Море мести, горы лжи

Глава 44 Если бы Фатих была более умудренной или более опытной, то уловила бы настроение Гёкхана еще до того, как он коснулся ее. Но теперь невозможно ошибиться, нет, только не сейчас, когда мозолистые ладони властно и собственнически держат ее руки, не сейчас, когда намерение утолить нестерпимую жажду настолько ясно светится в его глазах. — Я думаю… Гекхан выругался пинком открывая дверь спальни. — Ты слишком много думаешь. Оправившись от потрясения, Фатих забарахталась в крепких объятьях, но он уже внес ее внутрь — Это может быть плохая идея. Гекхан сделал несколько шагов по комнате и опустил Фатих на кровать.  Он не планировал все так, но мучительная тоска настолько скручивала внутренности, что не было сил подбирать нежные слова. Она вскочила и встала перед ним, тоненькая и прямая, как стрела. — Если вообразил, что можешь притащить меня, как мешок с картошкой и швырнуть… — Именно это я и сделал. Стягивая рубашку через голову, Гекхан  продолжал напряженно смотреть на возлюбленную. — Я чертовски устал ждать, Фатих, и чертовски устал сгорать от любви к тебе. Мы пойдем моим путем. — Нет ничего нового в твоем пути, — отрезала женщина . — Я не собираюсь больше позволять  использовать себя в угоду чьей-то прихоти. Никому и никогда. Она не успела вылететь из комнаты, как Гекхан перехватил ее, резко рванул к себе, сражающуюся и ругающуюся, и накрыл мягкие губы горячим ртом. Мощь поцелуя заставила её задрожать. Она отпрянула бы, если бы он не сжимал так крепко. Под страхом и яростью разгоралась собственная жажда. Хотелось вопить на Гекхана за то, что раздувает это пламя, оставляет ее с содранной кожей, обнаженной и беззащитной. Но сил хватало только на то, чтобы цепляться за сильные плечи. Мужчина  отстранил Фатих на расстояние вытянутой руки, дыша часто и неровно. — Никто не собирается использовать тебя, просто возьму все, что сама пожелаешь отдать. Он стиснул её хрупкие плечи. — Посмотри на меня, Фатих. Посмотри и скажи, что не хочешь меня, и я позволю тебе уйти. Из её горла вырвался дрожащий вздох. Женщина нежно погладила Гёкхана по плечу, хотя и не ожидала мягкости в ответ. Она сделала свой выбор. — Не могу сказать, что не хочу тебя. Нет смысла ждать дольше. Если бы эмоции не сплелись в клубок, если бы потребность в ней не была такой невыносимой, возможно, он смог бы выказать нежность. Если бы кровь так не кипела, а желание не съедало заживо, попытался бы добавить романтики. Но он был совершенно уверен — что если не возьмет ее сейчас, немедленно, от отчаяния рассыплется на сотни зазубренных черепков. Так что жадный рот лихорадочно горел от нетерпения, руки действовали настойчиво и грубо, и при первом же невероятном ощущении понял, что Фатих уже его. Однако этого недостаточно. Может, никогда не будет достаточно. Она не дрожала и не колебалась. Уязвимость тонула в щедрости, которая понуждала принять и заполнить пустоту. Пока тонкие пальцы беспокойно сновали по мускулистой спине, Гекхан чувствовал только ее голод и никаких сомнений. Он сдернул резинку с её волос и скомкал в дрожащих ладонях шелк золотистых волос, безжалостно терзая губы любимой. Фатих открылась ему, мягко и приглушенно застонав от блаженства.  Она поднялась на цыпочки, не осознавая, как неистово встречает его пламя своим огнем, как трепещет все тело от вожделения, так давно иссушающего душу. И возник страх, страх от незнания, что случится, если она потеряет последнюю точку опоры. Она должна показать, что в состоянии и доставить ему удовольствие, и заставить его наслаждаться, и продолжать желать ее. Если сейчас она окажется неуклюжей, померкнет ли убежденность в собственной женственности и не решит ли он, что она не соответствует его грезам? Фатих никогда не испытывала такого — ничего, подобного этой безумной страсти, пульсирующей в воздухе, каждый вздох наполнялся неодолимым соблазном. Она невольно напрягалась рядом с Гекханом, надеясь, что сумеет в полной мере ублажить его, пока все существо сотрясают невероятные волны ощущений. Гекхан губами метался по прелестному лицу, вниз по шее к ключицам, царапал кожу зубами и грубой щетиной. А его руки… Господи, руки были нетерпеливыми и беспощадными. Фатих с трудом держалась на ногах, колени ослабли, рассудок затуманился. В отчаянии она впилась ногтями в его спину, судорожно пытаясь вспомнить, что нравится мужчинам. «Трепещет, как сорванная ветка, и натянута, словно струна».  Гекхан подумал, что Фатих могла бы прекратить обороняться и дать себе волю в его руках. Но она держалась. И понимание того, что возлюбленная в состоянии не терять разума, тогда как он практически обезумел, навлекло на него своего рода злобное исступление. Гекхан сорвал и отбросил прочь её блузку, потом толкнул Фатих на кровать. — Черт тебя побери, я хочу получить все. Тяжело дыша, схватил хрупкие запястья и прижал над головой.— И получу. Когда настойчивый рот снова атаковал ее губы, она застыла под решительной хваткой, а пульс зачастил, как у кролика. Мужское тело походило на печь, горячая влажная плоть льнула к ней, заставляя Фатих содрогаться от истинного изумления. Твердые, как железо, пальцы все еще стискивали запястья, в то время как свободная рука бесчинствовала в беспощадном нападении. Фатих чувствовала ярость Гёкхана, утопала в неутоленной неистовой страсти.  Отчаянно пыталась глотнуть воздуха, хотела попросить подождать, дать ей передышку, но сумела только прерывисто всхлипнуть. Ветер распахнул занавески, позволив дождливому ветру вползти в комнату. Первые капли застучали по крыше, загрохотал гром, совсем близко, как предупреждение о безрассудной мощи стихии. Когда его нетерпеливый язык добрался до нежной груди, Гекхан выдохнул горячий стон удовольствия. Здесь она была такой же сладкой, как летний бриз, и такой же опьяняющей, как виски которым он травился пол ночи . Пока Фатих извивалась под ним, он увлажнял и прикусывал тугие соски, теряясь в дурманящем вкусе любимой женщины, в то время как ее сердце неистово билось возле его рта. И она жаждала его с равной силой. Гекхан ощущал, как бушует неодолимое возбуждение, улавливал страсть в рваных рыдающих всхлипах. Ее бедра выгибались дугой и вжимались в него, пока он не впал в безумие. Потом сполз ниже, прикусывая кожу, оставляя языком влажную дорожку, опаляющую жаром живот. Теперь ее руки освободились и Фатих вцепилась в волосы мучителя, затем сорвала покрывало. Она не могла дышать. Надо сказать ему. Все тело пылало нестерпимой болью. Она хотела… Хотела… Кто-то вскрикнул. Фатих услышала короткий горловой стон, затем поняла, что звук вырвался из собственного горла, и почувствовала, как изогнулась спина. Неведомые ощущения взрывались с ревом, заглушающим даже грохотавший в небе гром. Ошеломленно распласталась под Гекханом, содрогаясь, когда он поднял голову и воззрился на нее. Голубые глаза потемнели, щеки пылали, как в лихорадке, тело вздрагивало толчками, даже когда ладони соскользнули с его спины и бессильно упали на разоренную кровать. Он и не представлял, какое впечатление произведет на него вид этого нежданного наслаждения на любимом лице. Час назад он лежал без сна, думая, что у него больше ничего и никого нет и он  потерял единственную женщину, которая покорила его сердце.  Но теперь… Теперь она выгибалась как кошка навстречу его ласкам, кусала его за плечо и шептала его имя. Но твердо знал, что хочет большего. И прежде чем женщина пришла в себя, снова повел ее к вершине.  Дождь разошелся не на шутку, Фатих каталась с Гекханом по постели, слишком захваченная происходящим, чтобы поражаться собственной жадности. Теперь и ее руки стали такими же грубыми и нетерпеливыми, как его, рот столь же беспощадным. Когда он стянул джинсы со стройных ног, легкий вздох выдал ее облегчение. Такими же беспокойными, как у него, пальцами она сдернула джинсовую ткань с его бедер, затем оба молниеносно прильнули друг к другу обнаженной горячей плотью. Мужская рука раздвинула её ноги так, чтобы он смог занять удобное положение и он не заставляет ее больше ждать, резко входя в неё, давая ей лишь секунду привыкнуть. А потом начиная двигаться . Неторопливые движения пробуждают в женщине слышимое дыхание, руки припадают к обнаженной спине, блуждая и прижимая к себе, словно на отклик своего сердца, не пытаясь выпутаться из его объятий, девичий стан искушенно двигается ему в такт. Фатих хотела, чтобы он продолжал жадно и жарко опалять ее поцелуями, и сорвавшийся с губ стон, приглушённый поцелуем от более уверенных в повышенном темпе толчков, заставляет её думать о том, что она хочет, чтобы весь Трабзон слышал ее крики, и то как она тлела в пламени желанного и любимого мужчины. Женщину сводил с ума этот бешеный темп, который набирал её любимый. Оба как-будто торопились насладиться этим долгожданным моментом наедине. Фатих  почувствовала, как Гекхан задрожал и захоронил лицо в ее волосах, достигнув предела. Напряженно сомкнулась вокруг него и последовала за любовником в рай. В определённый момент всё, что можно услышать в комнате, это их тяжёлое дыхание, постепенно приходящее в норму. Через несколько мгновений, всё ещё плотно прижимая Фатих к своей груди, всё ещё внутри неё, Гекхан оставляет мягкий поцелуй на её плече. Он пятнадцать лет гадал, на что это будет похоже. С мальчишеских лет мечтал о ней, воображал, вожделел. Но ни одна из фантазий и близко не соответствовала действительности. Фатих  походила на вулкан, сначала тлеющий и вибрирующий, затем взрывающийся обжигающей лавой. И теперь растеклась под ним, словно растопленный воск, утоленная страсть придала телу трогательную податливость.  Её волосы пахли солнцем и морем. Он подумал, что мог бы вечно лежать так, обнимая эту женщину, слушая барабанную дробь дождя по крыше и шум ветра, колышущего занавески. Но нестерпимо захотелось полюбоваться покоренной принцессой. Когда он переместился, Фатих протестующе пискнула и потянулась к нему. Он ничего не сказал, просто целовал её до тех пор, пока она снова не расслабилась. Потом включил лампу на прикроватной тумбочке, и Фатих зажмурилась. Господи, какая же она красивая — золотистые волосы рассыпаются по подушкам, кожа пылает, рот мягкий и припухший. Фатих напряглась, но он проигнорировал ее неудовольствие, неторопливо и внимательно изучая всю целиком. — Как я и говорил, — пробормотал он, встретившись с ней взглядом. — ты самая красивая женщина которую я когда либо видел.  Тут Гекхан нахмурился, и у нее свело живот. Сузив глаза, он провел пальцем по ключицам, потом по изгибам груди. — Мне следовало побриться, — проворчал он, ненавидя себя за то, что поцарапал и заставил покраснеть нежную кожу и без того омраченную синяками оставленными грязными лапами Али Хасана.— Могла бы и сказать, что тебе неприятно. —Я ничего не заметила.— пробормотала женщина. — Прости. Гекхан мягко коснулся губами беззащитной шеи. Фатих с таким изумлением взглянула на него, что заставила почувствовать себя идиотом. Когда он откатился подальше, она наощупь нашарила его руку. — Ты не причинил мне боли, — тихо утешила она его. — Все было замечательно. И замолчала, надеясь, что он скажет то же самое. На кухне что то грохнуло. Гекхан встал и как был голый спустился вниз Фатих лежала и смотрела ему в след, она заверила себя, что такое поведение не означает, что он остался неудовлетворен, просто он быстрее,  чем она, умеет переходить от страсти к реальности. Между ними произошло что-то жизненно важное. То, за что можно уцепиться.  Она села и с изумлением оглядела, во что они превратили спальню — одеяло сброшено на пол, скрученные узлом простыни сбились в изножье, ее одежда — вернее, то, что от нее осталось, — перемешана с его. Фатих поднялась и, стесняясь наготы, натянула мужскую рубашку, прежде чем поднять то что осталось от её блузки. Из пяти пуговиц осталась одна, да и та висела на ниточке. Засмеявшись, прижала блузку к себе. Именно такого безумства ей и не хватало. Легко вздохнув, наклонилась в поисках пуговиц. Вероятно, Гекхан теперь станет хладнокровным и собранным, возможно, в его жизни в отличие от ее ничего не изменилось, но она познала истинную страсть. И никогда не забудет этого. — Что ты делаешь? Фатих подняла взгляд и увидела его в дверном проеме. Очевидно, Гёкхана  ничуть не смущала собственная нагота, решила она и почувствовала, как снова скакнул и зачастил пульс. Он выглядел сердитым, она расстроилась, не понимая, что заставило его смотреть так угрюмо. — Разыскиваю пуговицы, — ответила женщина, держа их в одной руке, а тонкий хлопок в другой. — У тебя есть иголка и нитки? — Нет. «Разве она не понимает, что творит со мной, стоя посреди моей спальни только  в моей рубашке с взъерошенными волосами и потемневшими глазами? Хочет, чтобы я пал на колени и умолял?» — О. Фатих сглотнула и попыталась улыбнуться: — Ладно, пришью дома. Но придется позаимствовать твою рубашку. Мне пора. Гекхан закрыл за собой дверь в спальню. — Нет, — повторил он, пересек комнату и привлек любимую к себе. *** Через пару часов дождь прекратился, оставив после себя чистый промытый воздух. Фатих пробудилась от ленивой музыки воды, капающей из желобов. Не успев осознать, где находится, почувствовала, что рот захвачен горячим голодным поцелуем, тело резко, одним скачком, катапультировало из сонного дурмана в пресекающую дыхание страсть. Гекхан проснулся от нестерпимого желания, жгучая потребность не ослабевала независимо от того, сколько он брал и как охотно она отдавала. Нет таких слов — или он не знал их, — которые могли бы выразить, что значила для него ее безоглядная щедрость. Прыжок от мальчишеских фантазий к вечному мужскому блаженству. Он мог только показать. Он снова накрыл Фатих собой. Полностью заполнил. Глядя на милое лицо в бледном утреннем свете, понял, что никогда не будет счастлив, если её не окажется рядом. — Ты моя. Гекхан произнес это решительно, словно клятву, пока она трепетала под ним. — Скажи это. Он скомкал простыни в кулаках и уткнулся в нежную шею. — Черт побери, Фатих, скажи это. Но она сумела только выдохнуть его имя, потому что он снова тащил в бездну. Когда ослабевшие руки бессильно соскользнули с его спины, Гекхан  перевернулся и крепко прижал ее к себе. Фатих растянулась поверх него, и он с удовольствием ощутил, как ее голова покоится на его груди. Он пенял себе, что слишком сильно давит на нее и слишком ускоряет события. Однако ужасно хотел услышать заветные слова. Фатих, испытывала головокружение. Все тело болело, словно после драки, но чувствовало себя великолепно. Она улыбнулась быстрому глухому стуку сердца его и звонкой красоте птичьей трели за окном. Осторожно высводившись из его объятий девушка встала и подобрав его рубашку надела её на себя. Спустившись вниз она увидела осколки стекла и залитый дождем пол из за открытого окна.  Подвязав волосы резинкой девушка принялась за уборку. *** Гёкхан проснулся от того, что рядом с ним было пусто. Он резко сел на кровати, сердце заколотилось где-то в горле. Комната тонула в сумерках — вечер уже вступил в свои права. Фатих не было рядом. Простыня остыла, подушка ещё хранила её запах, но сама она исчезла. «Ушла, — мелькнула паническая мысль. — Ушла, и правильно сделала. Кто я такой, чтобы она осталась?» Он провёл рукой по лицу, пытаясь прогнать наваждение. Может, всё это ему приснилось? Может, не было ни её визита, ни поцелуев, ни того, как они сжимали друг друга в объятиях? Но его губы всё ещё помнили вкус её губ, а пальцы — тепло её кожи. Это не могло быть сном. Он услышал звуки снизу — звон посуды, тихое шипение, шаги. Надевая джинсы на ходу, он спустился вниз, почти бегом, и замер на пороге кухни. Фатих стояла у плиты. В его чёрной футболке, которая доходила ей почти до колен, с голыми ногами, она помешивала что-то на сковороде. Её волосы были растрёпаны, а лицо освещал тёплый свет от огня. Она обернулась, услышав его шаги. — Проснулся? — спросила она, улыбнувшись. — Я подумала, что нам нужно поесть. Но у тебя, Гёкхан, катастрофически мало посуды и почти нет еды. Спасибо, что нашлись пара яиц и остатки молока. Будет омлет. Он не мог говорить. Он просто стоял и смотрел на неё — на эту женщину, которая готовила для него завтрак в его футболке, в его доме, так, будто это было самым естественным делом на свете. — Фатих… — Что? Вместо ответа он подошёл, обнял её со спины и впился в её губы. Он целовал её долго, страстно, как будто хотел убедиться, что она настоящая, что она здесь. Его руки скользили по её бёдрам под футболкой, притягивая ближе. — Я думал, ты мне приснилась, — прошептал он ей в губы. — Я реальная, — ответила она, улыбаясь. — И омлет сейчас сгорит. — Омлет подождёт. Не разрывая поцелуя, он выключил плиту, подхватил её на руки и, закинув на плечо, понёс обратно наверх. — Гёкхан! — возмущённо рассмеялась она. — Омлет! — Остынет — подогреем, — ответил он и захлопнул за собой дверь спальни. Вечер превратился в ночь. Они лежали на кровати, укрывшись лёгким одеялом, и молчали. Гёкхан гладил её по плечу, по спине, перебирал волосы. Фатих положила голову ему на грудь и слушала, как бьётся его сердце. — Прости, что сорвался, — сказал он. — Прощаю, — тихо ответила она. — Ты имеешь право злиться. Имеешь право плакать. Имеешь право быть слабым. — С тобой я могу быть любым, — сказал он. — Спасибо тебе. Она улыбнулась, закрыла глаза. Через некоторое время они всё-таки оделись и спустились на кухню. Омлет остыл, но Фатих разогрела его, и они ели молча, сидя за маленьким раскладным столом, который едва помещался на кухне. Фатих посмотрела в окно. За стеклом открывался вид на сад — заросший, но ухоженный, и дальше — на море, которое переливалось в лунном свете. — У тебя красивый дом, — сказала она. — Но какой-то обезличенный. Мебели минимум, гостиная вообще пуста, если не считать старого дивана и телевизора. Даже стульев нет. Гёкхан пожал плечами. — Дом арендованный. Это временное жильё. Я привык не иметь много вещей. Ещё с приюта. Если вдруг придётся собраться и переехать — всё моё имущество поместится в небольшую сумку. — Ты не хочешь осесть? — спросила она. — Иметь свой дом? Свои вещи? Место, куда можно возвращаться? — Не знаю, — честно ответил он. — Я никогда не думал об этом. Всю жизнь я был тенью. Чьей-то тенью. А теперь… теперь я пытаюсь понять, кто я без этой тени. — Ты — Гёкхан, — сказала она. — Просто Гёкхан. Этого достаточно. Он посмотрел на неё долгим, серьёзным взглядом. — Ты была моей мечтой, Фатих, — сказал он. — Я не позволял себе думать о тебе, но ты была там. Где-то глубоко. И теперь, когда я тебя получил… я больше не смогу тебя отпустить. Никогда. Фатих опустила глаза. — Я сломанная мечта, Гёкхан. — Её голос дрогнул. — Я не смогу дать тебе того, чего ты хочешь. — Чего я хочу? — Семью. Детей. — Она подняла на него глаза, и в них была боль. — У меня не будет детей, Гёкхан. Я это точно знаю. Он нахмурился. — Откуда ты знаешь? — Я прошла через всё, — тихо сказала она. — Тесты, скрининги, уколы, гормоны, витамины. Всё, что только можно, чтобы забеременеть. Ничего не получилось. Врачи сказали, что шансы почти нулевые. — Но не нулевые, — сказал он. — Почти, — поправила она. — Я знаю, что не могу подарить тебе ребёнка. И я не хочу, чтобы ты оставался со мной из жалости или чувства долга. Гёкхан встал, подошёл к ней, притянул к себе на колени, крепко обнял. Она уткнулась носом в его плечо, и он чувствовал, как дрожат её плечи. — Послушай меня, — сказал он. — Я хочу быть с тобой. Я очень хочу семью. И если Аллах пожелает, у нас будут дети. Я хочу от тебя такую же красивую голубоглазую дочку. Но даже если нет… мы можем обойтись без детей. Или усыновить. — Он отстранился, заглянул ей в глаза. — Что, мало на свете сирот, которые ждут, что их кто-то полюбит? Я сам был из приюта, Фатих. Я знаю, как это — быть никому не нужным. Мы можем подарить дом тому, кому это нужно. Фатих смотрела на него, и слёзы текли по её щекам. — Ты правда так думаешь? — Я никогда не говорил тебе неправды, — ответил он. — И не начну сейчас. Он поцеловал её в лоб. — Я люблю тебя, Фатих. Не за то, что ты можешь мне дать. А за то, кто ты есть. Она обняла его крепко и заплакала — впервые за долгое время не от боли, а от облегчения. За окном светила луна, и море тихо шумело вдалеке. Они сидели так долго, пока ночь не перешла в утро. *** Спустя ещё сутки Эмине открыла глаза. Она моргнула, пытаясь сфокусировать взгляд на белом больничном потолке. В горле саднило — трубка искусственной вентиляции всё ещё стояла на месте. Она попыталась сглотнуть, и это вызвало приступ кашля — сухого, рвущего, от которого заломило в груди. Врач, стоявший рядом, быстро проверил её состояние — зрачки, пульс, реакцию. — Эмине-ханым, вы меня слышите? — спросил он. — Попробуйте кивнуть. Она кивнула — слабо, но осознанно. — Хорошо. Сейчас мы уберём трубку. Вы дышите сами. Сделайте глубокий вдох, когда я скажу. Она послушно вдохнула, врач аккуратно извлёк трубку. Эмине закашлялась сильнее, хватая ртом воздух, но через несколько секунд дыхание выровнялось. Горло саднило, голос был хриплым и чужим. — Где я? — спросила она. — Вы в больнице, Эмине-ханым. Вы были в коме. Но теперь всё позади, — ответил врач. — В коме? — переспросила она. — А Хадыр? Где Хадыр? Врач переглянулся с медсестрой. Они обменялись короткими взглядами, и врач осторожно сказал: — Мы всё вам расскажем, но сначала дайте нам проверить вас. Как вы себя чувствуете? Голова не кружится? Можете пошевелить пальцами? Эмине послушно шевельнула пальцами на руках, подвигала ногами. — Кажется, всё работает, — тихо сказала она. — А Хадыр… он здесь? Он приходил? Врач не ответил. Он кивнул медсестре, та убрала аппарат ИВЛ, подключила другие датчики. — Ваше сознание чёткое, мозг не пострадал, — сказал врач, не глядя ей в глаза. — Через несколько дней вас можно будет выписывать. Пока вам нужно набраться сил. — А Хадыр? — переспросила Эмине, и в голосе её появилась тревога. — Почему вы не отвечаете? — С вами хочет поговорить ваша сестра, — сказал врач и вышел. В палату вошла Эсме. Она была бледной, осунувшейся, с красными от бессонницы глазами. Она смотрела на сестру и не знала, как сказать те слова, которые сломают ей жизнь. — Эсме, — улыбнулась Эмине, и улыбка её была такой безмятежной, такой невинной, что у Эсме сердце разорвалось. — Ты здесь. А где Хадыр? Он, наверное, дома с малышом? Он всегда говорил, что не может сидеть в больнице, нервничает. Эсме молчала. Она подошла, села на край кровати, взяла сестру за руку. — Эмине… — Что? — теперь в голосе Эмине появился страх. — Что случилось, Эсме? Где Хадыр? — Хадыра больше нет, — сказала Эсме, и голос её сорвался. — Он умер, сестра. Эмине смотрела на неё, не веря. — Что… что значит «нет»? Ты шутишь? Это какая-то глупая шутка? — Это не шутка, Эмине. — Эсме сжала её руку. — Он умер. В тот же день, когда ты попала в больницу. Севджан дала вам снотворное, и он не справился. Сердце не выдержало. — Нет, — прошептала Эмине. — Нет, не может быть. Он не мог умереть. У нас же… у нас ребёнок. Ему всего пять месяцев. Он не мог оставить нас. — Я знаю, — сказала Эсме, и слёзы потекли по её щекам. — Я знаю, сестра. Мне так жаль. Эмине смотрела на неё, и слёзы тоже хлынули из её глаз. — Нет… нет… — повторила она, и голос её становился всё громче. — Нет! Нет! Он не мог умереть! Он обещал, что всегда будет со мной! Он обещал, что мы вырастим сына вместе! Нет! Она зарыдала — страшно, надрывно, выкрикивая имя мужа, сжимая руку сестры так, что пальцы побелели. — Хадыр! — кричала она. — Хадыр! Зачем ты ушёл? Зачем оставил меня? Как я буду одна? Как я буду растить нашего сына без тебя? Эсме обняла её, прижала к себе, и они плакали вместе — две сестры, которые потеряли так много. — Я здесь, — шептала Эсме. — Я с тобой. Я не оставлю тебя. Мы справимся. Ради малыша. Ради Хадыра. — Как я могу жить без него? — всхлипывала Эмине. — Он был моей опорой. Я не знаю, как быть без него. — Ты сможешь, — сказала Эсме. — Ты сильная. Ты справишься. Ты должна, ради своего сына. Они сидели так долго. Эмине плакала, пока не кончились слёзы, и в её глазах осталась только пустота. Когда она успокоилась, она спросила тихо: — А Севджан? Что с ней? — Она у Шерифа, — ответила Эсме. — Скрывается. Но мы её найдём. И она ответит за всё. Эмине кивнула и после долгой паузы сказала: — Я хочу увидеть сына. Эсме сжала её руку. — Я сейчас, — сказала она и вышла в коридор. Эмине осталась одна. Она смотрела в стену, и слёзы всё ещё текли по её щекам, но дыхание становилось ровнее. Она стиснула край одеяла, силясь взять себя в руки. Через несколько минут дверь открылась. В палату вошёл Адиль, а на руках у него был маленький свёрток — пятимесячный малыш, сын Эмине. Мальчик смотрел по сторонам любопытными глазами и улыбался, сжимая в руке игрушку — плюшевого зайца, которого Хадыр купил в день его рождения. — Эмине, — Адиль подошёл и осторожно передал ей сына. Женщина взяла малыша, прижала его к себе, вдохнула родной запах. И заплакала снова — тихо, беззвучно, но теперь это были слёзы облегчения. Её сын был здесь, живой, здоровый. — Мой маленький, — прошептала она. — Мой мальчик. Ребёнок улыбнулся, протянул к ней ручонку и коснулся её лица. Адиль стоял рядом, глядя на эту сцену. Он переступил с ноги на ногу, потом шагнул ближе. — Эмине, — тихо сказал он. — Прими мои соболезнования. Хадыр был хорошим человеком. Мы все его любили. И мы позаботимся о тебе и о твоем сыне. Ты не одна. Эмине подняла на него взгляд. В глазах её стояли слёзы, но в них уже не было пустоты — была решимость. — Спасибо, Адиль, — сказала она. — Спасибо. Адиль кивнул и отошёл к двери, оставляя её наедине с сыном. *** Новое заседание суда по разводу началось в десять утра. Шериф вошёл в зал с видом победителя. Он был одет в дорогой костюм, волосы аккуратно зачёсаны, на лице — самодовольная улыбка. Он знал: развод без его согласия — дело долгое. Судья не станет торопиться, а он, Шериф, будет тянуть резину столько, сколько потребуется. Год, два, три — он не отпустит Эсме. Никогда. Он прошёл на своё место, бросил взгляд на Адиля и Эсме и ухмыльнулся, явно наслаждаясь их напряжёнными лицами. Адиль сжал кулаки, почувствовав, как в нём закипает ярость. Каждое движение Шерифа — его походка, улыбка, даже то, как он поправил галстук, — всё это бесило до зубного скрежета. Адиль выдохнул, поднялся и, не говоря ни слова, вышел из зала. — Ты куда? — спросила Эсме. — Подышать, — ответил он, не оборачиваясь. Он стоял у окна в коридоре, глядя на улицу, и считал от десяти до одного, пытаясь успокоиться. Если он не успокоится, то прибьёт Шерифа на месте, а этого ему сейчас не нужно. В зале суда Эсме сидела рядом с Фариде, сжимая в руках документы. Её лицо было бледным, но она старалась держаться. — Сколько это по-твоему продлится? — тихо спросила она у адвоката. Фариде вздохнула. — Не меньше года, — ответила она с горечью. — К сожалению, Шериф прав. Просто так вас теперь не разведут. Если он не согласен, процесс может затянуться надолго. — Я с ума сойду! — вырвалось у Эсме, и в голосе её послышалась истерика. — Разве это не бред? Я не могу развестись с мужчиной, который меня ни разу не коснулся! Она замолчала, увидев как удивлённо на нее посмотрела на Фариде. На её губах появилась странная, радостная улыбка. — Что ты сейчас сказала? — переспросила адвокат.  *** Судья вошёл в зал, все поднялись. Заседание началось. Шериф поднялся, поправил галстук и начал свою речь — пафосную, сладкую, рассчитанную на сочувствие. — Ваша честь, — сказал он, разведя руки в стороны. — Я очень люблю свою жену. Я не хочу разводиться. Я пытаюсь спасти наш брак, которому двадцать лет. Двадцать лет, ваша честь! Мы столько пережили вместе, и я не могу позволить, чтобы всё рухнуло из-за временных трудностей. — Какой брак?! — вырвалось у Эсме. — Госпожа Эсме, пожалуйста, успокойтесь, — попросил судья. — Я спокойна, ваша честь! — воскликнула Эсме, поднимаясь. — Понимаете, брат Шериф никогда не был моим мужем. Никогда! В зале повисла тишина. Адиль, стоявший у дверей, замер, не понимая, что происходит. Шериф побледнел. — Можете объяснить, что вы имеете в виду? — спросил судья, нахмурившись. — Да, я объясню, — сказала Эсме, глядя ему прямо в глаза. — Наш брачный союз не был осуществлён. Фариде встала, одёрнула пиджак. — Уважаемый суд, — сказала она чётко и громко. — Брак моей клиентки был обычной формальностью. Истец и ответчик никогда не делили одну жизнь и одну постель. В связи с этими обстоятельствами мы просим о разводе моей клиентки на этом заседании. — Что за чушь?! — заорал Шериф. — Это ложь! — У нас есть свидетель, — перебила Фариде. — Я вызываю госпожу Ширин Фуртуна. Шериф побледнел ещё больше. — Нет… — прошептал он. — Мама… она не посмеет… Дверь открылась. В зал вошла госпожа Ширин — прямая, с высоко поднятой головой, опирающаяся на трость. Она прошла мимо Шерифа, даже не взглянув на него, и встала перед судьёй. — Госпожа Ширин, — обратился к ней судья. — Вы готовы дать показания? — Готова, ваша честь, — ответила она, и голос её звучал твёрдо. — Что вы можете сказать о браке вашего сына и госпожи Эсме? Ширин вздохнула, но не отвела глаз. — Этот брак был фиктивным, — сказала она. — Шериф женился на Эсме, потому что она была беременна и не замужем. До родов она жила в отдельном доме, без Шерифа. А потом его посадили в тюрьму на двадцать лет. За всё это время они никогда не спали даже в одной комнате. Это был брак только на бумаге, ваша честь. Ничего больше. В зале воцарилась тишина. Шериф стоял, вцепившись в край стола, и его лицо было бледным, как мел. — Ложь! — закричал он. — Это ложь! Она в сговоре с ними! — Тихо в зале суда! — стукнул молоточком судья. — Ещё одно слово, и я удалю вас из зала. Шериф замолчал, но его глаза метали молнии. Адиль стоял у дверей, и его лицо выражало полное изумление. Он смотрел на Эсме, на Ширин, на Фариде — и не верил своим ушам. «Они никогда не были мужем и женой…» — мысль повторилась у него в голове. — «Она никогда не была его». Судья постучал молоточком. — Учитывая представленные доказательства и показания свидетеля, — сказал он, — я принимаю решение о расторжении брака между Шерифом Фуртуна и Эсме Фуртуна. Брак считается недействительным с момента заключения. — Нет! — закричал Шериф. — Я не согласен! Это незаконно! — Решение суда окончательное и обжалованию не подлежит, — отрезал судья. — Заседание закрыто. Молоточек стукнул в последний раз. Эсме выдохнула, и слёзы хлынули из её глаз. Она была свободна. Свободна от человека, который держал её в клетке двадцать лет. Шериф стоял, глядя на неё с ненавистью. Потом развернулся и вышел из зала, дверь за ним захлопнулась с глухим стуком. Он шёл по коридору, сжимая кулаки, и его шаги были тяжёлыми, как удары молота. Лицо его исказила гримаса злобы и унижения. Он не оглядывался — не мог видеть их счастливых лиц. Эсме, Адиль, эта проклятая Фариде. И мать. — Шериф! — раздался за его спиной голос матери. Шериф замер. Он слышал, как её трость стучит по кафельному полу, как она приближается. — Ты опозорила меня! — заорал он, разворачиваясь. — Ты, моя родная мать, предала меня на глазах у всех! Ты уничтожила меня! — Я спасла тебя, — спокойно ответила Ширин, останавливаясь перед ним. — Я спасла тебя от греха. Ты держал женщину в клетке двадцать лет, Шериф. Пришло время отпустить её. — Отпустить?! — он рассмеялся — страшно, надрывно. — Ты думаешь, я позволю ей быть счастливой с этим Кочари? Ты думаешь, я прощу вам это? — Ты не простишь, — сказала Ширин без страха. — Я знаю. Ты никогда ничего не прощаешь. Но я сделала то, что должна была. Эсме заслуживает свободы. И ты, Шериф, заслуживаешь того, что получил. — Получил? — он шагнул к ней, и его глаза горели безумным огнём. — Я ничего не получил. Я потерял всё! Жену, дом, деньги, власть! Из-за вас! Из-за всех вас! — Ты потерял это сам, — твёрдо сказала Ширин. — Ты убивал, продавал, предавал. Ты сам разрушил свою жизнь. Не я. Не Эсме. Не Кочари. Ты. — Замолчи! — закричал он. — Замолчи, старая карга! Ты ещё пожалеешь! Я обещаю тебе, мать! Ты пожалеешь, что предала меня! — Я уже пожалела, — тихо сказала Ширин, и в голосе её прозвучала горечь. — о том что все эти годы оправдывала тебя. Она развернулась и пошла обратно в зал суда, оставляя его одного в пустом коридоре. Шериф стоял, глядя ей вслед, и его дыхание было тяжёлым. Потом он посмотрел на дверь, за которой остались Эсме и Адиль, на стены, которые видели его унижение, на потолок, под которым он только что потерял всё. — Вы ещё пожалеете, — прошептал он. — Все вы. Я отомщу. Каждому из вас. Эсме, Адиль, мать, Кочари, Фуртуна… все. Я не остановлюсь. Я вернусь. И вы заплатите. Он вышел из здания суда, и солнечный свет ударил ему в лицо, но он не заметил его. Он был слеп от ярости. Он сел в свою машину, захлопнул дверцу и сжал руль так, что побелели костяшки. — Я вернусь, — повторил он. — И тогда никто не уйдёт от меня. *** Уюбхан зашёл в кабинет отца тихо, почти беззвучно. Он не хлопал дверью, не кричал — только прикрыл за собой дверь и остановился у порога. В руках он сжимал телефон. Амирум поднял голову от бумаг, удивлённо посмотрел на сына. — Ты чего такой тихий? — спросил он, откладывая ручку. — Случилось что-то? — Отец, — сказал Уюбхан, и голос его звучал спокойно, но в нём чувствовалось напряжение. — Мне нужно с тобой поговорить. — Говори. — Когда вернётся Адиль? — спросил Уюбхан. — Мне нужно передать ему кое-что. Очень важное. Амирум нахмурился. — Адиль в Трабзоне, по делам. К вечеру будет. А что ты хочешь ему передать? Вместо ответа Уюбхан подошёл к столу, положил телефон на столешницу и нажал на экране несколько кнопок. Из динамика раздался голос — голос Исо Фуртуна, произносящий слова, которые Уюбхан запомнил наизусть. «— Дядя велел мне её убить. Честно. Я должен был выстрелить, как только мы поженились. Но я не смог…» Амирум слушал, не перебивая. Лицо его оставалось каменным. Когда запись закончилась, он откинулся на спинку кресла и посмотрел на сына. — Ты записал это? — Да, отец. Я следил за ними на кладбище. Они были там, у могилы родителей Фадиме. Исо сам всё сказал. Брак был фиктивным, он должен был её убить. Теперь у нас есть доказательства. Мы можем показать это Адилю, и он поймёт, что Фадиме обманывают. Амирум молчал несколько долгих секунд. Потом медленно поднялся, обошёл стол и остановился перед сыном. — Ты думаешь, это поможет? — спросил он тихо, и в голосе его послышалась сталь. — Конечно, отец! Адиль должен знать правду! — Правду? — Амирум усмехнулся — холодно, безрадостно. — Ты следил за ними, записывал их разговоры без ведома. Это незаконно, Уюбхан. Ты хочешь, чтобы тебя посадили? — Но, отец… — Заткнись! — голос Амирума стал резким. — Ты уже наломал дров. Ты потерял работу, потерял уважение, чуть не убил Фадиме. И теперь ты хочешь снова влезть в это? Он шагнул к сыну, и в его глазах мелькнула угроза. — Ты никому не покажешь эту запись. Ты вообще забудешь, что она у тебя есть. Сиди тихо, Уюбхан. Ниже травы, тише воды. Если я узнаю, что ты кому-то рассказал про эту запись или попытался отдать её Адилю — я сам тебя запру в этом доме. Или сделаю так, что ты навсегда исчезнешь из жизни Кочари и Фуртуны. Понял меня? Уюбхан отшатнулся, будто его ударили. — Отец, ты не можешь так поступить со мной… — Могу, — отрезал Амирум. — И сделаю. Ты не умеешь решать вопросы — не берись. Я сам разберусь. Он протянул руку. — Дай сюда телефон. — Нет… — Дай сюда! Уюбхан нехотя отдал. Амирум спрятал его в карман пиджака. — А теперь — вон из моего кабинета. И чтобы я не слышал твоего голоса до конца недели. И помни: если кто-то узнает про эту запись — я буду знать, кто пустил слухи. И тебе это не понравится. Уюбхан стоял, сжимая кулаки, и глядел на отца с ненавистью. Но он не посмел возразить. Только развернулся и вышел, тихо прикрыв за собой дверь. Амирум остался один. Он достал телефон, покрутил его в руках, потом подошёл к сейфу и убрал его внутрь. — Всему своё время, — сказал он себе. — Сначала нужно подумать, как использовать это с умом. Уюбхан вышел из кабинета, тихо прикрыв за собой дверь. В коридоре он остановился, глубоко выдохнул и медленно направился к своей комнате. Он шёл, сжимая кулаки, и внутри него всё кипело. Отец забрал телефон. Забрал доказательство, которое могло всё изменить. Он запретил ему даже думать о том, чтобы показать запись Адилю. Он угрожал ему. — Сиди тихо… — прошептал Уюбхан, повторяя слова отца. — Ниже травы, тише воды… Он зашёл в свою комнату, закрыл дверь и прислонился к ней спиной. Потом вдруг улыбнулся — медленно, злорадно. Он подошёл к кровати, нагнулся и вытащил из-под матраса свой старый телефон, который держал про запас. Он включил его. На экране высветилось знакомое меню, и Уюбхан открыл папку с аудиозаписями. Там лежала копия того самого разговора. Копия, которую он сделал, прежде чем идти к отцу. — Ты думал, я такой дурак, отец? — прошептал он в пустоту. — Ты думал, я не предусмотрю запасной вариант? Он посмотрел на экран, на название файла, и его улыбка стала ещё шире. — Теперь у меня есть всё, — сказал он. — И я сам решу, когда и кому это показать. Уюбхан сел на кровать, глядя в одну точку, и в его голове уже зрел новый план. *** Эсме вышла из здания суда, и солнце ударило ей в лицо. Она зажмурилась, потом открыла глаза и улыбнулась. Улыбнулась небу, солнцу, ветру, этому городу, который когда-то был для неё тюрьмой. Она была свободна. Двадцать лет. Двадцать лет она жила в клетке, и вот наконец дверь открылась. Она спустилась по ступенькам, чувствуя, как лёгкость разливается по телу, как воздух наполняет лёгкие, как мир становится цветным. За её спиной раздались шаги. Она обернулась и увидела Адиля. Он стоял в нескольких шагах и смотрел на неё так, будто видел впервые. Растерянность, неверие и что-то, чему она боялась дать имя. — Я свободна, — сказала она, и голос её дрожал от счастья. — Свободна. Она улыбнулась ему, и в этой улыбке было всё — двадцать лет боли, ожидания и надежды. — Я свободна, — повторила она, и слёзы счастья потекли по её щекам. Адиль молчал. Он просто смотрел на неё, —Эсме! Голос Адиля ударил её резче, чем она ожидала.  Он быстро подошел к ней и схватив за локоть притянул к себе. — Эсме, — повторил он, и в голосе его звучало что-то новое, чего она не слышала раньше. Растерянность. Боль.— почему ты мне не сказала ? —Не сказала о чем?— испугалась женщина. Он не отпустил её. Наоборот, сжал сильнее, притягивая к себе, так что ей пришлось посмотреть ему в глаза. — Ты не сказала мне, — выдохнул он. — Почему ты не сказала мне, что ваш брак с Шерифом был фиктивным? Эсме застыла. Сердце пропустило удар, а потом забилось с бешеной скоростью. —А разве это не было очевидно?—спросила женщина.— или ты думал иначе? — её улыбка померкла. —Почему ты скрыла это от меня? — допытывался Адиль.— Все эти годы… я думал, что ты с ним. Я ревновал, я мучился, я считал… — он запнулся, проглотил комок в горле. — А ты просто играла роль. — Играла? — голос Эсме дрогнул. — Ты думаешь, я играла? Она вырвала руку и отступила на шаг, глядя на него с таким изумлением и обидой, что Адиль невольно отступил сам. — Ты действительно верил, что я позволила ему дотронуться до меня? — спросила она, и каждое слово звучало как лезвие. — Ты думал, что я… с ним…что я предала тебя? Адиль молчал. И это молчание было хуже любого признания. — Ты думал, — повторила Эсме, и теперь в голосе её звенели слёзы. — Ты действительно так думал. Она занесла руку и ударила его — звонко, со всей силы. Пощёчина обожгла его щёку, но он принял её, не моргнув. — Ты должен был знать! — закричала Эсме, и голос её сорвался. — Ты должен был знать, что я бы так не поступила! Что я бы не предала тебя! Никогда! Даже когда мне было больно, даже когда я ненавидела тебя — я не предала бы тебя! Слёзы хлынули из её глаз, и она попыталась отвернуться, но Адиль перехватил её, притянул к себе и крепко обнял. Она билась в его руках, колотила его кулаками в грудь, но он не отпускал, только сильнее прижимал к себе, пряча лицо в её волосах. — Прости меня, — прошептал он хрипло. — Прости. Я дурак. Я ревнивый, глупый дурак. Я так долго жил с этой болью, что не видел выхода. — Ты должен был знать, — всхлипывала она, уткнувшись носом в его плечо. — Я любила тебя даже тогда, когда ты был недосягаем. Я любила тебя всё время, когда мы были далеко друг от друга, когда я думала, что мы никогда не будем вместе. И ты мог хотя бы подумать, что я не способна на измену. — Знаю, — Адиль гладил её по спине, по растрёпанным волосам, целовал в макушку. — Знаю. И я больше никогда не усомнюсь в тебе. Слышишь? Никогда. Эсме подняла на него заплаканное лицо. Глаза её горели гневом и нежностью одновременно. — Если ещё раз… — Не будет, — перебил он. — Клянусь. *** Новость о разводе Эсме разнеслась по Фуртуне и Кочари быстрее ветра. Две семьи, ещё недавно враждовавшие, теперь делили одну радость — женщина наконец освободилась от двадцатилетнего плена. — Это надо отпраздновать! — воскликнул Исо, когда они собрались в доме Оруча. — Согласен, — кивнул Оруч. — После всего, что произошло, нам нужно что-то хорошее. Элени сидела рядом с ним, задумчиво теребя край скатерти. — Эсме заслуживает счастья. После стольких лет… — Тогда решено! — Фадиме хлопнула в ладоши. — Устраиваем праздник! Эмине, сидевшая в углу с малышом на руках, подняла голову. В глазах её уже не было той пустоты, что сразу после пробуждения. Она медленно улыбнулась. — Я поддерживаю, — сказала она тихо, но твёрдо. — Должно произойти что-то хорошее. Смерть Хадыра не должна быть напрасной. Я хочу жить. Ради сына. Ради себя. И я хочу радоваться. Фадиме подошла к ней, обняла за плечи. — Мы все с тобой, Эмине. Ты не одна. — Я знаю, — ответила та. Решили, что поедут все вместе — Эсме, Адиль, Исо, Фадиме, Оруч, Элени, Фатих. Небольшая компания, которая за последние месяцы стала настоящей семьёй. Фадиме нашла Исо в саду, когда он разговаривал по телефону. Она подождала, пока он закончит, и подошла ближе. — Исо. — М? — он убрал телефон в карман и повернулся к ней. — Сегодня вечером… — она помедлила, собираясь с мыслями. — Я хочу съездить с тобой в дом на плато. Наедине. Нам нужно поговорить. Обо всём, что происходит между нами. Исо посмотрел на неё. В его глазах промелькнуло удивление, потом теплота. Он мягко улыбнулся. — Хорошо, — ответил он. — Я согласен. Давно пора. — Ты не будешь возражать? — Фадиме, — он шагнул ближе, взял её за руку, — я уже давно жду, когда ты захочешь поговорить. Я готов. Она выдохнула с облегчением и улыбнулась ему в ответ. Чуть позже, когда все готовились к празднику, Элени подошла к Оручу. Он стоял у машины, проверял багажник. — Оруч, я хочу тебе кое-что сказать. — Говори, — ответил он, не оборачиваясь. — Мы с тобой дружим уже давно. И я не понимаю, почему всё остаётся на месте. Оруч замер, медленно выпрямился и повернулся к ней. — Что ты имеешь в виду? — У Исо тоже семья больная, — сказала Элени, и голос её дрожал от волнения. — И что? Они с Фадиме из враждующих семей. Но поженились, и смотри… — Счастливы? — тихо спросил Оруч. — Вот именно. А мы? Почему мы не можем быть счастливы? Почему мы не можем, например, жениться? Оруч отшатнулся, будто она ударила его. — Эй! — воскликнул он, поднимая руки. — Полегче! Притормози немного, Элени! Он сделал шаг назад, провёл рукой по волосам. — Ох, Боже мой! Клянусь, ты лишаешь меня разума! Пусть меня Бог накажет! Не играй на моих нервах, ладно? — Я не играю, Оруч! — настаивала она. — Я серьёзно! — Давай, пойдём, европейка! — он схватил её за руку и потянул к машине. — Давай, идём! Нам нужно ехать, а ты меня сбиваешь с толку! — Оруч! — возмутилась она, но в голосе её послышался смех. Он не ответил, только открыл перед ней дверцу машины и жестом пригласил сесть. Она села, но продолжала смотреть на него с вызовом. — Мы ещё поговорим об этом, — сказала она. — Непременно, — буркнул он, закрывая дверцу. Сев за руль, он украдкой взглянул на неё. Она смотрела в окно, и на её губах играла лёгкая улыбка. «Она серьёзно», — подумал он. — «И я не знаю, что с этим делать». *** Адиль и Эсме подъехали к особняку Кочари, когда солнце уже клонилось к закату. Небо было розовым, и в воздухе пахло летом и счастьем. Эсме вышла из машины, улыбаясь, все еще не веря до конца, что она свободна. Женщина подошла к двери, взялась за ручку — и в этот момент дверь распахнулась. — Поздравляем! — закричали все хором. Исо и Гезеп выпрыгнули с хлопушками, осыпая её конфетти и серпантином. Эсме ахнула, засмеялась, прикрывая лицо руками. — Вы что, с ума сошли?! — воскликнула она, но в голосе её была только радость. Фатих и Ильве уже тянули её за руки в дом. — Иди скорее! Стол накрыт, всё готово! В гостиной особняка Кочари, где когда-то царила суровая строгость и холод, сегодня было шумно и празднично. Длинный стол ломился от угощений: мясо, овощи, фрукты, сладости, свежий хлеб. В центре стоял огромный торт с надписью: «Свобода!» Эсме посадили за стол. Все обнимались, смеялись, поздравляли. Адиль сидел рядом с ней, и его рука лежала на её плече, как будто он боялся, что она исчезнет. — Ты как? — спросил он тихо. — Счастлива, — ответила она, глядя на него. — Впервые за двадцать лет. В разгар вечера дверь открылась, и в гостиную вошли Чакыр и Акча. Они стояли на пороге, смущённые, но счастливые.  — Мы… мы пришли сообщить новость, — сказал он, покраснев. Акча шагнула вперёд, взяла его за руку. — У нас будет ребёнок, — сказала она просто. На секунду в комнате повисла тишина. А потом все взорвались радостью. Люди повскакивали с мест, начали обнимать и поздравлять молодую пару. — Да вы что?! — закричал Исо, хватая Чакыра в охапку. — Вот это новость! Надо же, сразу ребёнка сделали, так быстро! Давайте уже и вы тоже, — крикнул он, поворачиваясь к Адилю и Эсме. — Оформляйте всё, свадьбу там сыграйте! У меня уже терпения не осталось! — По-по-по, братец! — захохотала Фадиме, стоя рядом с мужем. — Время расплаты! Исо хитро прищурился, глядя на Эсме и Адиля. — Сестра Эсме! — сказал он громко, чтобы все слышали. — Ты берёшь моего брата Адиля или нет? Все за столом замерли, глядя на неё. Эсме посмотрела на Адиля, потом на Исо, и в её глазах зажглись озорные искры. — Не беру! — сказала она с улыбкой. — Что?! — воскликнул Исо, изображая ужас. — Не беру, — повторила она, вставая из-за стола. — Я сегодня свободная женщина! И я хочу танцевать! Она подошла к Фадиме и Фатих, схватила их за руки. — Идёмте, девушки! Пока мужчины тут обсуждают, кого я беру, мы будем танцевать! — Эй! — крикнул Исо, но уже смеясь. — А как же Адиль? — Адиль подождёт! — ответила Эсме, увлекая подруг в центр комнаты. — Он умеет ждать! Исо пожал плечами, подошёл к музыкальному центру и включил музыку — громкую, весёлую, зажигательную. Зазвучала старая турецкая мелодия, и комнату наполнил ритм. Эсме танцевала, кружилась, и её смех разносился по всему особняку. Фадиме и Фатих присоединились к ней, их руки были подняты вверх, волосы развевались в такт музыке. — Эсме, ты сумасшедшая! — крикнула Фатих, смеясь. — Свободная! — поправила Эсме, продолжая танцевать. — Я свободная сумасшедшая. Музыка играла, все танцевали. Даже Эмине, которая держала на руках малыша, покачивалась в такт мелодии, улыбаясь. Этот вечер стал символом новой жизни — жизни без войны, без страха, без прошлого. Только будущее. Только любовь. Только они.