не томи, Шаст

— Милый, — Арсений подошёл со спины, и его грудь прижалась к спине Антона, чуть ниже лопаток. Руки обвились вокруг талии, пальцы переплелись на животе. Они оба, честно говоря, просто обожали такие объятия. Тесные, тёплые, неотрывные. Им даже не нужно было проговаривать это вслух, чтобы знать. Тон, которым Попов обратился к Шастуну, был самым влюблённым из тех, что существуют в мире. Арсений вдохнул, вставая на носочки и дотягиваясь до волос, там пахло шампунем и самим Антоном. Он прикрыл глаза, челюсть расслабилась, лоб припал к затылку любимого, и его ладони плотнее прижались к животу, пальцы вцепились в ткань футболки. Шастун, усмехнувшись, положил одну свою руку поверх, поглаживая пальцами. — Хотел что-то сказать? — после тридцати секунд молчания спросил Антон. — Хотел только обнять, — голос Арсения звучал немного глуховато, отдавался прямо в кожу, — но скажу. Он целует влажно, слегка небрежно, оголённый участок шеи, там, где волосы кончались и начиналась спина, кожа плотная и горячая. Антон замер, ладонь на руке Попова сжалась. — Я соскучился. — Арсений хотел было закончить только на этом, отступить, вернуться к немым объятиям, но что-то щёлкнуло в его голове, как рубильник, который никто не просил включать: — То работаешь допоздна, то в студии, то с дружками где-то пропадаешь... то с подружкой. — Последнее слово прозвучало особенно язвительно, и закрепил он это лёгким укусом в то же место, где оставлял поцелуй. Зубы скользнули по коже и отпустили. — Поэтому ты такой обиженный ходишь? — Антон развернулся в его объятиях, лицом к лицу. — Всё губы кривишь. — Шаст, да я разве похож на обиженного человека? — Арсений попытался нахмуриться, но глаза выдали его тепло и смятение. Антон посмеялся с этой его дурашливости и с того, что именно таким образом Арсений решил утвердительно ответить на его вопрос. Не хочет признаваться. Играется, козёл, весь такой гордый, а глаза, то щенячьи. — Не признаёшься, да? — томно-игриво спрашивает Шастун, и его взгляд опускается к губам Арсения нарочито медленно. Он чуть склоняется и быстро чмокает того в губы, звонко так. Дразнит. — И что ты мне сделаешь? — Арсений выдыхает прямо в его рот таким же тоном, ладони снова обвивают талию Антона, притягивают ближе. — А ты хочешь, чтобы я что-то сделал? — медленно, растягивая каждый слог, говорит Шастун, но снова целует, уже дольше, глубже. Уголки губ улыбаются прямо в поцелуе, и от губ он оставляет следы по скуле, вниз, почти под глазом, влажная дорожка остывает на коже. Всё это время глаза Арсения закрыты, и дыхание с каждой секундой сбивается всё сильнее. — А я первый спросил. — Арсений поднимает надменно подбородок, но шея вытянута, уязвима, он сам подставляется под следующий поцелуй. — А я в тот раз тоже первый спросил. — Шаст в свою очередь поднимает брови, мол, "ну? чем отмажешься?", и его большой палец кружит по коже запястья Арсения, там, где пульс, кажется, виден сквозь вены. Попов на долю секунды не справляется, и брови домиком складываются, в глазах влага собирается, и он пытается быстро убрать эти следы удовольствия и смущения, будто Шастун с его внимательностью не успел заметить. — Козёл, вот и не отвечу, — чуть смеясь, проговаривает Арсений и поворачивает голову в сторону, а-ля обиделся, но пальцы на затылке Антона говорят другое. — Значит, хочешь. — Ещё ниже, почти шёпотом, утверждает Антон, и его дыхание щекочет ухо Арсения. Тот снова быстро-быстро моргает, ресницы трепещут по скуле Шастуна, и поджимает губы, прячет улыбку, прижимается всем телом, отрицая свою обиду. Антон не выдерживает этой его игры. Ресницы Арсения, как крылья бабочки, трепещут по его щеке, тело прижимается так плотно, что даже сквозь ткань футболки чувствуется обжигающий жар кожи. Шастун шумно выдыхает, пальцы на запястье Попова сжимаются чуть сильнее, ещё настойчивей, требовательней. Он тянет Арсения за руку к дивану, тот не сопротивляется, только глаза расширяются на миг, а губы приоткрываются в беззвучном вздохе. — Хочешь, значит, — повторяет Антон ещё раз и тише, толкая того к дивану. Арсений падает послушно, ноги расставлены, колени упираются в пушистый ворс ковра, грудь лежит на сиденье.  Шастун нависает сверху, упираясь руками по бокам от его тела, на них виден рельеф мышц, и вены выступают на предплечьях и кистях. Арсений ловит себя на том, что смотрит на них дольше, чем нужно. Антон замечает этот взгляд, усмехается уголком губ, воздух между ними становится густым, жарким и тяжёлым. Арсений смотрит снизу вверх, подбородок вздёрнут, он пытается казаться дерзким, но пальцы, вцепившиеся в обивку дивана, сжимаются в побелевший кулак. Антон медленно наклоняется ближе, губами касается мочки уха, оставляя ожоги на затылке своим дыханием. Он целует шею снова, и Арсений выгибается, запрокидывая голову, то туда, то обратно, словно исполняет упражнение "кошка-корова". Шастун не спешит, наслаждается моментом, проводит языком, куда достаёт. Попов стонет тихо, почти беззвучно, но Антон чувствует эту вибрацию у своей груди. — Антон... — имя срывается с губ Арсения хриплой, отчаянной просьбой. — Тихо. Антон резко выпрямляется и отходит на шаг. Арсений моргает, пытается сесть, но тяжёлый взгляд Шастуна прижимает его обратно к дивану. Он уходит, кажется, в спальню, и слышно, как роется сначала в ящиках, а после в шкафу. Попов понимает, что тот что-то задумал, и возбуждение ещё сильнее бьёт в пах и в голову. Антон возвращается, в руках держа моток прочной красной верёвки, и глаза Арсения мгновенно темнеют, когда он видит её. — Сейчас? — голос чуть дрожит, но это совсем не страх, а банальное предвкушение. — Против? — вместо ответа спрашивает Антон, медленно разматывая верёвку, пропуская её сквозь пальцы и широкие ладони. Арсений молча вертит головой, не отрывая заворожённого взгляда. Губы прикушены, а на шее проступает румянец и капельки пота. Шастун садится рядом, осторожно берёт его руки. Тот словно пойманная птица, сначала вертится и брыкается. Специально, конечно, чтобы его взяли погрубее, чтобы приказали и наказали. А Антону только в радость. — Стой смирно, — командует он. Бьёт по рукам и хватает сильнее, начинает вязать на них верёвку, смыкая локоть к локтю, кисть к кисти, перехватывает плечи и в конце аккуратным узелком на груди фиксирует конструкцию. — Такой красивый, — шепчет Антон, проводя пальцем по красному узору. Яркий шнур на бледной коже смотрится действительно великолепно, Шастун каждому пожелал бы увидеть подобное. Главное, не на Арсении. — Мой красивый, — будто заканчивает этими словами свои мысли Антон. Арсений пробует пошевелить руками, но верёвка держит крепко, лишая свободы. Он поднимает взгляд на Шастуна снизу вверх, с ума сойти можно от этой картины. — Твой, — соглашается тихо, покорно. — Не томи, Шаст, — добавляет обиженно. Антон мягко смеётся и целует его в губы. Сразу глубоко и властно. Язык скользит внутрь, исследует, дразнит. Арсений отвечает так же жадно, но, не имея возможности обнять или притянуть ближе за подбородок, лишь изгибается всем телом навстречу. Шастун отстраняется первым, губы малиновые, блестят. — Раздевайся. Сам. Арсений фыркает, приподнимается на коленях, неуклюже пытается снять штаны, но после его: "Ну, не издевайся",  Антон помогает с этим, переставая тупо пялиться. Попов остаётся в одних трусах, что плотно прилегают к телу, очерчивая любимые Антоном ягодицы и давно вставший член. Его тело напряжено, как струна, а кожа влажно поблёскивает от ламп. Из-за этого яркого света Арсений чувствует себя ещё более открытым. Шастун замирает, любуясь. Арсений на диване, руки связаны за спиной, грудь вздымается часто и глубоко, на коже проступают розовые следы от верёвки. Он проводит ладонью по всему телу, задевая футболку, на что Попов вздрагивает, бёдра непроизвольно дёргаются назад, к Антону, в поиске тепла, опоры и ласки. — Пожалуйста... — шепчет Арсений, глаза полуприкрыты, и ресницы дрожат. Антон так же стоит на коленях рядом, медленно, невесомо, оставляя влажные дорожки губами. Ткань нижнего белья у Попова спереди темнеет, становится тугой. Шастун стягивает их вниз, Арсений помогает, приподнимая колени одну за другой, пока сам Шастун остаётся полностью одетым. Антон хлопает того по правому боку, намекая перевернуться, что Попов и делает. Теперь он сидит на диване, разведя ноги, меж которыми расселся такой важный Шастун. Он хватает бёдра, сжимает сильно пальцы, двигается ближе и наклоняется, вдыхая запах тела. Носом ведёт всё выше, и Арсений всё это время смотрит и пытается сидеть на месте, не подаваясь вперёд и не издавая лишних звуков, будто боясь спугнуть. Антон наконец дошёл до паха. Шумно выдыхает запах, оставляет звонкие поцелуи, замечает, как Попов уже не выдерживает и начинает то сводить, то разводить ноги, поэтому резко, и, признаться, специально смыкает губы вокруг твёрдого пульсирующего органа. Медленно, дразняще, сначала только касаясь, пробуя на вкус. Язык скользит по длине, чувствуя, как Арсений вздрагивает всем телом, как напрягаются мышцы живота. Он стонет громче, теперь уже не сдерживаясь, голова запрокидывается назад. — Шаст, — высоко-высоко звучит его имя, как мольба о чём-то. И Шастун знает о чём, но не ускоряется, наоборот замирает, проводит губами по головке, ловит выступившую капельку смазки, поднимает взгляд наверх, где Арсений так же смотрит, надеясь, что его мысли прочтут по глазам, те мутные от удовольствия, губы прикушены, грудь вздымается слишком часто. Красная верёвка контрастирует с бледной кожей, подчёркивает каждое движение. И тут взгляд Арсения падает ниже, на плечи Антона, на его руки, которыми тот держит его бёдра. Футболка задралась, открывая полоску живота, где видны кубики пресса, напряжённые такие, будь Арсений в более свободном положении, облизал бы их все и укусил. Арсений сглатывает от этих мыслей, от Антона. Спустя время Шастун начал двигать головой всё ритмичнее, берёт глубже, рукой помогает, но в конце сжимает у основания. Арсений уже не просто стонет. Он скулит, выгибается, пытается податься бёдрами навстречу, но Антон совсем не даёт ускориться. Только мучительно медленно, как кажется Попову, продолжает пробовать его на вкус, вникая в каждый звук. — Антон, я-а-... — голос Арсения срывается, и он зажмуривается. Антон в этот раз не останавливается. Наоборот, ускоряется, и рука работает в такт, язык выводит немыслимые узоры, и как только успевает. Он чувствует, как напряжение в теле Арсения достигает пика, как мышцы каменеют, как дыхание превращается в один сплошной всхлип, а после задерживается. Арсений кончает прям в рот, ведь Шастун сам не захотел отстраняться. Это сопровождается длинными высокими стонами, будто он только что сошёл с беговой дорожки. Ноги и живот иногда вздрагивают, а икры тянутся вверх, словно пытаются сбежать от этой пытки удовольствием, потому что Антон всё продолжает водить губами по члену, очерчивать вены языком, пускать вибрации и наглаживать одной рукой низ живота. Сперма стекает прям с его рта, давая дополнительную смазку, и Арсений пытается уйти от этой ласки. Этого слишком, слишком много, дальше терпеть уже невыносимо. Попов бьёт ногами, несильно, конечно, но всё же. Пытается сместиться в бок на диване и убрать руками голову, хнычет отчаянно, но Шастун не обращает внимания. — Анто-о-он, — завывает он. — Ну хватит, я не смогу подряд. Но Антону всё равно, потому что знает, что Арсений сможет. Получалось раньше — получится и сейчас. Он темп наращивает всё сильнее, но в итоге устаёт и оставляет только руку, двигаясь невозможно быстро. Ужасные хлюпающие звуки заполнили, кажется, весь дом, хуже них только истошный скулёж и слёзы, стекающие вниз, щекоча ухо Арсению. — Хватит, хватит, — сопротивляется, хотя сам же ни за что не позволит Антону отстраниться сейчас. Шастун продолжает дрочить в бешеном темпе, смотрит исподлобья, самому кончить от этой картины хочется невероятно. Поэтому он аккуратно убирает руку, сам садится на диван, снимая всю лишнюю одежду, не давая Арсению слишком долго плаксиво возмущаться. Шастун указывает сесть к нему на колени, что тут же послушно выполняется Поповым, сам удивляется, как быстро тело реагирует, несмотря на только что пережитое разочарование. Поворачивается, садится верхом на бёдра Антона, колени по бокам. Руки всё ещё связаны за спиной и прижимаются к телу Антона. Шастун сразу притягивает его ближе, утыкается носом в шею сзади, целует позвонок за позвонком, пока спускается ниже. Руки скользят по груди Арсения, по животу, сжимают соски, сначала нежно, потом сильнее, вырывая новые и новые всхлипы и мычания. Арсений уже мокрый от пота. Да и вообще всего, что было. Его член снова твердеет, упираясь в собственный живот. — Умница, Арс, — шепчет Антон ему в ухо, покусывая мочку. Арсений снова хнычет, но теперь громче, диафрагма заходится, как при кашле. Он просто сходит с ума от этих прикосновений, от ощущений, от слов, от похвалы, от всего Антона и самого себя. Немыслимо. Он умница просто из-за того, что... Мысль сбивается, и Попов даже рад этому, но лишь из-за того, что пока одна рука Шастуна продолжает играть с грудью, вторая скользит ниже, обхватывает член Арсения. Ему приходится вздрогнуть и зашипеть от излишней чувствительности, но не отстраняется. Антон ведёт медленно, осторожно, давая привыкнуть. Дальше он двигает рукой чуть быстрее, держит предыдущий ритм. Сам при этом подаётся бёдрами вверх, трётся своим членом о ягодицы Арсения, ищет подходящую позу. И Арсений начинает помогать ему как может. Он наклоняется вперёд, и если бы руки были свободны, он бы упёрся ими в колени Антона, благо у того длинные ноги, но приходится просить его удержать, чтобы не свалиться на пол, и Шастун хватает его за узлы, так что те впиваются в кожу ещё сильнее. Наблюдая за этим, Антон кисть на месте останавливает, не двигается, примерно понимая, что тот собирается делать, и угадывает. Арсений на коленях приподнимается, раскачивается, словно качель, вверх-вниз, одновременно создавая трение между членом Антона и ложбинкой, и двигаясь своим внутри сжатой ладони Шастуна. Выглядит и странно, и безумно горячо, пошло, грязно. Просто ахуенно. оба знают, что долго не продержатся. Ритм сбивается, но они подстраиваются друг под друга, Арсений двигается быстрее, жёстче насаживаясь, и Антон отвечает тем же, сжимая ладонь на его члене. Движения становятся хаотичнее, и Попов уже почти не контролирует себя, создаёт бешеную рваную амплитуду, чувствуя, как член Антона скользит между ягодиц, пачкая смазкой. Тот в свою очередь сжимает пальцы ещё сильнее, ведёт быстрее, в такт движениям. Арсений мычит сквозь зубы, голова запрокинута, дыхание сбитое. Шастун чувствует, как тот начинает дрожать всё сильнее. Ещё несколько движений, и Арсений не сдерживается, кончает второй раз, стонет громче предыдущего, и продолжает ещё какое-то время мучительно мычать с придыханием и пульсировать в сжатой ладони. Это совершенно убивает Антона, что он уходит следом. Глаза жмурит, что красно белые салюты видятся, утыкается лбом в спину, кусая кожу, сдерживая высокие жалобные звуки, потому что это всё слишком. Размазывает сперму между их телами и тяжело дышит в мокрую от пота кожу. — Очень хорошо, — выдыхает Арсений обмякшим телом, сползая по дивану вниз на пол, и Антон стекает следом, сгребает его к себе в объятия. Шастун какое-то время сидит рядом, вместе они успокаивают дыхание, приходят постепенно в норму, и после Антон поднимается с колен, садится рядом, тянется к верёвке. Развязывает медленно, бережно. Целует красные полосы на запястьях, предплечьях, локтях, плечах, ведёт пальцами, массируя затекшие мышцы. Арсений лениво оборачивается назад, следит за движениями, но в итоге возвращает голову назад и склоняет устало вниз. — Больно? — тихо спрашивает Антон. Арсений мотает головой с закрытыми глазами, но потом всё же открывает, смотрит, счастливым взглядом одаривает. — Иди сюда. Он тянет Шастуна к себе, заставляя лечь сверху, обнимает освобождёнными руками за шею, целует куда-то в подбородок, в щёку, в уголок губ. Антон утыкается носом ему в висок, дышит наконец-то спокойно. Футболка, что на нём, что на другом, всё ещё липнет к телам, но Арсений запускает руки под ткань, гладит по пояснице, ведёт ладонями вверх по лопаткам. — Я люблю тебя, — шепчет тихо, сонно. — И я тебя, — так же говорит Шастун, поглаживая по волосам, путая в них свои пальцы. — Сильнее всех. Они лежат так долго, переплетённые. Антон гладит его по спине, по пояснице, иногда просто касается, будто проверяет, что всё хорошо, что Арсений никуда не исчез. Тот мурлычет что-то довольно, трётся щекой и подбородком о его плечо. ... После душа Арсений выходит в полотенце, мокрые волосы роняют капли на пол, а Антон тянет его за собой на кухню, варит кофе и заваривает чай, каждому своё. Арсений садится за стол, поджав ноги, наблюдает, как Антон возится у плиты. В домашних штанах, теперь без футболки, сам ещё мокрый после ванных процедур, взлохмаченный, с ссадиной на плече, наверное, Арсений сегодня укусил из-за прилива чувств. Антон подходит сзади, кладёт руки на плечи, слегка сжимает. — Ещё обижаешься, ковбой? — спрашивает Шастун, касаясь губами макушки. Арсений закатывает глаза, но в уголках губ прячется мягонькая улыбка. — Я просто соскучился. — Отвечает так же мягко. — Никто не обижался. Это просто... — Ради секса, — с усмешкой заканчивает за него Антон. — Может быть, — Арсений улыбается ехидно, точно лиса, поймавшая петуха. Взгляд хитрый, но глаза, как всегда сверкают любовью.