Море мести, горы лжи

Я до победного топила за Ширин как за самую адекватную старшую Госпожу турдизи, но старая маразматичка переобулась в полете и все-таки пожертвовала всеми (невестками, внуками) во имя своей сыночки корзиночки. Что ж адекватная госпожа останется лишь в моей фантазии и этом фанфике.  *** Ширин сидела в кресле, прижимая руку к груди, и смотрела в одну точку. Её лицо было белым, как бумага, но в глазах — глубоко, на самом дне — загорался тот самый огонь. Огонь женщины, которая пережила кровную войну , потерю мужа и сына и всё равно осталась стоять. — Мама, вам нельзя вставать, — сказала Зарифе, пытаясь удержать её. — Врач сказал… — Врач, — перебила Ширин, и голос её, хоть и слабый, прозвучал твёрдо. — Врач не мой сын. А Шериф — мой. И я должна поговорить с ним. — Но… — Помоги мне встать, Зарифе. Или я пойду сама. Зарифе вздохнула, поняла, что спорить бесполезно. Она подхватила свекровь под руку, помогла подняться. Ширин оперлась на её плечо, сделала шаг — медленно, тяжело, но уверенно. — Я хочу в особняк, — сказала она. — К Шерифу. — Мама, может, не сейчас… — Сейчас, — отрезала Ширин. — Пока я ещё жива. Они вышли из дома Оруча. Фадиме, стоявшая у дверей с пистолетом в руках, удивлённо посмотрела на них. — Госпожа Ширин, куда вы? — К сыну, — ответила старуха. — Поговорить. — Но вам нельзя волноваться… — Мне нельзя умирать, не сказав ему всё, что я думаю, — перебила Ширин и медленно, но твёрдо пошла к особняку. Фадиме проводила её взглядом, потом перевела глаза на Зарифе. Та только покачала головой, показывая, что бессильна что-либо изменить. Особняка встретил их тишиной. Шериф стоял в гостиной, у окна, и смотрел на улицу. Он слышал шум, слышал, как люди собираются у крыльца, но не придавал этому значения. Он думал о том, как всё пошло не по плану, как Кенан провалил похищение, как Гёкхан предал его. Всё рушилось. Всё. Дверь открылась. Ширин вошла в гостиную — медленно, опираясь на трость, которую Зарифе сунула ей в руки перед выходом. За ней — Зарифе, готовая подхватить её в любой момент. — Мама, — Шериф повернулся, удивлённо глядя на неё. — Ты… ты встала? Тебе же нельзя! — Мне нельзя многое, Шериф, — ответила Ширин, остановившись перед ним. — Например, смотреть, как мой собственный сын продаёт мою внучку. — Я её не продавал! — возмутился Шериф. — Я отправил её к мужу! К законному мужу! — Законному? — Ширин усмехнулась. — Ты называешь законным мужа, который изменяет ей с секретаршей и нанимает людей, чтобы украсть её, когда она пытается уйти? — Это не так! — закричал Шериф. — Кто-то должен был защитить честь семьи! Кто-то должен был остановить этот позор! А ты! Ты всегда была на стороне Кочари! Ты предала собственного сына! — Это ты предал меня! — голос Ширин прозвучал громко и чётко, и Шериф замолчал, поражённый этим криком. — Я родила тебя, я вырастила тебя, я дала тебе всё, что могла! А ты… ты опозорил наше имя. Ты убивал, продавал, предавал. Ты уничтожил всё, что я создавала. И ради чего? Ради своей жадности? Ради своей злобы? — Я защищал нашу семью! — Защищал? — Ширин шагнула к нему, и в её глазах горел такой огонь, что Шериф отступил. — Ты продал ребёнка! Ты убил женщину! Ты подставил Гёкхана! Ты украл сына Эмине! Из-за тебя Хадыр мёртв! Из-за тебя моя внучка чуть не исчезла навсегда! Это ты называешь защитой? — Мама, ты не понимаешь… — Я всё понимаю, Шериф, — перебила она. — Я понимаю, что ты — чудовище. И я не хочу, чтобы у чудовища было что-то из того, что я создала. Она выпрямилась, опираясь на трость, и посмотрела на него с ледяным спокойствием. — Завтра я перепишу всё своё имущество на внуков. На Оруча, Исо и Фатих. И тебе, Шериф, не достанется ничего. — Что?! — заорал он. — Это моё по праву! Я твой сын! Ты не имеешь права лишать меня наследства! — Имею, — ответила Ширин. — Я всё ещё глава этой семьи, пока жива. И я решаю, кому достанется моё состояние. А ты, Шериф, не получишь ничего. Ничего, кроме того, что сам заработал. А заработал ты только позор. Она подошла к нему, и, собрав все свои силы, дала ему пощёчину — резкую, звонкую. Шериф отшатнулся, прижал руку к щеке. — Ты… ты не посмеешь… — Я уже сделала, — сказала Ширин. — А теперь убирайся из особняка. Немедленно. — Мама… — Убирайся, Шериф! — закричала она, и в этом крике была вся боль, которую она как мать копила годами. — Я не хочу тебя видеть. Шериф стоял, не веря. Потом повернулся и, тяжело ступая, пошёл к выходу. На улице его встретил гул голосов. Люди Фуртуны стояли у ворот — недовольные, злые. Слухи распространились быстро. Вся деревня знала, что Шериф продал Фатих, что он причастен к смерти Хадыра, что он украл ребёнка. — Шериф! — крикнул кто-то из толпы. — Ты опозорил нашу деревню! — Ты не достоин носить имя Фуртуна! Шериф оглядел толпу. Его люди — те, кто ещё оставался верен ему, — стояли рядом, но их было мало. Слишком мало. Он повернулся к ним. — Кто ещё недоволен? — закричал он. — Говорите! Толпа загудела. И вдруг один из его людей шагнул вперёд — и отошёл в сторону, к тем, кто стоял за Оручем. За ним — второй. Третий. — Предатели! — заорал Шериф. — Все вы предатели! Он повернулся к Четину и остаткам своих людей. Их было немного — человек пять, не больше. Лица напряжённые, взгляды испуганные. — Вы тоже уйдёте? — спросил Шериф, и голос его дрогнул. — Тоже предадите меня? Толпа за спиной гудела, требовала ответа. Люди смотрели на Шерифа с ненавистью, и многие из его недавних сторонников уже перешли на сторону Оруча. Четин шагнул вперёд. — Господин Шериф, я с вами, — сказал он, и голос его звучал твёрдо. За ним шагнули ещё двое, потом ещё один. Четверо. Пятеро. Они стояли рядом с Шерифом, заслоняя его от толпы, готовые защищать. — Мы не предадим вас, — сказал Четин. — Вы не пожалеете, — произнес он тихо. — Я обещаю. Толпа зашумела. Кто-то крикнул: —Убирайтесь отсюда!.—кто-то засвистел. Шериф попятился, оглядываясь на своих людей. Они стояли, не зная, что делать. Толпа напирала, и он уже готов был бежать — но в этот момент за спиной раздался шум моторов. Все обернулись. Несколько пикапов Кочари въехали на главную улицу, взметая пыль. Первым ехал серый пикап Гезепа, за ним — машины Адиля и Оруча. Они остановились прямо перед толпой, которая расступилась, давая им дорогу. Из машины Гезепа вышел Гёкхан. Он обошёл пикап, открыл дверцу и помог Фатих выйти. Она была бледной, уставшей, но живой. Всё ещё в пижаме и пальто Гёкзана  сверху, которое она так и не сняла.  На шее и запястьях темнели синяки, но она стояла на ногах и смотрела на толпу с твёрдостью, которая удивила даже её саму. — Фатих! — закричала Зарифе, выбегая из дома. Она кинулась к дочери, обняла её так крепко, что та охнула от боли в ушибленных плечах. Но Фатих не отстранилась — она чувствовала, как трясётся её мать, как сильно та испугалась. — Мама, я в порядке, — сказала Фатих, поглаживая её по спине. — Я в порядке. Зарифе отстранилась, осматривая её. И когда она увидела синяки на её шее — тёмные, почти чёрные следы пальцев, — она побледнела и прижала руку к губам. — Что они с тобой сделали? — прошептала она. — Они просто держали крепко, — успокаивающе сказала Фатих. — Всё уже позади. К ним подошла Фадиме. Она обняла Фатих, поцеловала в щёку. — Ты в порядке, золовка? — спросила она тихо. — Пойдём. Примешь горячий душ, смоем с тебя даже воспоминания об этом. Фатих слабо улыбнулась. — Хорошо, — ответила она. — Спасибо. Она обернулась к Гёкхану, сняла его пальто, протянула ему. — Держи. Ты замёрзнешь без него. — Я привык, — ответил Гёкхан, но взял пальто и молча надел его. Они встретились взглядами на мгновение — и в этом взгляде было всё: и благодарность, и сожаление, и что-то такое, о чём они оба молчали. Фадиме взяла Фатих за руку и повела в дом Оруча. — Я останусь у Оруча, мама, — сказала Фатих, обернувшись. — Не переживай. Я скоро приду. Зарифе кивнула, но не двинулась с места. Она смотрела на синяки дочери и сжимала кулаки. Оруч подошёл к ней, обнял за плечи. — Она в порядке, мама, — сказал он. — Мы позаботимся о ней. А ты… пожалуйста, собери её вещи. Она останется у меня, пока не придёт в себя. Зарифе кивнула, вытерла слёзы и, не говоря ни слова, ушла в особняк. Адиль и Гезеп уже вышли из машин, встали рядом с Оручем, глядя на толпу и на Шерифа, который до сих пор стоял у ворот, пытаясь сохранить лицо. Ширин вышла вперёд, опираясь на трость. — Вы все слышали, — сказала она, глядя на Шерифа. — Мой сын больше не хозяин этого дома. Шериф уходит из особняка Фуртуна. — Мама, ты не можешь… — начал он. — Могу, — отрезала она. — Ты слышал, что сказала толпа? Иди. Шериф огляделся. Жители смотрела на него с презрением. Его люди — всего несколько человек — стояли, не зная, что делать. А потом взгляд его упал на Гёкхана. Того самого, который когда-то был его самым верным псом. Шериф сделал шаг назад, но не успел увернуться. Гёкхан кинулся на него и ударил кулаком в зубы — резко, сильно, с такой силой, что Шериф отлетел к стене, схватился за лицо, и у него потекла кровь. Толпа ахнула. — Это за Фатих! — крикнул Гёкхан, занося кулак снова но люди Шерифа уже кинулись удержать его.  Адиль и Гезеп переглянулись с удовлетворением, оценивая удар. — Хорошо, — усмехнулся Гезеп. — Крепко. — Неплохо, — ответил Адиль. — Ты! — закричал Шериф, указывая на него пальцем. — Ты, предатель! Ты был никем, пока я не подобрал тебя! Я вывел тебя в люди! Я сделал тебя человеком! — Ты сделал меня пособником своих преступлений, — жёстко ответил Гёкхан. — Ты убивал, продавал, предавал. А я был твоим орудием. — Молчи, помоечник! — заорал Шериф. — Да если бы не я, ты бы так и сдох никем! Простым плотником! Гёкхан шагнул вперёд, и в его глазах вспыхнула такая ярость, что люди вокруг расступились. — Ты говоришь о чести семьи? — крикнул он. — Ты, который продал ребёнка, убил женщину, подставил меня? Ты — предатель! Ты предал свою семью, предал племянницу, которую тебе доверил Мехмед! Ты не человек — ты собака! Настоящая собака! Но люди Шерифа уже вытащили оружие, направляя его на Гёкхана. — Стоять! — крикнул Четин. В этот же миг Кочари и Фуртунцы, стоявшие рядом, достали свои пистолеты и направили их на людей Шерифа. Впервые за долгие годы два враждующих клана стояли плечом к плечу, объединённые общей целью — остановить зло. — Отойдите от него, — сказал Оруч, направляя пистолет на Четина. — Опустите оружие, — добавил Исо. — Вы в меньшинстве. Четин и другие переглянулись. Их было слишком мало, чтобы сопротивляться. Они опустили оружие. Шериф поднялся с земли, вытирая кровь с разбитых губ. Он смотрел на Гёкхана, на своих племянников, на мать — и понимал, что проиграл. — Вы ещё пожалеете, — прохрипел он. — Все вы. Я вернусь. — Вали, пока жив, — бросил Гёкхан вырываясь из рук Четина. Шериф в сопровождении оставшихся людей прыгнул в автомобиль. Двигатель взревел, и машина сорвалась с места, вылетая за пределы деревни. Толпа загудела, провожая его свистом и проклятиями. — Вон! — кричали люди. — Вон! Машина исчезла за поворотом. Гёкхан стоял, опустив голову, и тяжело дышал. Его кулак был разбит, но он не замечал боли. Оруч подошёл к нему, положил руку на плечо. — Ты как? — Нормально, — ответил Гёкхан, не поднимая головы. — Я просто… я должен был — Знаю, — сказал Оруч. — И сделал. Хорошо. Гёкхан кивнул и, не говоря ни слова, пошёл к своим людям — тем самым кого за глаза называли хитрецам, которые когда-то были его братьями по оружию. Они молча пошли за ним, не задавая вопросов. Толпа гудела, обсуждая увиденное. Люди переглядывались, кто-то покачивал головой, кто-то недовольно выкрикивал проклятия вслед уехавшему Шерифу. Оруч вышел вперёд, поднял руку, призывая к тишине. — Расходитесь по домам. Шоу окончено. — сказал он громко.  Люди зашевелились, начали расходиться. Кто-то ещё обсуждал случившееся, кто-то злорадно усмехался, но толпа постепенно редела. Гезеп уже собрался уезжать, но подойдя к пикапу он заметил что ящик где он обычно хранил боеприпасы вскрыт .его лицо вытянулось. — Ах ты ж… — выдохнул он. Потом голос его поднялся до крика: — Вот сволочь!!! Адиль и Оруч, услышав его, обернулись. — Гезеп, ты чего? — спросил Адиль. — В чем дело? — подошёл Оруч. — Гёкхан! — заорал Гезеп, показывая на пустой ящик. — Этот козёл мои гранаты спёр! *** Ночь опустилась на Трабзон тяжёлая, тревожная. Фуртуна постепенно затихала — жители разошлись по домам, закрыли ставни и заперли двери. В особняке Оруча горел свет, но за его пределами было темно и пусто. Первый взрыв прогремел около двух часов ночи. Склад на окраине города, принадлежавший одной из подставных компаний Шерифа, взлетел на воздух. Огненный шар осветил ночное небо, стёкла в соседних домах задрожали. Через сорок минут прогремел второй взрыв — на другом конце города, у старого порта. Ещё через час — третий, в промышленной зоне. Пожарные и полиция работали всю ночь. Пламя уничтожило почти всё, но когда рассвело, эксперты начали разбирать обломки. То, что они нашли, вызвало недоумение, а потом и тревогу. В обгоревших руинах первого склада были обнаружены остатки контрафактной продукции — поддельные упаковки чая с логотипом Фуртуна. Качество печати было низким, бумага дешёвой, но с первого взгляда упаковки выглядели как настоящие. Те же цвета, тот же шрифт, то же название. На втором и третьем складах картина повторялась. К утру на месте взрывов уже работал новый прокурор — молодой, жёсткий, с проницательным взглядом. Он стоял у обгоревших обломков и диктовал своим помощникам: — Зафиксировать все улики. Упаковки и продукцию — в лабораторию на экспертизу. Проверить все связи складов с семьёй Фуртуна. — Но, господин прокурор, — осторожно возразил один из полицейских, — ходят слухи, что эти склады принадлежали Шерифу Фуртуна. — Слухи не доказательство, — отрезал прокурор. — У нас есть вещественные улики. А они указывают на бренд Фуртуна. Будем разбираться. Новости быстро распространились по городу. К полудню вся Фуртуна гудела. Люди перешёптывались, обсуждали, строили догадки.  На фабрике новости тоже узнали быстро. Позвонили из полиции, сообщили о взрывах и найденных уликах. Оруч стоял у окна, слушая голос в трубке. Он не перебивал, не задавал вопросов — просто слушал, пока собеседник не закончил. — Спасибо, — сказал он и положил трубку. В комнате было тихо. Оруч смотрел в окно на утреннее солнце, медленно поднимавшееся над горизонтом, и на его губах появилась лёгкая, едва заметная усмешка. — Гёкхан, — тихо произнёс он. Он стоял и думал о том, что его дядя совершил огромную ошибку, настроив против себя человека, который знал о нём всё. *** Фатих проснулась от того, что за окном пели птицы. Она лежала, глядя в потолок, и чувствовала, как тело пульсирует от вчерашнего напряжения. Синяки на шее ныли, запястья саднило. Она спустилась вниз и увидела в гостиной бабушку. Ширин сидела в своём любимом кресле, но по виду было понятно — она не спала всю ночь. — Бабушка, ты так рано. — Я не спала, моя красавица. Думала о тебе. Фатих подошла, обняла её. — Я в порядке. — Ты вся в синяках, — покачала головой Ширин. — Садись, я обработаю их мазью. Фатих послушно села, пока бабушка доставала из аптечки маленькую баночку. Запах мяты и камфоры заполнил комнату. Ширин аккуратно, нежно, наносила мазь на её шею и запястья. — Через пару дней и следа не останется. — Спасибо, бабушка. Она оставила её и прошла на кухню, где уже был накрыт завтрак. Мухсине поставила перед ней тарелку горячих лепёшек, сыр, мёд и чай. —Мухсине. У меня вопрос. Ты знаешь где живет Гекзан?  — Госпожа Фатих, я… — Я никому не скажу что адрес дала мне ты, — ответила Фатих, отщипывая кусочек лепёшки. — Не бойся. Она поелаи поднялась наверх переодеться. Надела чистые джинсы и простую светлую блузку.  Она вышла из особняка, пересекла двор и подошла к дому Оруча. Постучала. Дверь открыла Фадиме — сонная, в голубой пижаме, с разметавшимися волосами. — Фатих? Ты чего так рано? — Мне нужны ключи от арендованной машины Исо. Пожалуйста , — сказала Фатих. — Зачем? — Я поеду к Гёкхану, — прямо ответила Фатих, глядя ей в глаза. — Мне нужно с ним поговорить. Прямо сейчас. Фадиме открыла рот от удивления. Она явно не ожидала такого ответа. Но, помедлив, перевела взгляд на лицо Фатих — серьёзное, спокойное, твёрдое. И поняла: спорить бесполезно. Она кивнула, повернулась, взяла со стойки ключи и протянула их. — Держи. Но будь осторожна. — Спасибо, Фадиме, — Фатих сжала её руку. — Если кто-то спросит — не говори где я. Но думаю, они догадаются. —Хороши, — тихо сказала Фадиме. — Мы здесь, если что. Фатих кивнула и вышла. Уже у машины она обернулась, махнула рукой сонной Фадиме и села за руль. Двигатель завёлся и машина выехала за пределы Фуртуны. *** Дом Гёкхана стоял на окраине, Фуртуна. Небольшой, каменный двухэтажный коттедж с заросшим садом. Фатих остановилась, выключила мотор, но не сразу вышла. Она смотрела на этот дом и думала о том, что будет говорить, если он откажется её слушать. Но она приехала не за словами. Она приехала, чтобы убедиться, что он в порядке. Она постучала. Долго никто не открывал. Она уже хотела уйти, когда дверь распахнулась. Гёкхан стоял на пороге. Он выглядел так, будто провёл ночь в аду. Небритый, в мятой рубашке, с растрёпанными волосами, взгляд мутный и пустой. От него пахло дымом — тем, что остаётся после пожарища, смешанным с потом и отчаянием. Фатих не стала ждать приглашения. Она шагнула вперёд, протиснулась мимо него в дом, огляделась. На столе стояла пустая бутылка из под виски. — Ты хоть спал? — спросила она, поворачиваясь к нему. — Не помню, — ответил он хрипло. — От тебя пахнет гарью, Гёкхан. Ты что, сжёг что-то? Он усмехнулся — коротко, горько. — Типа того! — сказал он, отворачиваясь. Он прошёл к столу, взял бутылку, но она была пуста. Он поставил её обратно. — Я думал, мне станет легче. Не стало. Фатих подошла ближе. — Тебе не помешает душ, — сказала она спокойно. — И завтрак. И разговор. — Я не хочу разговаривать, — он отвернулся. — Я вижу, — ответила она, не отступая. — Но мне нужно сказать тебе кое-что. Она подошла, остановилась перед ним, заставила посмотреть на себя. — Шериф был для тебя героем. Ты верил ему. Ты верил, что всё, что вы делаете, — правильно. Что это месть за отца. А теперь? Гёкхан закрыл глаза. — А теперь я не знаю, что мне делать, — прошептал он. — Он убил Балы. Из за него погиб Хадыр . Он помог похитить тебя. Я верил ему, я был его тенью, его оружием. А он… он оказался чудовищем. Я не знаю, кто я теперь. Я не знаю, куда мне идти. Фатих молчала. Она смотрела на этого мужчину — сильного, сломанного, потерянного, и поняимала, как он ей не безразличен. — Ты можешь быть собой, Гёкхан, — сказала она. — Не его тенью. Просто человеком. Ты уже сделал первый шаг — ты перестал ему верить. Перестал слепо подчинятся . Теперь осталось перестать бояться жить без него. — А если я не смогу? — Сможешь, — ответила она. — Я помогу. Она шагнула к нему и взяла его за руку. Он поднял на неё глаза — красные, уставшие, но в них мелькнул свет. Слабый, но настоящий. — Прими душ, — сказала она. — Я тут пока осмотрюсь. И скажи, где у тебя чай. —Ты думаешь, мне поможет душ? — вдруг резко спросил он, поворачиваясь к ней. — Ты думаешь, чай и тёплые слова могут всё исправить? Фатих замерла. — Я не говорю, что это исправит всё. Но это первый шаг. — Первый шаг к чему? — Гёкхан схватил пустую бутылку со стола и швырнул её в стену. Стекло разлетелось на сотни осколков, и он закричал, и в этом крике была вся его боль: — К нормальной жизни? Как я буду смотреть людям в глаза, Фатих?! Ты понимаешь, что я делал по его приказу? Я был его тенью, его псом! Я любил его, я верил ему! А он оказался чудовищем! И я помогал ему во всем! Фатих не отступила. Она шагнула к нему, протянула руку, чтобы коснуться его лица. — В том что он обманул тебя нет твоей вины. Ты не знал… — Я должен был знать! — Он оттолкнул её руку, грубо, почти больно, и отвернулся. — Я должен был видеть, кто он на самом деле. Но я был слепым идиотом! Я верил каждому его слову! А теперь? Теперь я даже смотреть на себя в зеркало не могу! Он стоял, сжав кулаки, и его плечи дрожали. Он не плакал, но его тело сотрясала дрожь — как будто внутри него что-то разрывалось на части. Фатих молчала. Она смотрела на него, злого, потерянного — и понимала, что слова сейчас не помогут. Она не знала как его утешить, не знала как заставить его поверить, что всё будет хорошо. — Я наверное зря пришла, — тихо сказала она, и в голосе её не было обиды, только грусть. Она развернулась и уже собиралась шагнуть к двери. — Нет! — вырвалось у него. Он рванул вперёд, схватил её за руку, резко развернул к себе и прижал так крепко, словно боялся, что она исчезнет. — Не уходи, — прошептал он хрипло, уткнувшись лицом в её волосы. — Пожалуйста, Фатих. Я не знаю, как мне жить дальше. Но когда ты рядом — мне кажется, я могу попробовать. Только не уходи. Фатих обняла его за шею, прижалась к нему, чувствуя, как дрожит его тело, как бьётся его сердце о её грудь. — Я здесь, — сказала она тихо. — Я никуда не уйду. Гёкхан поднял голову, посмотрел на неё. Его глаза были красными, но в них больше не было пустоты. Он коснулся её лица дрожащей рукой и поцеловал — сначала в волосы, потом в лоб, в глаза, в щёки. Его губы были горячими, и в каждом поцелуе была мольба, благодарность, отчаяние и надежда. А потом он поцеловал её в губы. Поцелуй был жадным, голодным, как глоток воздуха после долгого погружения. Он пил её дыхание, сжимая в руках так, будто она была его последним якорем. Фатих отвечала, не думая о последствиях, позволяя себе утонуть в этом моменте. Когда им стало не хватать воздуха, Гёкхан оторвался от её губ. Они смотрели друг на друга — и в этом взгляде не осталось ни гнева, ни страха. Только она. Он резко сдёрнул с неё куртку, и сбросил на пол, подхватил женщину под бёдра и поднял, заставляя обхватить ногами его талию. Фатих ахнула, но не сопротивлялась, когда он понёс её вверх по лестнице, крепко прижимая к себе. Она обвила его шею руками, и её дыхание было горячим у его уха. — Гёкхан… —Молчи.— попросил он снова страстно её целуя .