Шестеренки твоего сердца

Мей Хацуме не была специалистом по эмоциям. Она была специалистом по механизмам, по шестеренкам, по тому, как маленькие детали складываются в работающую систему. Люди для нее часто были слишком сложными, слишком непредсказуемыми, слишком нелогичными. Она предпочитала гаечные ключи и чертежи. Но даже она умела считать. В мастерской поддержки было шумно, как всегда. Грохот, шипение, искры от сварочных аппаратов и ее собственные восторженные крики, когда очередное изобретение работало (или не работало, но эффектно взрывалось). Изуку Мидория сидел в углу на высоком табурете, терпеливо ожидая, пока она закончит калибровку его новых перчаток. Он был здесь частым гостем. Самый вежливый, самый благодарный клиент во всей Юэй. — Еще минуту! — крикнула Мей, не оборачиваясь, копаясь в схеме. — Этот регулятор опять барахлит, я его припаяю, и все будет идеально! — Не торопитесь, Хацуме-сан, — донесся до нее мягкий голос. — Я подожду. Мей бросила быстрый взгляд через плечо. Мидория сидел, сложив руки на коленях, с той самой вежливой улыбкой, которую она видела у него всегда. Улыбка была правильной. Ровной. Теплой. Именно такой, какой должна быть улыбка хорошего человека. И все же что-то царапнуло. Она нахмурилась и вернулась к пайке, но краем глаза продолжала наблюдать. Мидория смотрел в стену перед собой. Взгляд был пустой. Не рассеянный, не задумчивый — именно пустой. Как у робота в режиме ожидания. Улыбка все еще висела на его лице, но она не поднималась выше уголков губ. Глаза в ней не участвовали. Мей тряхнула головой, отгоняя странное ощущение. Мало ли, человек устал. У героев тяжелые тренировки. Она снова уткнулась в схему. Дверь мастерской с грохотом распахнулась. — ХАЦУМЕ! — влетел Киришима, запыхавшийся и красный, как его волосы. — Там Бакуго опять разнос устроил, нам срочно нужно, чтобы ты починила его наручи, а то он стену пробьет! — Пусть пробивает, мне нужны краш-тесты! — радостно отозвалась Мей, но Киришима уже выбежал, крикнув напоследок, что они сейчас придут. Она хотела повернуться обратно к работе, но замерла. Мидория изменился. Его поза осталась той же. Руки на коленях. Спина прямая. Но улыбка… улыбка исчезла. На ее месте появилось нечто другое. Губы сжались в тонкую линию, а глаза… Мей никогда не видела у Мидории таких глаз. В них было что-то тяжелое, темное, какое-то глубокое, застарелое чувство, которое он прятал так тщательно, что даже она, гений поддержки, замечала его только сейчас, когда маска случайно соскользнула. Он смотрел на дверь, в которую только что вышел Киришима. Вернее, сквозь дверь. На того, кого Киришима упомянул. Бакуго. Это длилось не больше трех секунд. Потом Мидория моргнул, и лицо его снова стало прежним. Вежливым. Спокойным. Теплым. Но Мей больше не могла этого не видеть. — Мидория-кун, — позвала она, откладывая паяльник. Он повернулся к ней, и на его лице снова была та самая идеальная улыбка. Слишком идеальная. Как маска. — Да, Хацуме-сан? Она подошла ближе, встала прямо перед ним, скрестив руки на груди, и уставилась на него своими большими, чуть безумными глазами. Изуку под ее взглядом слегка заерзал. — Ты притворяешься, — сказала она прямо. Без обиняков. Мей не умела ходить вокруг да около. Изуку замер. — Что? — переспросил он, и его голос дрогнул. — Ты притворяешься счастливым, — пояснила Мей, как будто объясняла устройство гидравлического насоса. — У тебя улыбка правильная, но глаза не светятся. Я видела твои глаза, когда они светятся по-настоящему. Когда ты тестируешь мои гаджеты. Когда говоришь о Всесильном. Сейчас они не светятся. Они выключены. Изуку открыл рот. Закрыл. Его руки на коленях сжались в кулаки. — Я… я не понимаю, о чем вы… — И ты ненавидишь Бакуго, — продолжала Мей, бесстрастно перечисляя факты. — Я не знаю, почему. Мне неинтересно «почему». Мне интересны факты. Факт: когда Киришима сказал «Бакуго», твое лицо изменилось. Факт: ты убрал эту эмоцию за 3.2 секунды. Факт: ты очень хорошо умеешь прятать эмоции, но я все равно их заметила, потому что я гений. Тишина в мастерской стала оглушительной. Даже шипение станков куда-то пропало, или Мей просто перестала его слышать. Изуку смотрел на нее. В его глазах больше не было пустоты. Там был страх. Самый настоящий, живой страх. Страх того, что его раскусили. — Хацуме-сан, я… прошу вас, никому не говорите… — его голос сел до шепота. — Пожалуйста. Это… это сложно. Никто не поймет. Они все думают, что мы… что все хорошо… — А это не хорошо? — спросила Мей. Изуку покачал головой. Медленно. Очень медленно. — Нет. Это никогда не было хорошо. Мей задумалась. Она смотрела на него — на самого доброго, самого отзывчивого студента во всей академии, на мальчика, который улыбался всем и каждому, который всегда готов был прийти на помощь, который носил в себе причуду величайшего героя. И который, оказывается, носил в себе еще кое-что. Темное. Тяжелое. Спрятанное так глубоко, что никто не замечал. Никто, кроме нее. — Садись, — сказала она, указывая на стул. Не тот, на котором он сидел, а на другой, рядом с ее рабочим столом, заваленным железками. — Что? — не понял Изуку. — Садись, — повторила Мей. — Будешь чистить шестеренки. Это успокаивает. И расскажешь. Если хочешь. Если не хочешь — просто чисти. Она не была психологом. Она не умела подбирать правильные слова, сочувствовать, гладить по голове. Но она умела делать одно — создавать пространство, где можно было просто быть. Без масок. Без улыбок. С шестеренками в руках и молчаливым человеком рядом. Изуку смотрел на нее долго-долго. Потом медленно встал, пересек мастерскую и сел на указанный стул. Мей сунула ему в руки старую зубчатую передачу и мягкую щетку. — Чисти, — скомандовала она и вернулась к своим перчаткам. Какое-то время они работали молча. Слышно было только шипение паяльника и тихое шуршание щетки по металлу. — Мне было четыре года, когда я впервые понял, что я никчемный, — вдруг тихо сказал Изуку, не поднимая глаз от шестеренки. — Диагноз «без причуды». Врач сказал это моей маме. Она плакала. А я стоял и думал: почему я такой? Мей молчала. Не оборачивалась. Только паяльник в ее руке на миг замер. — Бакуго был моим другом. Самым лучшим другом. Мы играли вместе, купались в речке, строили крепости… А потом оказалось, что у него есть причуда. Огромная, сильная, прекрасная. А у меня — ничего. И все изменилось. Голос Изуку был ровным, почти безжизненным. Как будто он читал вслух чужую историю болезни. — Он не просто перестал быть другом. Он сделал мою жизнь адом. Камни в спину. Тетради в воду. «Деку» — никчемный деревяшка. Каждый день. Годы. Спросите любого в нашем городе — все знали. И всем было плевать. «Он просто ребенок», «они разберутся», «не обращай внимания». А я не мог не обращать. Потому что это было каждый день. Мей положила паяльник и медленно повернулась на стуле. Изуку все так же чистил шестеренку, не поднимая глаз. Его руки дрожали. — А потом я встретил Всесильного. И получил причуду. И поступил в Юэй. И оказалось, что Бакуго тоже здесь. И что все вокруг считают, что мы должны быть друзьями. Или соперниками. Или чем-то таким. И я должен был простить. Потому что я «хороший». Потому что я Мидория Изуку, который всем улыбается. Потому что если я не прощу, то буду плохим. Он поднял глаза. В них стояли слезы, но они не капали. Держались на грани, готовые упасть в любую секунду. — Но я не могу простить. Я пытался. Честно, я так старался. Я смотрел на него и думал: он изменился, он стал лучше, он теперь герой. Но внутри… внутри у меня есть дыра. И в этой дыре лежат все камни, все тетради, все «Деку» за десять лет. И ничего их оттуда не вынет. Никакие подвиги. Никакие совместные миссии. Никакие слова. Шестеренка выскользнула из его рук и покатилась по полу. Изуку спрятал лицо в ладони. — Я ненавижу его, Хацуме-сан. Я так сильно его ненавижу, что иногда мне кажется, что эта ненависть — единственное настоящее, что во мне осталось. Все остальное — притворство. Улыбки. Дружба. Я притворяюсь с утра до ночи, потому что боюсь, что если хоть раз сниму маску, все увидят, какой я на самом деле. Что я не добрый. Не всепрощающий. Я просто… устал. Мей смотрела на него. На его сгорбленные плечи, на дрожащие пальцы, на мокрые от слез ладони. И впервые в жизни она не знала, что сказать. У нее не было чертежа для этой ситуации. Не было инструкции. Не было готового решения. Поэтому она сделала единственное, что пришло ей в голову. Она встала, подошла к Изуку и села на пол рядом с его стулом. Не обнимать — Мей не умела обнимать. Просто села рядом, прислонившись спиной к ножке стула, и взяла в руки другую шестеренку, упавшую с его колен. — Я не понимаю, что ты чувствуешь, — сказала она тихо. — Я не умею понимать людей. Но я умею видеть детали. Ты сломан, Мидория-кун. Не так, как рука после перегрузки. Сломан внутри. И эту поломку нельзя починить пайкой. Изуку всхлипнул, не убирая рук от лица. — Но знаешь что? — продолжила Мей, глядя на шестеренку. — Даже сломанные механизмы могут работать. Иногда они работают даже лучше, потому что знают свои слабые места. И еще… когда механизм сломан, его нельзя прятать в ящик. Надо вытащить на свет и разобрать. И тогда, может быть, найдется способ починить. Или сделать новый. Она помолчала. — Я никому не скажу, — добавила она твердо. — Это не мое дело. Но если тебе нужно место, где можно не притворяться… приходи сюда. Чистить шестеренки. Или просто сидеть. Я не буду лезть. Я просто буду рядом. Изуку медленно убрал руки от лица. Его глаза были красными, щеки мокрыми, но в них больше не было того ледяного холода, который Мей заметила раньше. Там была просто усталость. И немного надежды. — Почему? — спросил он хрипло. — Почему вы это делаете? Мей пожала плечами. — Потому что ты единственный, кто не смеется над моими изобретениями, когда они взрываются. Потому что ты всегда говоришь спасибо. Потому что ты хороший человек, Мидория-кун. Даже если сам в это не веришь. Она поднялась, отряхнула комбинезон и вернулась к своим перчаткам. — А теперь давай закончим с твоей экипировкой. Завтра на полигон, а у тебя руки трясутся. Дай-ка я посмотрю, что там с регулятором… Изуку смотрел на ее спину, на растрепанные волосы, на руки, уверенно орудующие инструментом. И впервые за долгое время ему не нужно было улыбаться. Он просто сидел и смотрел, и молчал, и чувствовал, как внутри, в той самой черной дыре, где лежали камни, загорается крошечный, слабый огонек. Огонек, который назывался «тебя видят».