По ту сторону рассвета

      Что она делает? Лицо Саске искривилось в гримасе презрения к самой себе.       Подобный приступ смертоубийственного альтруизма был присущ разве что Наруто — это он готов броситься в любую безнадежность, если того требовало его обостренное чувство справедливости. Для Учихи Саске любой выбор оправдывался только одним — местью. Не за себя, так за кого-то. Не потому что больно ей, а потому что чужая боль проникла под кожу, наполнила сознание, возвращая ее далеко в прошлое. Туда, где она, маленькая похожая на мальчишку девчонка, рыдала посреди пустого оцепленного оградительной лентой квартала и не понимала: за что?       Саске смотрела на ребенка.       Маленький, чернявый, лет пяти-шести на вид. Чем-то похожий на ту девчонку, которую Саске когда-то видела в отражении. Он был весь в саже и копоти, с отчетливо выделяющейся царапиной на щеке; стоял на коленях посреди дыма и огня, не чувствуя ни жара, ни запаха гари. Только горе, побеждающее любой страх. Он тряс лежащую на земле женщину, наверное, свою мать, и его плач разрывал ночь на части.       Слезы заливали его лицо, смешиваясь с копотью и стекая грязными ручьями по щекам. Город горел, а он не видел. Не слышал ни чужих криков, ни призывов уходить. Была только она, и покинуть ее, оставить ее лежать здесь совсем одну, было худшим предательством, которое только могло вообразить маленькое сердце.       Женщина была мертва. Саске даже не нужно было прощупывать пульс, чтобы понять это: кожа вздулась, обгорела, ноги были прижаты и расплющены догорающей балкой. Наверное, она прикрыла ребенка собой, чтобы у того был шанс. Он выбрался, но отказывался покидать ее, отказывался верить, что ее больше нет. И в этом отчаянном, бессмысленном упрямстве было что-то, от чего у Саске сжалось сердце.       Саске удивленно моргнула, ощущая на щеке странную незнакомую влажность. Она с удивлением дотронулась до лица и поняла, что это были слезы. Обычные, соленые, прозрачные. Не кровавые, к которым она привыкла — те давно стали не слезами, а признаком боли и силы, оружием, а не проявлением печали.       Почему?       Она видела столько смертей. Похоронила весь свой клан, брата и любую надежду на то, что в мире еще могут отыскаться потомки Учиха. Но это… Обычная деревня, где нет ни эльфийских воинов, ни шиноби, ни просто тех, кто умеет держать оружие, столкнулась с чудовищем. Оно пришло убивать. Не разбирая, не щадя, не сожалея.       А тем временем огонь уже успел добраться до последней балки. До той, под которой сидел ребенок. Доски угрожающе затрещали — еще мгновение, и они обрушились бы, погребая его под собой. Саске не раздумывала — рванула вперед, схватила его и оттащила в сторону. За спиной была вода — спасение от пламени. Но вряд ли маленький ребенок продержался бы долго в холодной ночной воде. Посреди этого хаоса и паники.       — Не плачь, — попросила она девочку — все-таки девочку, теперь Саске отчетливо это видела. Она присела перед ней на корточки, дотрагиваясь ладонью до ее бледного перепачканного лица. Кожа под ее пальцами была холодной и влажной от слез, и это почему-то откликалось где-то в груди тупой, ноющей болью. — Я убью эту тварь. Клянусь тебе! — пылко пообещала она.       Саске не знала, как сформулировать свои мысли на понятном для девочки языке. Но ведь важен посыл, важны взгляд и внутренний огонь, который пылал и разгорался все сильнее с каждым звуком произнесенной клятвы. Саске чувствовала, как это пламя становится все жарче и поднимается из самой глубины ее души — там, где она годами прятала свою собственную боль, беспомощность и страхи. Там, где жила маленькая Саске, от которой в одночасье отвернулся весь мир, став к ней слишком жесток. Ту Саске она уже не могла спасти. Но эту девочку — могла.       Девочка ее не понимала. Она о чем-то спросила, но Саске смогла разобрать лишь несколько слов: «где», «помогать», «дракон».       Саске протянула руку — не требуя, не приказывая, просто предлагая выбор. Девочка, шмыгнув носом, подняла на нее долгий пристальный взгляд, в котором смешались недоверие, страх и… надежда. Она будто решала, можно ли верить той, кто говорит на чужом языке, кто появилась, словно призрак, из огня и дыма, с таким пугающе отстраненным лицом. А потом — вложила свои холодные, дрожащие пальцы в ее ладонь. Без колебаний и лишних слов.       Саске подхватила ее, прижала к себе и бросилась к причалу. Там было много людей — они толкались, кричали друг на друга, пытались закинуть в лодку тяжелые мешки, будто все это барахло было ценнее, чем собственная жизнь. Саске фыркнула, остро ощущая презрение к ним. Мелочность и алчность — вот что двигало этими людьми. Они не могли сражаться, не могли защитить даже себя, но упрямо тащили пожитки, вместо того чтобы просто бежать.       Она не стала оставлять девочку здесь, как планировала сначала. Вместо этого она прыгнула на воду и побежала вперед.       Девочка вцепилась в нее что есть силы, дрожа всем своим маленьким телом. Ее пальцы впивались в плечо Саске так крепко, будто она морально готовилась к тому, что в любое мгновение вода сомкнется у них над головой. Сначала девочка зажмурилась — до пляшущих черных мушек за закрытыми веками, — чувствуя только, как ветер свистит в ушах, а резкий запах гари щекочет нос.       Но в конце концов любопытство пересилило страх.       Девочка приоткрыла сначала один глаз, потом другой. Саске замедлилась, давая ей время убедиться, что все хорошо, она в безопасности. Девочка удивленно моргнула, и в ее дрожащих зрачках мелькнуло нечто, отдаленно похожее на изумление. В ее мире люди не ходили по воде, не извергали из груди огонь и не умели менять свой облик. То, что происходило сейчас, должно быть, казалось ей ожившей сказкой.       Но ее взгляд почти сразу потускнел. Девочка сжалась, уткнувшись носом Саске в плечо.       И Саске понимала. Потому что на самом деле у сказок нет счастливого конца. Просто некоторые понимают это очень рано. А другие, у кого была хорошая карма, живут в неведении долгие годы, пока жизнь безжалостно не разобьет о реальность. Без шанса подняться вновь.       — Помогать, — попыталась успокоить ее Саске. — Я помогать. Ты… Тебе.       Девочка всхлипнула и обхватила ее за шею — неловко, по-детски, но так отчаянно, будто просила: «Не бросай меня! Пожалуйста только не оставляй меня одну!» И в этом прикосновении было столько безмолвного доверия, что у Саске перехватило дыхание.       В суматохе и криках мелькнул знакомый всполох рыжих волос, будто горящее само по себе пламя. Тауриэль стояла в лодке и гребла изо всех сил. Рядом теснились четверо гномов и трое детей. Девочки дрожали, прижимались друг к другу; та, что была помладше, испуганно вскрикивала при каждом звуке, похожем на хлопанье крыльев, и тут же заходилась громким плачем.       Саске уверенно направилась к ним, крепко прижимая к себе испуганного ребенка.       — Помогать, — попросила она, усаживая девочку в лодку.       На нее смотрели так, будто она сошла с небес, перед этим разверзнув их. Саске нахмурилась, не понимая причин подобного изумления. Один из гномов что-то сказал — тоном, в котором сомнение мешалось с благоговением. Она не разобрала ни слова, но по их вытянувшимся лицам поняла: здесь ее способности не обыденность, а нечто из ряда вон выходящее.       «Козырь». Вот уж действительно…       Она не смогла сдержать усмешки.       Тауриэль схватила ее за руку, вновь попытавшись что-то сказать, предостеречь, вразумить. Саске не хотела вникать в суть ее слов, не хотела терять решимости. Дракон мог полететь в лес Леголаса, мог решить, что ему мало людей и закусить эльфятиной будет хорошим завершением дня.       — Diro vi menel, — сказала она на языке Леголаса. Он так часто произносил при ней это, что за столько лет Саске выучила эту фразу во всех склонениях и падежах. Она сказала это девочке, все это время не сводившей с нее глаз. Для наглядности Саске указала пальцем наверх и ободряюще улыбнулась.       Наверное, дети — это было не ее. Девочка наморщила лобик, глаза ее вновь наполнились слезами. Она не понимала, чего от нее хотят, зачем ей смотреть в затянутое черным дымом небо. Выглядывать дракона? Но это же было так страшно!       Саске на мгновение растерялась. Ее обычно непроницаемое лицо вдруг дрогнуло: брови чуть сдвинулись к переносице, губы сжались, а во взгляде мелькнуло что-то отдаленно похожее на беспомощность. Она не знала, что делать с детьми, не умела их успокаивать, не понимала, что происходит у них в головах и почему они ведут себя так… иррационально. Для нее проще в одиночку отправиться на высокоранговую миссию, чем остаться присматривать за ребенком хотя бы на полчаса.       Тауриэль тут же приобняла малышку, о чем-то зашептав, и девочка заметно расслабилась, теперь смотря на Саске не как на нечто пугающее, а как на то, что вселяло надежду.       Саске попыталась изобразить ободряющую улыбку, а потом оттолкнулась от воды и в пару прыжков оказалась на крыше.       Ящер парил над городом, словно высматривая что-то или кого-то внизу.       Нет, все же дружба с Наруто плохо на нее влияет. Ну вот зачем ей, спрашивается, пытаться задержать эту летающую тварь, которую местные упорно именовали драконом? Она ведь решила сражаться с ним еще до глупого обещания, данного маленькой девочке.       Может, ей просто не хватало острых ощущений? Может, она так давно не встречала опасного врага, что теперь желание помериться с ним силой вскипело в ней, не оставляя ни малейшего шанса просто уйти в ту сторону, куда указала ей Тауриэль?       Тауриэль.       Саске понятия не имела, кто она такая и как связана с Леголасом. Но то, что она успела заметить, говорило само за себя: Леголас явно доверял этой женщине. Подобное доверие было редкостью даже между друзьями или боевыми товарищами, не говоря уже о любовниках.       На миг в голову закралась навязчивая неуверенность: не нужно ли ей называть Тауриэль «сестрой»? Раз уж они делили одного мужчину…       Саске тут же поморщилась, отгоняя эту мысль. Эльфы не люди. Их жизнь не укладывается в привычные ей рамки. Эльфы связывают свою жизнь с кем-то один-единственный раз и навсегда. У них нет нужды приводить в дом нескольких жен, чтобы те рожали детей, — им не нужно бороться за выживание. Они не знают страха, что кто-то из наследников не доживет до зрелости. Им не нужно сбиваться в кланы, не нужно скреплять кровью политические союзы. Это даже в ее мире потихоньку становится пережитком прошлого.       Конечно, если бы Тауриэль действительно была женщиной Леголаса, Саске вытащила бы ее не задумываясь. Не потому что ей вдруг стало жаль эльфийку, а потому что Тауриэль принадлежит ему. А он — Саске.       Она могла бы просто схватить Тауриэль, вырубить, если придется, и забрать ее отсюда, бросив город на произвол судьбы. И это было бы правильно — с точки зрения рациональности и простого чувства самосохранения. Из чувства долга перед тем, кем она дорожила.       Но она осталась. Не потому что это было ее обязательством или она кому-то что-то должна. И это вновь возвращало ее к вопросу: какого же черта она все это делает?       Может, чтобы заявить миру о себе, показать, что она союзник? Да, так ей нравилось намного больше.       Жаль, что Саске совершенно не умела дружить и строить отношения с людьми. С гномами, как оказалось, тоже.       Она подняла голову, наблюдая, как дракон заходит на новый круг, готовясь выплюнуть пламя на очередную крышу.       После лечения гнома у нее осталось очень мало чакры. Те бумажки ей дал Орочимару, сказал — на крайний случай. Они были своего рода универсальным средством для выведения токсинов и восстановления внутренних органов. Использовать их мог любой шиноби даже не будучи ирьенином. Саске старалась не думать, сколько подопытных загубил саннин до того, как «экспериментальный образец» попал ей в руки.       Но гном умирал, и если это не было тем «крайним случаем», то Саске не представляла, что еще могло бы им быть. В конце концов, не тестировать же недоработанную технику на себе?       Теперь по возвращении ей придется отчитаться. Вот Змей порадуется, что подопытный выжил. Конечно, расстроится, что не получится понаблюдать за динамикой восстановления, но, по крайней мере, в эксперименте наметился явный прогресс.       Итак, ящер. У нее почти не осталось чакры. Она не сможет использовать сложные техники вроде Сусано. Лишь самое базовое — то, с чем мог бы справиться даже генин.       Это напомнило ей тот день на экзамене, когда её противником оказался Гаара. Тогда он казался ей — да и всем остальным — чудовищем, неуязвимым монстром, с которым не всякий джоунин рискнул бы связываться. А для Саске он был просто очередной ступенькой. Еще одним порогом, который нужно перешагнуть. Еще одним доказательством того, что границы существуют только в голове.       Тогда ее максимум был три Чидори. Сейчас же…       Что ж, учитывая размеры летающей твари, может быть, на два разряда ее хватит. Если нет…       Саске усмехнулась. Будет отличный повод проверить, есть ли у нее душа. И если она умрет в Средиземье, то сможет ли попасть в тот потусторонний мир, куда уходили павшие в боях эльфы? Будет забавно, если и туда ей придется прорываться с боем.       Саске перепрыгнула на соседнюю крышу и, разогнавшись, побежала вперед. С помощью шарингана она рассчитала траекторию полета, проанализировала скорость, направление ветра и теперь искала уязвимые места на теле чудовища.       Глаза, ноздри, старое углубление на шее, похожее на незажившую рану, — это все, что ей удалось найти. Неудивительно, что Тауриэль была в настоящем ужасе. Стрелам такое не пробить. Даже брюхо у ящера было защищено крепкими пластинами.       Она высчитала момент, когда дракон окажется на минимальной высоте, чтобы прыжок получился точным. Но в воздухе нужна будет хотя бы секундная опора. Придется сгустить чакру под ногами, создав точку, от которой можно будет оттолкнуться.       Саске клятвенно пообещала себе, что после Узушио отправится в Страну Камня и не успокоится до тех пор, пока не заставит старика Цучикагэ обучить ее своей технике полета. Или… Впрочем, надеяться освоить технику Летающего Бога грома Четвертого Хокагэ было верхом самонадеянности. Никто после него так и не овладел этим мастерством. Наруто, наверное, смог бы, но у него было слишком много других забот, чтобы посвящать время таким серьезным тренировкам.       Саске пробежала еще несколько метров. Ящер оказался точно там, где она и рассчитывала. Прыжок, толчок о пустоту — и через мгновение она уже стояла на спине чудовища.       Тварь дернулась.       — Ничтожество! Что ты себе позволяешь, жалкая букашка?! — взревел зверь.       Саске сконцентрировала чакру в ногах, пытаясь удержаться на шкуре. Но это оказалось не так-то просто — это же не дерево и даже не морские волны. Чешуя двигалась, дышала, сопротивлялась. К тому же от дракона исходила своя энергия, резонирующая с ее чакрой и не дающая закрепиться. Но даже так это было лучше, чем ничего — без чакры дракон давно сбросил бы ее.       Смауг не походил ни на одно призывное животное, которое Саске доводилось видеть. Его шкура была плотной, как металл, и при этом упругой, как старая кожа. Каждая чешуйка — острая, словно бритва. Одно неловкое движение — и можно распороть руку до кости, даже не заметив.       Саске направила больше чакры к ступням. Если это пробьет его шкуру — что ж, тем хуже для дракона. Если нет… она, пожалуй, даже обрадуется. Слишком давно ей не попадался противник, ради которого стоило бы напрячься по-настоящему.       Ящер рычал, очевидно, сыпля угрозами. Его голос гремел, как громовые раскаты, заглушая и крики людей внизу, и свист ветра в ушах. Наверняка он перечислял способы, которыми собирался расправиться с ней — подробно, жестоко, не упуская ни единой кровавой детали. К счастью — или к сожалению, — Саске не понимала ни слова.       — Заткнись уже! — процедила она, со всей силы вонзая кунай в стык чешуек и, держась за него, подтянулась ближе к его голове. — Бесишь!       Смауг издал оглушительный рев.       Он взмыл вверх, резко, до боли в ушах, а потом завертелся вокруг своей оси — так быстро, что мир перед глазами превратился в размытое пятно из огня, дыма и тусклых мерцающих точек на черном фоне. Он метался по небу, заходил в крутое пике, едва не касаясь крыльями воды, брал резкие виражи — все для того, чтобы сбросить ее со своей спины.       Наверное, он впервые встретил такого дерзкого противника, который не просто бросил ему вызов — осмелился прокатиться верхом на драконе.       Саске подумала, что такое призывное животное было бы идеальным. Сильным. Почти неуязвимым. Но у нее не хватило бы сейчас сил подчинить его шаринганом. А уж как запечатывать монстров, она не знала тем более.       Ветер бил в лицо — неистовый, холодный, невыносимый от запаха гари и заставляющий щуриться. Но Саске не обращала внимания. Она подтянулась выше — мышцы рук горели, каждая чешуйка под пальцами норовила порезать, но она не останавливалась. Еще выше. И еще. К шее. Туда, где в багровых отсветах пожара виднелась вмятина — темная, глубокая, незажившая. Уязвимое место.       У нее был один-единственный шанс покончить с этой тварью. Потому что чакры хватит лишь на одну попытку. Она чувствовала, как каналы горят, как тело кричит о пощаде. Но она не могла отступить. Теперь это — личное. Противник усомнился в ее силе, и она обязана доказать ему, себе, всему миру, что с ней обязаны считаться. Ее нельзя не уважать, не брать в расчет. А если найдется кто-то несогласный — разделит судьбу этой летающей твари.       Саске дотянулась до подсумка, достала последнюю чакровосстанавливающую пилюлю и незамедлительно отправила ее в рот. Проглотила не жуя как горькую правду — действительность ее жизни.       Сейчас или никогда.       Она выхватила из ножен Кусанаги и в один прыжок добралась до шеи ящера. Меч блеснул в свете зарева пожарища, будто впитал в себя пламя, на миг и сам став огнем.       — Вот и все. Прощай!       Она вонзила клинок в рану по самую рукоять.       Дракон издал истошный вопль — такой, что, казалось, само небо содрогнулось. Но он не умер. Конечно, такие твари не умирали с одного удара! До жизненно важных органов было далеко. Значит, нужно добраться до них как-то иначе.       Смауг дернулся, и Саске больше не стала «держаться». Она отпрыгнула назад, попутно складывая печати.       — Кирин!       Тучи, собравшиеся над городом от жара пожара, разверзлись. Дракон — настоящий дракон, сотканный из молнии, — озарил своим появлением небо. Он был огромен, прекрасен и смертоносен. Он устремился вниз, к Кусанаги, и вошел в тело зверя.       Идеальный проводник.       Смауг взревел и забился в конвульсиях. Молнии пробегали по его телу, выжигая внутренности, парализуя крылья, останавливая сердце. Он падал. Падал в озеро. А следом за ним — Саске.       Вода приняла их обоих.       Тишина на миг сомкнулась вокруг нее — такая глубокая, такая плотная, что Саске на секунду показалось, что она оглохла. Что слух никогда не восстановится и мир навсегда останется таким — гулким, пульсирующим, далеким, как звезды в вышине.       Далеким, как Леголас.       Она открыла глаза. Вода вокруг была мутной от пепла и драконьей крови, но сквозь эту муть пробивался свет. Не зарева пожара — иной. Он был ровный, серебристый, мерцающий в такт ее сердцу. Он светил, как маяк в ночи, тянулся к ней, будто рука, предлагающая помощь.       И все же — холодный и до обидного равнодушный.       Саске повернула голову. Ящер медленно уходил на дно: тяжело, неумолимо, как тонущий корабль, который вода затягивает в свои глубины. Она смотрела, как исчезают его очертания, как тают в темноте последние отсветы огня на его чешуе. Дохлый. Все кончено. Она победила.       Себя она тоже чувствовала не лучше. Призыв Кирин высосал из нее последние силы. Тело не слушалось, руки дрожали, а сердце в груди билось так, будто делало огромное одолжение, отсчитывая последние мгновения ее жизни.       Саске выпустила из груди воздух, и тот побежал вверх маленькими пузырьками. Она смотрела, как они поднимались, стремились вверх, и подумала, что это — все это — чертовски несправедливо.       Она пересекла миры, рисковала собой, убила эту летающую тварь, защищая город и ту рыжую эльфийку… Зачем? Они так и не встретились. И это… было так обидно и горько!       Не больно — пусто. А потом изнутри пришло нечто иное — резко, без предупреждения, но неистово. Злость. Знакомая, почти родная, всегда вытягивающая ее из всех безнадежностей. Та самая, что заставляла подниматься, когда сил не оставалось. Та, что толкала вперед, не давая опустить руки, не позволяя сдаваться.       Нет. Она найдет его. Чего бы ей это ни стоило. Неважно, сколько раз она будет на грани. Неважно, чем она пожертвует и в какую тьму придется заглянуть. Потому что он — свет, ради которого стоит сгореть. Он — все, чего хотело ее сердце, к чему тянулась душа. За это не жалко умереть.       Но сейчас… ей нужно отдохнуть.       Саске закрыла глаза, ощущая знакомое покалывание от действия обратного призыва.       Тьма окончательно сомкнулась вокруг нее.

• ────── ✾ ────── •

      Тауриэль ныряла. Опускалась на дно озера снова и снова. Вода обжигала холодом, душила отчаяньем и держала чувством вины. Тауриэль всплывала, только чтобы набрать в грудь побольше воздуха и снова нырнуть к илистому дну. Она не чувствовала ни холода, ни усталости. Лишь острую необходимость — найти ее.       Гномы кричали ей с причала, что это бесполезно, что, должно быть, Саске уже мертва, раз не выбралась из воды самостоятельно.       Но Тауриэль было все равно. Она ныряла в темноту, куда не доставал свет факелов, где только эльфийские глаза могли различить очертания. Обшаривала каждый камень, каждую трещину, каждую тень. Руки скользили по илу, по обломкам, по чешуе мертвого чудовища — но не находили того, что искали.       Она проплыла вдоль всей туши дракона, заглядывая под крылья, в складки, в разинутую пасть. Ничего.       Она обыскала дно вокруг — на десятки метров в каждую сторону. Только ил, только камни, только обломки сгоревших домов, упавшие в воду.       Ни следа.       Тауриэль вынырнула за очередным глотком воздуха. Волосы липли к лицу, изо рта шел пар, глаза были закрыты. Руки уперлись о борт лодки, и Тауриэль уткнулась лбом в шершавое дерево, давая себе краткую передышку.       Лодка!       Тауриэль вздрогнула и резко подняла голову. На нее смотрел человек. Мужчина. В его глазах плескались искренние, неподдельные беспокойство и сочувствие.       — Я Бард, — представился он. — Отец Бейна, Сигрид и Тильды.       Он протянул ей руку, предлагая помочь забраться в лодку, но Тауриэль отпрянула, отплыв назад.       Она заметила Фили и Бофура, выглядывающего из-за спины Барда.       — Ее там нет, — выдохнула она, обращаясь к гномам. — Я все обыскала, но…       — Ты сделала все, что могла, — понимающе отозвался Бард. — Вода приняла ее, даровав покой.       Тауриэль содрогнулась. Она закрыла глаза, пытаясь справиться с этой противоестественной дрожью, бьющей откуда-то изнутри, будто бы из самого сердца. Эта дрожь от холода или отчаянья? А может, это чувство вины, расползающееся по венам смертоносным ядом?       Не уберегла. Не защитила… Как она сможет посмотреть в глаза Леголасу? Как расскажет ему об этом?       Нет! Она не могла смириться. Он должен увидеть ее. Хотя бы раз. Хотя бы один-единственный раз дотронуться до ее руки!       Тауриэль нырнула снова.       Она плыла, чувствуя, как больно в ее груди стучит сердце. Она вновь подплыла к туше поверженного дракона, в который раз осматривая ее. Лапы, голова, хвост…       И вдруг она увидела странный меч. Ее меч. Она не заметила его раньше — туша чудовища лежала так, что скрывала клинок от взгляда, почти прижимая ко дну. Тауриэль подплыла ближе, нащупала рукоятку и потянула. Пришлось приложить усилие, чтобы вытащить его. Вместе с ним она всплыла на поверхность.       Бард помог ей залезть в лодку, накинул на плечи одеяло, лежащее на дне его судна. Тауриэль держала меч, плашмя положив на колени. Звезды, пробившиеся сквозь тучи, скользнули по лезвию — но сталь не ответила им. Не запела гимн Варде, не вспомнила света, что когда-то отражала. Меч не отразил ни звезды, ни пламени, оставшись темным и будто бы мертвым. Как и его хозяйка.       Он казался легким и неудобным: короткий, но недостаточно, чтобы называться кинжалом, прямой, с прямоугольной рукояткой, которая так легко могла выскользнуть из рук.       — Это что, меч? — недоверчиво спросил Фили.       — Это все, что от нее осталось, — шепнула Тауриэль, не поднимая взгляда.       — Она… — голос молодого гнома дрогнул. — Та женщина… она спасла Кили. Она спасла нас всех. Она не могла…       — Не могла… — как эхо повторила Тауриэль.       — Она погибла, — с сожалением заключил Бофур. — Мы все видели, как она упала в озеро вместе с драконом. И не выплыла.       Тишина, повисшая над лодкой, была тяжелой, давящей и такой невыносимой, что захотелось малодушно закрыть руками уши, будто не тишина была причиной этой боли, а громкий крик.       Бард опустил голову, отдавая дань памяти павшему воину. Фили прошептал что-то на кхуздуле и последовал его примеру. Бофур снял шапку.       — Это все, что от нее осталось, — повторила Тауриэль, держа меч так, словно ей довелось прикоснуться не меньше, чем к Ангристу. Одинокая слеза упала на лезвие, расползаясь по металлу неаккуратной лужицей. — И я сохраню его. Для него — для Леголаса.       Фили вздохнул. Он вдруг шагнул вперед и опустил руку ей на плечо.       — Ты расскажешь ему?       Тауриэль сглотнула. Она коснулась руки гнома, молчаливо благодаря за поддержку. Она поднялась, и лодка даже не качнулась от ее движения.       — Я должна, — ответила она. — Он должен узнать, что она была здесь. Что сражалась. Что… погибла, спасая этот город.       — Эсгарот не забудет ее, — пообещал Бард, приложив руку к груди. — Скажи, ты знаешь ее имя?       — Саске, — сглотнув тяжелый ком в горле, ответила Тауриэль. — Ее звали Саске. Мой друг… он ждал ее. Он так долго ждал ее! А теперь…       Она стянула с плеч одеяло и бережно завернула в него меч, прижав сверток к груди. Она чувствовала, как из ее глаз по щекам струятся слезы.       Саске пришла в их мир подобно звезде. Упала с неба, чтобы сгореть, став легендой.       Это не будет песнью о Берене и Лютиэн. У нее не будет хорошего конца. По правде, у этой истории не было даже хорошего начала.