, бум, бум. Снова остановились. В ушах бешено бухало. Моно старался не дышать. Туфли двинулись к столу. Бум, бум, бум. Остановились. Послышался тихий стук, что-то звякнуло. Туфли развернулись и неспешно, мучительно неспешно направились обратно к двери. Бум. Бум. Бум. Снова скрипнула дверь. Приглушённые шаги отдалились и стихли.       Моно выждал несколько минут, после чего с предельной осторожностью на четвереньках выполз на свет. Дверь была приоткрыта. Нужно было выбираться из комнаты, но внезапно его внимание привлёк запах. В воздухе парил тёплый аромат чего-то… вкусного. Рот Моно тут же наполнился слюной. В животе заурчало, и Моно с досадой подумал, что не помнил, когда в последний раз ел. Кажется, в тот раз его трапезой был чёрствый сухарь, найденный на кухне в какой-то захламлённой квартире.       Не отдавая себе отчёт и невзирая на слабость, он пошёл на запах. Запах привёл его к столу. На столе стояла маленькая миска, над которой поднимались струи полупрозрачного дыма. Моно забрался на стул и склонился над миской, в которой стыл суп. Рядом лежала алюминиевая ложка. Моно судорожно сглотнул, обернувшись на дверь.       Минута, которая у него ушла на раздумья, оказалась сущей пыткой. Неумело взяв ложку в пятерню — ложка, к слову, идеально ложилась в ладонь, — Моно принялся черпать суп. Он жадно глотал и чавкал. В супе плавали цветные вкусные комочки, которые он почти не жевал. Вроде бы это называлось овощами.       Безо всяких церемоний выпив остаток бульона прямо из миски, Моно почувствовал тепло и приятную тяжесть в животе. Так хорошо ему не было уже очень давно. Понемногу головокружение и слабость отступили. Вместе с тем хотелось лечь и снова заснуть, но такая перспектива показалась Моно самоубийством. К тому же он и так поставил себя в уязвимое положение, отвлёкшись на еду. В голове зародилось непонимание того, зачем кому-то вообще понадобилось его кормить, однако мысли о Шестой быстро переключили на себя всё внимание.       Спустившись со стула, Моно уже более уверенной торопливой походкой направился к двери. Он протиснулся в узкую щель, дабы не издавать лишнего шума, и оказался в длинном коридоре с высоким потолком. Со стен с обоями в цветочек светили светильники в изящных бумажных абажурах и взирали на него картины с крайне абсурдным и причудливым содержанием. Было непривычно ярко, цветасто и сухо. От яркости и цветастости у Моно даже немного зарябило в глазах. Впрочем, он быстро привык.       Коридор был длинный и извилистый, то и дело попадались закрытые двери. Моно бесшумно ступал по красному бархатистому ковру, изредка останавливаясь и настороженно вслушиваясь. В какой-то момент слух уловил странный низкий звук, похожий на утробное завывание. По спине пробежали мурашки. До Моно дошло, что это был голос. Кто-то пел, мелодично мыча незнакомые мальчику слова:       Put your head on my shoulder       Hold me in your arms, baby       Squeeze me oh, so tight       Show me that you love me too       Иногда голос опускался до пробирающих душу низов, и когда это происходило, казалось, будто стены начинали вибрировать.       Замедлив шаг и переместившись ближе к стене, Моно пытался определить, как далеко от него мог находиться обладатель этого голоса. Звук плавал: то становился ближе, то дальше. Само пространство стало ощущаться каким-то неустойчивым, шатким…       В конце концов коридор привёл Моно к ступенчатой лестнице, идущей вниз. Голос звучал снизу, завывал, точно ветер:       Put your lips next to mine, dear       Won’t you kiss me once, baby       Just a kiss goodnight, maybe       You and I will fall in love       Делая аккуратные широкие шаги, Моно спустился в прихожую. В прихожей была тяжеловесная входная дверь с несколькими замка́ми. Так просто её не открыть. Пение стало куда ближе, каким-то эфемерным отзвуком оседая в воздухе. Моно зашёл в небольшой коридор, сопряжённый с прихожей, и очутился в гостиной. Обогнув широченный светло-синий диван, он двинулся дальше, словно под гипнозом.       И вот, голос привёл его на кухню. В ней стоял прекрасный запах супа; на плите слабо дымилась кастрюля, шкворчало что-то на сковороде. Возле стола, орудуя ножом и что-то умело нашинковывая, стоял высокий человек в коричневых штанах на подтяжках и серой клетчатой рубашке. Он с удовольствием пел непонятные слова, и голос его теперь казался совершенно нормальным, без тени той зловещей потусторонней вездесущности, что была в нём минуту назад.       Моно испуганно замер, случайно наступив на скрипнувшую доску. Человек прекратил петь, неторопливо обернулся через плечо; показался профиль его бледного морщинистого лица.       — А, вот и ты, — с лёгкой улыбкой сказал человек. — Должно быть, уже поел?       И Моно с ужасом узнал в этом человеке Тощего.