Post Hoc, Ergo Propter Hoc

      Бог в бункере.       После всех лет молитв, веры, упрямства в отстаивании своих убеждений перед лицом удушающего зла, которое окружало их со всех сторон, Сэм думает, что должен ликовать от того, что его вера наконец-то подтвердилась. Он должен испытывать благоговейный трепет, смирение и благочестие. Большую часть своей жизни он держался за идею истинного высшего блага, создателя, который заботится о мире, чья цель благожелательна, чья любовь и прощение даруются всем ищущим, независимо от того, оступаются ли они, независимо от того, сколько раз они потерпели неудачу. Порой это единственное, что поддерживало его, когда даже Дин отворачивался от него, махнув рукой.       Бог в бункере.       Но сейчас Сэм чувствует только разочарование. Пустоту. Потому что это не тот всезнающий, мудрый Отец, перед которым люди склоняют головы в молитве, ища руководства. Это не тот вселюбящий, сострадательный Пастырь, которому люди возносят радостные голоса в гимнах. Это не Божественный Свет, который вёл Сэма в его самые мрачные времена.       Это просто… Чак.       Чак в своём маленьком сосуде с жиденькой бородой, высокими кедами, выцветшими джинсами и простой футболкой. Чак, который говорит так, словно он свой парень, словно он не может обратить Сэма в пыль или зашвырнуть обратно в Ад одной случайной мыслью. Чак, который ест бекон, смотрит порно, смеётся над видео с котиками и которому плевать, что Амара вырезала целый город, лишь бы привлечь его внимание. Чак, который прямо сейчас на их кухне уплетает завтрак, положив ноги на стол, пока носки свисают с кончиков пальцев, когда Сэм заходит за кофе.       Чак. Да святится имя Твоё.       Сэм всегда хотел задать тысячи вопросов, но он и мечтать не мог, что у него будет такая возможность. И теперь, когда Всевышний сидит прямо перед ним, каким бы нелепым он ни выглядел, все они кажутся такими банальными, детскими и незначительными. Все, кроме одного, который прожигает дыру в груди, пытаясь вырваться наружу, того, который он не осмеливается озвучить, потому что боится услышать ответ.       — Утро доброе, — говорит Чак с набитым беконом ртом.       — Эм… — говорит Сэм. — Доброе утро. — Ему всё ещё неловко обращаться к Чаку небрежно, поэтому он пересекает комнату и как можно незаметнее достаёт из шкафа кружку, пытаясь не выставить себя идиотом тем, что, например, открыл рот и позволил словам вылететь наружу. Он наливает себе кофе, старательно избегая зрительного контакта, и направляется к выходу, чтобы скрыться в библиотеке. Видимо, Чак настроен иначе.       — Сэм. — Чак произносит его имя, словно приказ, и Сэм чувствует, что у него нет выбора, кроме как обернуться. — Ты ведь хотел меня кое о чём спросить, не так ли?       Чак убирает ноги со стола, подаётся вперёд и впивается в Сэма взглядом. На мгновение маска глуповатого неряхи спадает, и в глазах Чака проступает что-то древнее, нечеловеческое и неимоверно могущественное. Затем это проходит, и Чак жестом указывает на стул напротив.       — Присаживайся, — бодро говорит он.       Сэм глотает кофе, который внезапно оказывает безвкусным, и садится, как ему велели. Он ставит кружку перед собой и вытирает влагу с ладоней о спортивные штаны. Он понимает, что дрыгает ногой, как провинившийся ребёнок в кабинете директора, и усилием воли останавливается.       — Что ты хотел узнать? — спрашивает Чак не без доброты, но тревога Сэма не утихает.       — Я, эм… — опустив глаза, начинает Сэм разговаривать со своей кружкой, его голос срывается, словно колючая проволока страха забила горло. — Слушай, я знаю, что некоторые мои решения были не… лучшими. И я понимаю, почему в прошлый раз, когда я умер, я не попал в… почему ты, наверное, злишься. Я просто… Я хотел узнать, могу я что-то сделать? Чтобы, ну знаешь…       — Чтобы что? Получить VIP-пропуск на лучшие места наверху?       — Нет. — Сэм медленно качает головой, затем делает глубокий вдох и смотрит Чаку в глаза. — Чтобы заслужить твоё прощение.       — Ладно. Во-первых, давай кое-что проясним. Я на тебя не злюсь.       — Серьёзно? — с сомнением спрашивает Сэм. — В смысле, ты не помешал мне попасть в Ад, как тогда, когда я умер, выпустив Люцифера.       — Ну, ладно, может, я был немного… раздражён, — уступает Чак. — Но я не отправлял тебя туда и не вмешался в этот раз не из-за этого.       — Тогда почему?..       — Если бы я отправил тебя наверх, ты бы согласился когда-нибудь вернуться?       Сэм может лишь ошеломлённо пялиться на него в тишине от мысли о том, что Чаку он был нужен живым. А потом он с досадой отводит взгляд, потому что знает ответ на вопрос Чака.       Чак продолжает, не дожидаясь ответа:       — Ты был нужен мне здесь. Вы с Дином — мои незаменимые ребята, и, без обид, но вы практически бесполезны друг без друга. Во-вторых, перестань так сильно зацикливаться на том, что я о тебе думаю. Тебе нужно не моё прощение.       Сэм в замешательстве откидывается на спинку стула.       — Но… разве не в этом суть религии и веры — обращаться к тебе за нравственным руководством, учитывая, что это у тебя вид с десяти тысячи футов? Я стараюсь, и… я не хочу проявить неуважение, но иногда не так-то просто понять, чего ты хочешь.       Чак откидывается на спинку и вздыхает.       — Понимаешь, Сэм… в этом-то вся проблема. Люди внушают себе, что поступают правильно, потому что убедили себя, что этого хочу я, но по большей части это просто оправдание для того, что они уже решили сделать. Я создал вселенную, я создал правила, которые управляют реальностью, а всё остальное — результат работы сложной системы. Люди не делают «хороший» или «плохой» выбор, они просто делают выбор, исходя из своих приоритетов. А будет ли этот выбор хорошим или плохим, решит тот, кто выживет и напишет учебники истории.       — Суть в том, что я не жду «хорошего» или «плохого», Сэм, и потому не у меня тебе нужно просить отпущения грехов. Дело в твоих мотивах и принципах. В том, как ты сам оцениваешь те решения, которые принял. Смог бы ты жить в согласии с собой, если бы обрёк брата на вечные страдания, зная, что мог это предотвратить? Сможешь ли ты жить в согласии с собой сейчас, зная, что спас Дина, но освободил мою взбесившуюся сестру, которая может уничтожить всё?       Это не тот ответ, который Сэм боялся получить, но по сути это вообще не ответ. Сэм снова смотрит на стол, и его мысли путаются в неуверенности.       — А что, если я при любых обстоятельствах не смогу жить в согласии с самим собой?       — В таком случае… — говорит Чак, вставая и направляясь к выходу, на прощание дружески хлопнув Сэма по плечу, — ты, похоже, влип.

***

      Люцифер в бункере.       Дин знает, что на архангела надели намордник и тот не может причинить им физического вреда, но он видит, каких усилий стоит Сэму сдерживать первобытный ужас, готовый прорваться наружу. То, как Сэм подсознательно давит на побелевший шрам на ладони, как напрягается всякий раз, когда Люцифер входит в комнату, как вздрагивает, когда Люцифер начинает говорить. Дин ненавидит это. Он ненавидит Люцифера за всё, что тот сделал с Сэмом; он ненавидит Каса за то, что тот позволил Люциферу сбежать; он ненавидит, что им нужен Люцифер, чтобы разобраться с Амарой; и больше всего он ненавидит себя за то, что бессилен защитить Сэма от постоянного напоминания о Клетке.       А потом он просто взял и накаркал, вслух спросив, может ли ситуация стать ещё хуже, и вот теперь они играют в доктора Фила перед Чаком и Люцифером, потому что судьба Вселенной зависит от восстановления их испорченных отношений.       Голос Чака, который продолжает разговор с Люцифером, доносится до балкона, куда Дин переместился, чтобы наблюдать.       — Я должен был любить все свои творения одинаково. У меня не должно было быть любимчиков. Но ты… Ты им был. Я дал тебе Метку, потому что любил тебя больше всех, потому что думал, что ты достаточно силён, чтобы вынести её. И когда я понял, что ошибся… Когда я увидел, как мой выбор губит моего самого любимого сына, я возненавидел себя и поэтому наказал тебя. И мне так… жаль.       На этом дурацкая телевизионная драма уровня Hallmark наконец заканчивается, и Дину не терпится перейти к составлению плана борьбы с Амарой. Он смотрит на Сэма, готовый съязвить, но осекается, увидев страдальческое выражение на лице брата. А затем Сэм внезапно сбегает вниз по лестнице и исчезает за углом.       Дин находит Сэма в его комнате, сидящим на стуле (не на кровати, которую недавно занимал Люцифер), облокотившись на стол и прикусив ногти.       — Сэм?       Сэм мельком смотрит на Дина, затем снова куда-то в пространство между собой и дальней стеной.       — Я в порядке.       Дин заходит внутрь и прислоняется спиной к дверному косяку.       — Может, попробуешь ещё раз, только честно? — В ответ он получает хмурый взгляд. — Слушай, я знаю, что тебе нелегко проводить групповую терапию с первой небесной семьёй, учитывая, кто в ней участвует.       — Дело не в этом. В смысле, если кто и эксперт по налаживанию отношений в облажавшихся семьях, так это мы.       Дин тихо усмехается.       — Ха, и не поспоришь. Тогда просветишь меня?       Сэм откидывается на спинку стула и трёт ладони о бёдра.       — Бог… Чак, эм… — Он замолкает и проводит рукой по лицу. — Пока я был в Клетке, я всё время надеялся, что, может быть, он когда-нибудь простит меня и в конце концов выпустит. Но я никогда не понимал, почему он не освободил Адама или Михаила. Он ведь точно мог бы… в смысле, способ явно был, раз Смерть вытащил меня, верно? И я думал, может, была причина, по которой он хотел, чтобы мы все оставались там, может, в этом был какой-то смысл, что-то большее, чего я просто не видел.       — Он оставил нас там… Он оставил нас в Клетке, зная, что заточение делает с Михаилом и Адамом, зная, что Люцифер делает с… — Сэм прикусывает щёку изнутри и отводит взгляд, пытаясь восстановить контроль над выражением лица. Ему требуется минута, прежде чем он снова смотрит на Дина. — Но ему даже в голову не приходило подумать о том, через что нам пришлось пройти. Он про нас даже не вспоминал. Мы были там так долго, и мы все страдали, потому что… Он просто не мог взглянуть в лицо своему чувству вины за то, что запер Люцифера.       Дин неловко переминается с ноги на ногу.       — Ага. Свинский поступок, — слабо соглашается он, одновременно думая о тех временах, когда Сэм утопал в самобичевании из-за катастроф, за которые они несли равную ответственность. О тех временах, когда он оставлял Сэма тонуть в чувстве вины, потому что всегда было проще позволить Сэму верить, что он виноват, чем признавать свои промахи. О том, как он позволил Сэму броситься в ту зияющую бездну, не сказав ему, что он этого не заслуживает.       Сэм с горькой усмешкой стряхивает своё мрачное настроение.       — Это больно, понимаешь? И, наверное, я должен злиться сильнее, чем злюсь, но… Кажется, я наконец-то понял.       Он замолкает, мечтательно улыбаясь.       — Помнишь, как в детстве мы думали, что папа — супергерой?       Дин пытается переключиться, чтобы уследить за кажущимся нелогичным переходом, и слегка смеётся от воспоминания.       — Ага. Мы думали, что он знает всё на свете. Думали, он способен на всё.       — А потом мы выросли и поняли, что он был просто парнем, который старался делать всё, что в его силах, ошибался, пытался разобраться на ходу. Но он строил из себя того, кто всегда знает, что делает, наверное, чтобы мы не боялись. Чак точно такой же. Мы думаем, что он всеведущее, всемогущее существо, потому что он может делать вещи, недоступные нашему пониманию. Но если подумать, он просто ещё один ничего не понимающий родитель, который импровизирует на ходу.       Сэм поднимает на него взгляд, и Дина внезапно накрывает ностальгия по тем временам, когда Сэм был таким маленьким, чтобы его можно было носить на руках.       — Небеса, ангелы, Чак… я был идиотом, раз верил во всё это. Но даже когда всё, во что я когда-либо верил, оказалось полной ерундой, ты был рядом со мной. Я всегда могу на тебя положиться… несмотря на то, как сильно я облажался.       — Чертовски верно, — уверенно отвечает Дин, пытаясь на обращать внимания на сосущее чувство в животе.       Дин направляется в общую зону, Сэм плетётся за ним, и они находят Чака и Люцифера в комнате с картой, сидящих друг напротив друга. И хоть вечеринки не наблюдается, по крайней мере, прежняя враждебность исчезла. Сэм стоит в стороне, наблюдая за происходящим из проёма, и Дин не может винить его за то, что он держится на расстоянии.       — Теперь у вас всё в порядке?       Они отвечают утвердительными кивками, хоть и с некоторой неохотой.       — Отлично. Итак, какой у нас план? Как мы избавимся от Амары?       — Мы не будем этого делать, — объявляет Чак.       — Мы… погоди, что?       Чак качает головой.       — Я не убью её. В смысле, да, она была занозой в заднице и постоянно разрушала мои творения, но… она мне нужна. Без тьмы в свете нет смысла. Без энтропии невозможно возрождение. — Чак вздыхает и на мгновение закрывает глаза. — Но главное… она моя сестра. Я не могу существовать без неё. И, честно говоря… я не хочу. Дин, ты, как никто другой, должен это понять.       Он понимает. До мозга костей, до самой души Дин понимает.       — И что тогда?       — Мы заманим Амару в ловушку. И запрем её обратно в ящик.       — Отлично, команда снова в сборе, так что…       Люцифер перебивает Дина, качая головой… головой Кастиэля.       — В прошлый раз пришлось объединить мои силы и силы моих братьев, чтобы ослабить Амару, прежде чем Папочка с ней разобрался.       — Ты вроде бы сказал Сэму, что в прошлый раз был главным нападающим?       — Да-а-а, кстати, об этом… — тянет Люцифер, постукивая кончиками пальцев друг о друга, и пренебрежительно пожимает плечами. — Возможно, я немного преувеличил.       Дин сдерживает раздражение, представляя, как было бы здорово сейчас врезать Люциферу.       — Ладно, и что? Нам нужно больше архангельской огневой мощи? Что насчёт Михаила?       — Михаил, эм… Михаил не в том состоянии, чтобы сражаться, — с печальным видом говорит Чак. — И не в моей власти вернуть Габриэля и Рафаила. Что ещё у нас есть?       Чак смотрит по очереди на Люцифера и Дина. Люцифер запрокидывает голову, глядя в потолок, а Дин задумчиво отводит взгляд, но в голове пусто. Тишина затягивается.       — Души.       Знакомый, древний голос раздаётся прямо за спиной Дина, заставляя его чуть ли не подпрыгнуть от неожиданности, когда он рефлекторно разворачивается к потенциальной угрозе, уже держа пистолет в руке, и оказывается лицом к лицу перед Смертью. Который ничуть не скрывает, что забавляется реакцией Дина.       Дин убирает пистолет обратно за пояс, пока сердцебиение приходит в норму, и прикрывает испуг хмурым взглядом.       — Какого хрена у вас всех проблемы с личным пространством? И, если я не ошибаюсь, Тьма пожирает души на завтрак.       — Да. Именно на это я и рассчитываю, — раздаётся безумно раздражающий, неопределённый ответ.       — Смерть. — Чак осторожно кивает новоприбывшему гостю в знак признательности. — Давно не виделись. Дин прав, души для Амары как эспрессо. — Он хмурится. — Ты ведь не думаешь о том, чтобы попытаться подавить её количеством? Для этого понадобятся миллионы душ. И мы, вероятно, уничтожим половину планеты.       — Нет. Нам нужна всего одна. — Смерть слегка склоняет голову в сторону коридора. — Не так ли, Сэм?       Сэм заходит в комнату, покидая место, откуда наблюдал за происходящим, и Дин ловит выражение его лица. Он сразу понимает, что ему не понравятся следующие слова, которые сорвутся с губ Сэма.       Сэм на мгновение встречается с ним взглядом в безмолвном извинении, затем прочищает горло и обращается к остальным.       — Когда я проходил Испытания, изменилось не только моё тело. Моя душа начала резонировать со Словом, эм… — он кивает в сторону Чака, — ну, твоим. Когда я оказался достаточно близко к его источнику на Земле — Метатрону — сработала обратная связь.       Чак пожимает плечами.       — Ты был рядом со мной несколько дней, и ничего не случилось… ведь так?       — Нет. Полагаю, когда я прекратил Испытания, моя душа перестала, эм, колебаться на нужной частоте, если можно так выразиться. Но я могу запустить этот процесс снова с помощью заклинания, которое произносил после завершения каждого Испытания. Что это сделает с Амарой… изнутри?       На последней фразе Дин переходит в состояние боевой готовности.       Чак подаётся вперёд, кивая в знак понимания.       — Если говорить человеческими терминами, это всё равно что засунуть её голову в церковный колокол и ударить по нему кувалдой. Это оглушит её как минимум на несколько секунд, прежде чем она изгонит твою душу.       Люцифер выглядит задумчивым, добавляя:       — Этого должно хватить, чтобы Папа набросился и запихнул её обратно в ящик.       — После того как она изгонит его душу, — прорезает комнату голос Дина. — Вы запрете её после того, как Сэм будет в безопасности.       Все взгляды обращаются на Дина: Чак и Смерть смотрят на него с жалостью, словно на наивного ребёнка; Люцифер закатывает глаза, будто Дин идиот; Сэм смотрит в пол, не в силах встретить его взгляд.       Дин тычет пальцем в сторону Смерти.       — Ты, сукин сын. Ты сказал мне…       Твой брат не раз совершал самые невероятные поступки… ради искупления.       — Если я чему и научился с тех пор, как узнал о твоём существовании, так это тому, что если хочешь заставить Дина Винчестера что-то сделать, скажи ему, что он должен сделать наоборот. Сэм уже взял на себя ответственность. Всё, что ему было нужно, — твоё отпущение грехов.       Сэм переводит взгляд с Дина на Смерть и обратно, и глубокая морщинка залегает между его бровями.       Сквозь стиснутые зубы Дин выплёвывает:       — Ты, блядь, играл со мной, чтобы заставить Сэма броситься в мясорубку!       Люцифер издевательски смеётся.       — Ой, да ладно, Дин, на казу́ играть сложнее, чем на тебе.       Дин хватается за соломинку, отчаянно ища способ пробить брешь в этом безумном плане.       — Сэм, это не сработает. Заклинание ничего не даст, пока ты не завершишь Испытание, и, если вы все забыли, часы тикают, и двухминутное предупреждение уже прошло. У нас на это нет времени!       — Дин… Я уже завершил последнее Испытание. Помнишь?       Примирительный тон Сэма никак не помогает его миссии, и Дин хмуро смотрит на брата.       — О чём ты говоришь?       Но ответ приходит к нему, как только вопрос слетает с губ, и то, что Сэм произносит это вслух, разрушает его надежду, словно удар молота по гипсокартону.       — Я исцелил демона.