Море мести, горы лжи

Когда Эсме наконец открыла глаза , все смогли вздохнуть с облегчением.  В палате повисла тишина, наполненная только тихими всхлипами. Эсме обвела взглядом лица. — Как Элени? — прошептала она, её голос был слабым, но в нём звучала материнская тревога. — Как моя дочка? Элени не выдержала. Она кинулась к матери, обнимая её так осторожно, как только могла. Слёзы текли по её щекам, и она не пыталась их остановить. — Я здесь, мама, — рыдала она. — Я здесь. Всё хорошо. Мы обе в порядке. Женщины плакали в объятиях друг друга, и никто не решался нарушить их мгновение. Элени старалась не давить на мать, зная, что та ещё слаба, но желание обнять маму и никогда больше не отпускать было сильнее всего. Адиль стоял в углу и смотрел на них с нечитаемым выражением лица. Эсме встретилась с ним взглядом и внутренне напряглась, ожидая, что он начнёт крушить всё вокруг. Но он был на удивление спокоен. В его глазах не было ни гнева, ни ярости — только усталость и что-то, что она не могла прочитать. Он подошёл, поправил подушку, поправил одеяло, подал воды — как будто всё было в порядке. Но Эсме знала его слишком хорошо. Это молчание пугало её больше, чем любые крики. — Мне нужно съездить решить некоторые вопросы на заводе, — сказал он тихо, почти безразлично. — Я скоро вернусь. Он вышел, не обернувшись, и Эсме проводила его взглядом, чувствуя, как внутри разрастается тревога. Оруч, стоявший до этого у стены, с трудом сдерживал слёзы. Он не мог смотреть на Элени, не мог встретиться с ней взглядом. Он вышел, и в коридоре затихли его шаги. Элени заметила это, но ничего не сказала. Выйдя в коридор Элени наткнулась на Исо и Фадиме. Фадиме сразу обняла девушку, сжимая её в объятиях. —Ты всё-таки моя тётя, — сказала Элени сквозь слёзы. — Маленькая тётя. А значит, ты мой дядя! — воскликнула Элени, обращаясь к Исо, но её улыбка вдруг погасла. — Ты ведь тоже знал? — спросила она с обидой в голосе. — Ты соврал Фадиме? Фадиме утерла слёзы. — Поверь мне, племяшка, он сполна огрёб за это, — сказала она, обернувшись на мужа. — На всю оставшуюся жизнь запомнил, что нельзя врать любимой жене. — Элени, прости меня, — сказал Исо, и в его голосе слышалась боль. — Ты даже не представляешь, как сильно мне жаль… — Исо, — остановила его девушка. — Ты уже извинялся передо мной, тогда в особняке. — Нет, это было… ты ведь не знала, девочка, — Исо с трудом сдерживал слёзы. — Я же сказала, в этом нет твоей вины, — ответила Элени. — Тебе было пять лет. Что бы ты мог сделать тогда? — Она вздохнула. — Я всё-таки немного злюсь, что ты не сказал правду, но… немного. Правда. — Она улыбнулась сквозь слёзы. — Но на Оруча я злюсь гораздо сильнее. Он ходил вокруг меня кругами, он отказывался от любви ко мне, он привёл ко мне поддельную мать… Она замолчала, и вдруг её глаза расширились. — Я совсем забыла о Хиджран! — воскликнула она. — Как она могла так правдоподобно изображать мать? Как у неё хватило совести и наглости? — Она просто хотела защитить тебя, — тихо сказал Исо. — И себя. И свою семью. — Это не оправдание, — возразила Элени, но в её голосе уже не было гнева, только усталость. — Я не смогу вернуться в тот особняк. Я боюсь, что захочу плюнуть ей в лицо. Исо улыбнулся. — Смотри-ка, характер Кочари из за всех щелей полез. — Он получил ощутимый удар локтем от Фадиме. — Элени, если не хочешь, не возвращайся в тот особняк, — сказала Фадиме. — Мы с Фатих соберём твои вещи и привезём их в Кочари. Хорошо? Элени кивнула, обняла Фадиме и пошла обратно к матери. Когда девушка скрылась за дверью палаты, Фадиме закрыла лицо руками и заплакала. Исо прижал её к себе, гладя по спине и волосам, целуя в макушку. — Она не злится на меня, — прошептала Фадиме, поднимая заплаканное лицо. — Моя племянница не злится на меня. — Она всхлипнула от счастья, но потом затихла, глядя в сторону. — Брат даже не посмотрел в мою сторону. Он уехал и не посмотрел. — Фадиме, — Исо нежно взял её лицо в руки, вытирая слёзы большими пальцами. — Твой брат сейчас злится на весь мир, не на тебя одну. Ему нужно время. Тем более после того, что произошло с Эсме. Он помрачнел, глядя ей в глаза. — Пожалуйста, пообещай мне, что никуда не будешь ходить одна. Возьми с собой Чакыра, Гезепа, хоть Хитрецов, но не ходи одна. — Исо, — начала она. — Фадиме, пожалуйста, — перебил он, и в его голосе слышалась такая мольба, что у неё сердце сжалось. — Я знаю, какая ты бесстрашная, но если с тобой что-то случится, я умру. Ты понимаешь? Фадиме смотрела на него, чувствуя, как его страх и любовь проникают в её душу. Она не видела в его словах ни собственничества, ни мужского шовинизма — только искреннюю тревогу за неё. — Хорошо, — ответила она, кладя ладонь ему на щёку. Он прильнул к её руке, как кот, и она улыбнулась. — Но это работает в обе стороны. Ты тоже пообещаешь мне быть осторожным. Пообещаешь? — Я обещаю, — сказал он, и в его глазах блеснули слёзы облегчения. *** Фатих и Фадиме тщательно проходили по комнатам особняка, собирая все вещи, принадлежащие Элени. Они не хотели оставлять в этом доме ничего, что могло бы напоминать ей о жизни, которую она прожила здесь. Они складывали одежду, книги, личные вещи, которые могли быть важны для девушки. Хиджран стояла в коридоре и кричала, требуя, чтобы они остановились. Её голос был полон отчаяния, но больше похож на истерику. — Не трогайте вещи моей дочери! — кричала она, размахивая руками. — Оставьте их в покое! Это её дом! Фадиме резко обернулась, и в её глазах вспыхнула ярость. Она бросила вещи и сделала шаг к женщине. — Твоей дочери? — переспросила она, и голос её зазвенел сталью. — Той дочери, которую ты украла у Эсме и моего брата? Хиджран отшатнулась, но Фадиме не дала ей уйти. Она схватила женщину за волосы и резко дернула, заставляя ту упасть на колени. Хиджран вскрикнула от боли. — Ты даже не представляешь, как я жалею о том, что не сбросила тебя тогда с той скалы, — прошипела Фадиме, наклоняясь к ней. — Тварь! Ходи и оглядывайся. Мой брат узнал всю правду, и он не простит тебя. Гарантирую тебе! Хиджран попыталась вырваться, но Фадиме держала её крепко. В её глазах не было ни капли жалости — только гнев и боль за те годы, которые были украдены у её семьи. Фатих подошла к ним, держа в руках последнюю сумку с вещами Элени. Она мягко коснулась плеча невестки. — Невестка, оставь её, — сказала она тихо. — Не пачкай об эту грязь свои хорошенькие руки. Пойдём. Фадиме медленно разжала пальцы, и Хиджран упала на пол, хватая ртом воздух. Она стояла на коленях, дрожа, и не могла поднять глаз. Фатих взяла Фадиме за руку и повела её к выходу. Они прошли мимо госпожи Зарифе, которая выбежала из дома, но даже не взглянули на неё. Исо ждал их у машины. Он открыл дверцу, помог Фадиме забраться внутрь и сел за руль. Машина тронулась, оставляя позади особняк и всех, кто причинил им боль. Хиджран, рыдая, выскочила из дома навстречу Зарифе. — Сестра Зарифе! Они знают! Кочари знают правду! Адиль теперь придёт за нами! Зарифе испуганно схватилась за грудь. — Что же делать? Что же делать? — Ничего не делать, Зарифе, — раздался голос госпожи Ширин от особняка. Пожилая женщина вышла на крыльцо, осторожно опираясь на палку. Она смотрела на них тяжелым, усталым взглядом. — Ты никуда не поедешь. Ты будешь сидеть и ждать своё наказание за всё, что ты сделала. Ты будешь сидеть здесь, ждать Кочари и молиться, чтобы вместо тебя Адиль не решил наказать твоих детей. Ширин развернулась и медленно пошла обратно в дом, оставляя Зарифе и Хиджран стоять в тишине, в которой не было даже надежды на прощение. *** Приехав в Кочари, Фадиме вышла из машины и взяла сумки с вещами Элени. Она повернулась к Исо и Фатих. — Я должна сделать это сама, — сказала она, и в голосе её звучала решимость. Исо хотел возразить, но Фатих остановила его взглядом. Они молча смотрели, как Фадиме направилась к дому. Люди Кочари провожали её странными взглядами. Кто-то с жалостью, кто-то с осуждением. Девушка чувствовала их взгляды, но заставила себя идти прямо, не опуская головы. Она подошла к двери и замерла, подняв руку для стука. Это был её дом, а она стояла и собиралась постучать в собственную дверь. Горькая усмешка тронула её губы. Выходит, Кочари больше не был её настоящим домом. «Твой дом там, где Исо!» — уверенно сказал её внутренний голос, и это придало девушке сил. Она постучала. Твёрдо, уверенно. Дверь открыл Адиль. Он посмотрел на неё холодным, внимательным взглядом, затем перевёл взгляд на сумки в её руках. Молча забрал их, даже не взглянув в глаза сестре, и захлопнул дверь. Девушка стояла, глядя на закрытую дверь. Боль пронзила её, резкая и острая, но она не позволила себе разреветься. Только сжала кулаки и медленно, с достоинством, спустилась по лестнице. Исо заметил её состояние, понял всё без слов. Он выскочил из машины и бросился к ней, крепко обнимая. Фадиме уткнулась носом в его грудь и дала волю слезам, которые сдерживала на лестнице. — Всё будет хорошо, — шептал Исо, гладя её по спине. — Твоему брату нужно время. Он поймёт. Он простит тебя. Сам он изо всех сил сдерживался, чтобы не пойти и не выломать эту чёртову дверь. Чтобы не высказать Адилю всё, что он думает о его поведении. Но он сдержался. Поцеловал жену в макушку и мягко сказал: — Давай поедем. Отвезём Фатих на завод Кочари, пусть копается дальше в своих цифрах, а мы с тобой поедем на фабрику. Поможешь мне с оформлением доставок? Фадиме энергично закивала, вытерла слёзы и села в пикап. Они уехали, оставляя позади особняк Кочари. Адиль стоял у окна и смотрел, как они уезжают. Он не мог не заметить перемен. То, как Исо прикасался к его сестре. То, как она доверчиво прижималась к нему. И эта новая синяя бусина в её волосах — он успел заметить её, когда она стояла на пороге. На одну крошечную секунду он позволил себе поддаться чувству радости за сестру. Они любят друг друга. Они действительно любят друг друга. Исо не позволит причинить вред его сестрёнке. Адиль видел это в его взгляде, в его движениях, в том, как он прижимал её к себе. Но потом он вспомнил об обмане. О том, что они скрывали от него правду. Дважды. И злость снова вернулась, сжимая сердце ледяными тисками. Он отвернулся от окна и опустился на диван, закрывая лицо руками. В его голове боролись два голоса — один кричал о предательстве, другой шептал о любви. И он не знал, какой из них победит. *** На следующий день Эсме выписали из больницы под присмотр Элени. Врачи разрешили ей покинуть палату, но настоятельно рекомендовали постельный режим и полный покой. Адиль молча помог ей сесть в машину, аккуратно придерживая за локоть, и повёз их в Кочари. Элени сидела на заднем сиденье, держа мать за руку. Адиль изредка бросал взгляды в зеркало заднего вида, но ничего не говорил. Тишина в салоне была тяжёлой, но никто не решался её нарушить. Когда они приехали, Адиль помог Эсме выйти из машины и проводил её в дом. Элени быстро устроила её на диване, подложила подушки и накрыла пледом. — Мне нужно ненадолго съездить в медпункт, — сказала она, поправляя одеяло. — Там ждут несколько пациентов. Я вернусь к вечеру. Эсме слабо улыбнулась: — Езжай, дочка. Я в порядке. Элени поцеловала мать в лоб, мельком взглянула на отца и вышла. Адиль остался один с Эсме. Несколько часов он ухаживал за ней. Он поправлял подушки, приносил воду, кормил её супом. Всё это он делал спокойно, ровно, почти механически — без лишних слов, без эмоций. Его лицо ничего не выражало, голос был ровным и вежливым. — Тебе удобно? — спрашивал он, поправляя подушку. — Хочешь ещё чаю? Эсме смотрела на него и чувствовала, как внутри разрастается тревога. Она знала его слишком хорошо. Это спокойствие, эта холодная вежливость были хуже любых криков. — Адиль, — начала она, но он перебил: — Лежи. Тебе нужно отдыхать. Она попыталась сказать что-то ещё, но он встал и вышел на кухню. Вернулся через несколько минут с тарелкой супа. — Поешь. Врач сказал, что тебе нужно восстанавливать силы. Эсме взяла ложку, но есть не стала. Она положила её обратно и посмотрела на него. — Адиль, сядь. Пожалуйста. Он замер, затем медленно опустился на край дивана. Его взгляд был устремлён в пол. — Я всё расскажу, — тихо сказала Эсме. — Всё, что ты хочешь знать. Про то, как поняла, что Элени — наша дочь. Про слова Зарифе. Про угрозы Шерифа. Адиль молчал, слушая. Каждое её слово отзывалось в нём глухой болью. Ярость поднималась внутри, холодная и опасная. Столько лет. У них отняли столько лет, а она решила не говорить ему. Она решила молчать. И Элени всё это время была рядом, а он не знал. Он сжал кулаки так, что побелели костяшки, но заставил себя оставаться спокойным. — Я знаю, — сказал он наконец, и голос его был глухим. — Я знаю, что они боялись. Боялись меня. Боялись того, что я сделаю. Эсме не выдержала. Она резко подалась вперёд, чуть не вскрикнув от боли, и ударила его слабым кулаком в грудь. — Скажи мне хоть что-нибудь! — закричала она. — Хоть слово! Не молчи! Не будь этим холодным, вежливым камнем! Она замахнулась, чтобы ударить снова, но Адиль перехватил её руку, осторожно, боясь причинить боль. — Не надо, — сказал он ровно. — Тебе нельзя так резко двигаться. Швы разойдутся. Будет больно. — Мне уже больно! — закричала она, и слёзы полились по её щекам. — Мне больно от твоей реакции! Я собрала все силы, чтобы рассказать тебе правду, я переступила через свой страх, а ты сидишь здесь и смотришь на меня, как на чужую! Ты ведёшь себя как бесчувственное холодное бревно! Она снова попыталась ударить его, но он мягко поймал её руку и сжал в своей. — Что тебе нужно, чтобы я сделал? — спросил он, и в его голосе послышалось отчаяние. — Что ты хочешь от меня? — Я хочу, чтобы ты крушил всё вокруг! — закричала она. — Чтобы ты орал, бил стены, вымещал свою злость! Я лучше это вынесу, чем твою холодную вежливость! Адиль взорвался. — Так что же мне сделать? — закричал он, вскакивая. — Что мне, по-твоему, нужно сделать, чтобы все были довольны?! Когда я злюсь — плохо! Когда я спокоен — тоже плохо! Чёрт возьми, Эсме, я пытаюсь держать себя в руках, потому что боюсь разрушить всё, что у нас есть! Я боюсь сделать тебе больно! Своей яростью, своим гневом… я боюсь, что потеряю тебя! Эсме смотрела на него, и слёзы текли по её лицу. — Посмотри на меня, Адиль, — прошептала она. — Просто посмотри на меня. Адиль замер. Он не выдержал. Медленно поднял глаза, и когда их взгляды встретились, она увидела в них всю ту боль, которую он пытался скрыть. Слёзы стояли в его глазах. — Они все говорят, что боятся меня, — сказал он, и голос его дрогнул. — Что я хуже Шерифа? Им было так страшно сказать мне, что моя дочь жива? Это со мной что-то не так, Эсме, или с миром? Эсме протянула руку и коснулась его щеки. — Это не с тобой. Это с ними. С теми, кто заставил нас так жить. Адиль смотрел на неё, и в его глазах блеснули слёзы. — Наша дочь жива, — прошептал он, и голос его сорвался. — Наша дочь жива. Как они могли так поступить с ней? Как он мог так поступить с тобой, если говорил, что любит тебя? — Это не было любовью, Адиль, — спокойно сказала Эсме, поглаживая его лицо. — Это была мерзкая, извращённая одержимость. Шерифу всё равно, что я думаю, как я себя чувствую, кого я люблю. Это и отличает тебя от него. Тебе не всё равно. Тебе никогда не было всё равно на близких тебе людей. Она отстранилась, чтобы заглянуть ему в глаза. — Ты конечно тот ещё упрямый горный медведь, и у тебя есть проблемы с гневом, но никто никогда не считал тебя похожим на Шерифа. Никто. Всё, что мы скрыли, было из любви, а не из желания обмануть. Адиль опустился на пол, садясь рядом с диваном. Он устало провёл рукой по лицу. — Я всё ещё чертовски зол, — признался он. — На них. На себя. Я не знаю, что мне делать. Кого наказывать? — Я тоже злюсь, — тихо ответила Эсме. — Я ужасно злюсь. На жизнь, на судьбу. Я хочу зажечь спичку и спалить этот мир дотла. Но потом я вспоминаю глаза Элени. Она тоже есть в этом мире. Это и её жизнь. Мы не можем сжечь часть её жизни, как бы нам этого ни хотелось. Адиль устало кивнул. — Не можем. Эсме потянулась к нему, несмотря на боль. Она взяла его за руку и сжала. — Самое сложное — научиться прощать близких. Их прощать труднее всего. Но мы справимся. Вместе. В этот момент в дом вошла Элени. Она сняла куртку, повесила её на вешалку, переобулась в тапочки и направилась в гостиную. Увидев родителей, она прислонилась к косяку двери и улыбнулась. — Я пришла, — сказала она, и голос её звучал легко и тепло. Адиль поднял на неё глаза. В его груди что-то дрогнуло, и он протянул к ней руки. — Дочка. Элени быстро подошла и опустилась на пол рядом с ним. Она взяла его за руку и прильнула к матери, чувствуя, как та нежно целует её в макушку и перебирает волосы. Адиль смотрел на них — на свою жену и на свою дочь, которые наконец-то были с ним. В его душе медленно таяла злость, уступая место чему-то новому. Чему-то, что он не чувствовал уже много лет. Настоящему покою. Настоящей любви. Впервые в жизни Адиль Кочари думал о том, что не хочет никому мстить. Он просто хотел быть здесь. С ними. *** Шериф вот уже несколько дней не выходил из своей комнаты. Он передвигался по дому как тень, не произнося ни слова, не глядя ни на кого. Его глаза, раньше горевшие безумным огнём, теперь были пустыми и безжизненными. Он садился в кресло у окна и часами смотрел в одну точку, не реагируя ни на прислугу, ни на Севджан. Севджан ходила за ним следом, пыталась заговорить, прикасалась к нему, но он отстранялся, словно она была пустым местом. Когда до неё дошли новости о том, что произошло на поляне, она замерла. Шериф стрелял в Эсме. В её сестру. Он пытался убить её дочь. Севджан чувствовала, как холод пробегает по спине. Она многое могла сказать о старшей сестре, но она не желала ей смерти. Даже сейчас, после всего, что произошло между ними, Эсме оставалась её сестрой. Когда люди Шерифа сообщили, что Эсме выжила, Севджан выдохнула с облегчением. Она не показывала этого при Шерифе, но внутри неё всё расслабилось. — Выжила, — прошептала она, закрывая глаза. — Слава богу. Но Шериф не выдохнул. Он сидел и смотрел в пустоту, сжимая подлокотники кресла. Его лицо ничего не выражало. Севджан пыталась растормошить его. Она кокетничала, флиртовала, прикасалась к нему, подходила в откровенных нарядах. Но он не реагировал. Всё, что он делал — молчал, смотрел в одну точку и иногда хрипло дышал. — Шериф, — говорила она, проводя пальцами по его плечу. — Посмотри на меня. Я же здесь. Он молчал. Она садилась рядом с ним но он отворачивался и уходил не глядя на неё. — Да что ж тебе свет клином на сестре сошёлся? — шептала она, когда он снова ушёл в комнату и заперся там. В ней закипала злость. Она делала всё, чтобы привлечь его внимание, а он смотрел сквозь неё, как сквозь стекло. Как будто она была пустым местом. Как будто он вообще её не замечал. — Так не пойдёт, — сказала она себе, стоя у зеркала и критически разглядывая своё отражение. На следующий день Севджан подошла к одному из людей Шерифа. — Мне нужно, чтобы ты привёз кое-что из магазина, — сказала она, глядя на него с холодной уверенностью. — Я напишу список. Мужчина молча кивнул, не задавая вопросов. Севджан поднялась в свою комнату и села за стол, взяла лист бумаги. Она написала несколько наименований — красивая ночная рубашка, духи с резким восточным ароматом, свечи, масло для массажа и еще несколько нужных позиций. Всё, что могло бы пробудить хоть какие-то чувства в этом мёртвом человеке. — Раз не хочешь по-хорошему, — прошептала она, откладывая ручку. — Будем пробовать другие методы. Она посмотрела на себя в зеркало и улыбнулась. Холодно. Расчётливо. — Ты ещё заметишь меня, Шериф. Даже если мне придётся привязать тебя к кровати