Одно лицо на двоих

Глава 19. Мы стояли посреди комнаты Минхо, окружённые его прошлым — медалями, кубками, старой гитарой, которая когда-то пела его пальцами. Я слушал его рассказ о чемпионатах, о тренировках, о тренере, который верил в него больше, чем он сам. Всё было тихо, спокойно, почти по-домашнему. Впервые за этот вечер я почувствовал, что могу дышать полной грудью, что напряжение отпускает, что, может быть, всё не так страшно. А потом мы услышали голоса. Сначала я не понял, что происходит. Просто звуки — шаги в прихожей, приглушённые голоса, звон ключей, брошенных в вазу. Потом голос мамы Минхо — радостный, удивлённый, такой тёплый, каким я не слышал её за весь вечер. — Минсо! Ты приехал! А мы не ждали... Почему не предупредил? Я замер. Кровь отхлынула от лица, руки похолодели, сердце пропустило удар, а потом забилось где-то в горле — быстро, испуганно, панически. Минсо. Он здесь. В этом доме. Я посмотрел на Минхо. Его лицо изменилось — стало жёстким, напряжённым, неприступным. Брови сошлись к переносице, челюсть сжалась так, что заиграли желваки, глаза потемнели, стали почти чёрными. Он смотрел на дверь, будто ожидал, что она сейчас откроется и на пороге появится его брат. Мама Минхо продолжала говорить — я слышал её голос сквозь шум в ушах, но не разбирал слов. Только интонации — радость, удивление, лёгкий укор. Потом голос отца — низкий, спокойный, но в нём тоже слышалась теплота, которой не было, когда он разговаривал со мной. — Проходи, садись. Есть будешь? Мать приготовила... А потом голос Минсо. Я не слышал слов — только звук. Тот самый голос, который я знал так хорошо. Мягкий, спокойный, чуть хрипловатый — такой родной и такой чужой теперь. Он что-то говорил родителям, и они смеялись — тихо, по-домашнему. Я сжал руку Минхо. Его ладонь была холодной и напряжённой — такой я не чувствовал её никогда. — Минхо? — позвал я тихо. — Минхо, ты чего? Он не ответил. Смотрел на дверь, и я видел, как его кадык дёргается, когда он сглатывает. — Он не должен был приехать, — сказал Минхо глухо. — Он не должен был... Он замолчал, не закончив фразу. Его пальцы сжались на моей руке так сильно, что стало почти больно. — Минхо, — я потянул его за руку, заставляя посмотреть на меня. — Ты меня пугаешь. Он перевёл взгляд на меня. В его глазах я увидел что-то, чего никогда не видел раньше. Не страх — нет. Что-то другое. Беспокойство? Отчаяние? Решимость, смешанная с отчаянием? — Всё хорошо, — сказал он, но голос прозвучал не убедительно. — Нам надо уходить. — Уходить? — переспросил я. — Но мы только приехали. Твои родители... — Нам надо уходить, — повторил он твёрже. Он потянул меня за руку, и я пошёл за ним, не сопротивляясь. Мы вышли из комнаты, прошли по коридору. Я слышал голоса из гостиной — они становились громче, когда мы приближались. Мама Минхо что-то рассказывала, отец смеялся, а Минсо... Минсо молчал. Или говорил так тихо, что я не слышал. Минхо тянул меня к выходу. Его пальцы впились в моё запястье, и я чувствовал, как он дрожит — мелко, незаметно, но я чувствовал. — Минхо, подожди, — попытался остановить я. — Ты даже не попрощаешься? — Потом, — бросил он. — Минхо! Он не слушал. Мы почти дошли до прихожей, когда из гостиной вышла мама Минхо. Она увидела нас, улыбнулась — той тёплой, материнской улыбкой, от которой у меня сжалось сердце. — Вы уже уходите? — спросила она. — А Минсо только пришёл... Может, посидите вместе? — Нет, — ответил Минхо резче, чем следовало. — Нам пора. Мама посмотрела на его лицо, на его руку, сжимающую моё запястье, на меня — растерянного, испуганного. В её глазах что-то дрогнуло. — Хорошо, — сказала она тихо. — В другой раз. Минхо кивнул, даже не взглянув на неё. Он открыл дверь, вытащил меня на улицу. Холодный вечерний воздух ударил в лицо, заставив меня вздрогнуть. На улице было темно, только фонари горели вдалеке, отбрасывая жёлтые круги на мокрый асфальт. Минхо отпустил мою руку и прислонился к стене дома, закрыв лицо ладонями. — Минхо... — я подошёл ближе, положил руку ему на плечо. — Что случилось? — Я не хочу, чтобы ты его видел, — сказал он глухо. — Не хочу, чтобы вы снова... Я боюсь, Сынмин. Боюсь, что если ты увидишь его, то... — То что? — спросил я. — То ты передумаешь, — выдохнул он. — Увидишь его и поймёшь, что он лучше. Что я хуже. Что ты ошибся. Его голос дрожал — я слышал эту дрожь, хотя он старался её скрыть. Минхо стоял передо мной, прижавшись спиной к холодной стене дома, и его плечи были напряжены так, будто он готовился к удару. Он не смотрел на меня — опустил голову, спрятал глаза за чёлкой, и я видел только его сжатые губы и кадык, который дёргался, когда он сглатывал. Я смотрел на него — на этого сильного, уверенного парня, который всегда знал, что делать и что сказать. Который ворвался в мою жизнь, как ураган, разрушил всё, что было, и построил новое — на руинах, на боли, на правде. Который никогда не показывал слабость, никогда не просил помощи, никогда не признавался в страхах. И вот теперь он стоял передо мной — растерянный, уязвимый, боящийся. Я не знал, что сказать. Слова застряли в горле, потому что всё, что я мог придумать, казалось недостаточным. Как сказать человеку, который боится потерять меня, что он — единственный, кого я не хочу терять? Как объяснить, что Минсо остался в прошлом, а он — моё настоящее? Как доказать, что я не ошибся, что я здесь, с ним, по своей воле? — Минхо... — я поднял его лицо. Мои пальцы легли на его подбородок, скользнули по щеке, по скуле — такой острой, такой напряжённой. Я заставил его поднять голову, посмотреть на меня. Его глаза были влажными — не от слёз, нет, Минхо не плакал. Но в них было что-то такое, от чего у меня сжалось сердце. Боль. Страх. Неуверенность, которую он так долго прятал за усмешкой и самоуверенностью. Я смотрел в эти глаза и чувствовал, как внутри поднимается что-то тёплое, нежное, защищающее. Я хотел обнять его, прижать к себе, спрятать от всех страхов, которые его мучили. Я хотел сказать ему, что он — самое лучшее, что случилось в моей жизни. Что он не хуже. Что он единственный. Что я никогда не передумаю. — Я с тобой, а не с ним, — сказал я тихо. Слова вырвались сами, даже не обдуманные, но такие правильные. — Мне хорошо с тобой, — продолжил я. — Только с тобой. Понимаешь? Минхо смотрел на меня, не отрываясь. В его глазах что-то менялось — страх отступал. — Ты не врёшь? — спросил он, и в его голосе я услышал детское, почти наивное недоверие. Будто он боялся поверить мне. — Никогда не врал, — ответил я. — И не собираюсь. Я провёл большим пальцем по его скуле, стирая невидимую слезу, которой не было. Его кожа была горячей, и я чувствовал, как под пальцами бьётся пульс — быстро, неровно. — Ты для меня — больше, чем кто-либо, — сказал я. — Ты знаешь это. Минхо закрыл глаза. Его рука поднялась и накрыла мою ладонь, прижимая её к своей щеке. — Я боюсь, — прошептал он. — Боюсь, что однажды ты проснёшься и поймёшь, что я не тот, кто тебе нужен. — А кто мне нужен? — спросил я. — Ты знаешь? Он молчал. — Мне нужен тот, кто будет рядом, когда мне плохо. Кто сделает мне чай с имбирём, когда я болею. Кто купит браслет с щенком и скажет, что я похож на этого щенка. Кто будет спорить со мной по ночам о том, какой фильм лучше — ужастик или комедия. Кто будет ревновать, даже когда не надо. Кто будет бояться потерять меня. Я замолчал, чувствуя, как к горлу подступает ком. — И этот человек — ты, Минхо. Только ты. — Ты правда так думаешь? — спросил он. — Я не думаю, — ответил я. — Я знаю. Он притянул меня к себе и поцеловал. Не жадно, не требовательно — нежно, медленно, будто мы были не на улице, не у стены его родительского дома, а где-то в другом мире, где нет страхов, сомнений и братьев, которые появляются, когда их меньше всего ждут. Я обнял его, чувствуя, как его сердце бьётся вровень с моим. — Давай уйдём отсюда, — сказал он, отрываясь от моих губ. Я кивнул. Не мог говорить — слова застряли в горле, потому что я смотрел в его глаза, и в них больше не было страха. Он взял меня за руку — крепко, уверенно, будто боялся, что я исчезну, растворюсь в этой холодной осенней ночи, оставив его одного. Но я не исчезал. Я шёл за ним, чувствуя, как его пальцы сжимают мои, как его шаги становятся увереннее с каждым метром. Мы обогнули дом, вышли на стоянку. Там, под жёлтым светом фонаря, стоял его мотоцикл — чёрный, блестящий, с высоким рулём и широкими колёсами. Я смотрел на него и вспоминал, как мы приехали сюда несколько часов назад. Как я боялся. Как держался за него, уткнувшись лицом в его спину, чувствуя, как ветер свистит в ушах, как город мелькает за стеклом шлема. Сейчас я боялся меньше. Или больше — я не мог понять. Минхо отпустил мою руку, взял со сиденья шлем. Тот самый, в котором я приехал — чёрный, с потёртостями на виске. Он повернулся ко мне. — Наклонись, — сказал он. Я наклонил голову. Он надел шлем на меня — осторожно, но уверенно, поправил ремешки под подбородком, застегнул пряжку. Его пальцы скользнули по моим щекам, по краю шлема, проверяя, не давит ли, не жмёт ли. Потом он отстранился, окинул меня взглядом — и улыбнулся. А потом он щёлкнул меня по носу. Легко, как котёнка. Без боли, но неожиданно. Я сморщился, дёрнул головой, и он улыбнулся — той самой улыбкой, от которой у меня всегда подкашивались колени. Тёплой, настоящей, без намёка на ту самоуверенность, которую он иногда надевал, как маску. — Не грусти, — сказал он. — Всё будет хорошо. Я хотел ответить, но он уже сел на мотоцикл, завёл двигатель. Двигатель зарычал — глухо, уверенно, будто тоже был частью его, будто знал, куда нас везти. Он оглянулся через плечо и посмотрел на меня. Ждал. Я сел сзади. Прижался к нему — тесно, как только мог, обхватил руками его талию, чувствуя, как его мышцы напрягаются под курткой. Чувствуя его тепло. Чувствуя, как его сердце бьётся через ткань. Мы поехали. Ветер свистел в ушах, даже через шлем. Фонари мелькали жёлтыми пятнами, огни города растягивались в длинные полосы. Я закрыл глаза и прижался щекой к его спине. Пахло бензином, кожей и им — тем особенным запахом, который я уже не мог спутать ни с чем. Домой. Мы ехали домой. Я не знал, что будет завтра. Не знал, как мы вернёмся сюда, к его родителям, к его брату. Не знал, как смотреть в глаза отцу, который смотрит на меня как на врага. Не знал, как говорить с мамой, которая, кажется, на нашей стороне, но не может перечить мужу. Но сейчас, прижавшись к его спине, чувствуя, как ветер гладит мои руки, которые держатся за него, я не хотел думать о завтра. Я хотел просто быть здесь. С ним. В дороге. Домой. Он ускорился, и город побежал быстрее. Огни сливались в одну полосу, холодный воздух обжигал шею, но мне не было холодно. Потому что он был рядом. Потому что мы ехали домой. Потому что дом — это не стены, не квартира, не город. Дом — это человек, который готов везти тебя через полстраны, чтобы ты чувствовал себя в безопасности. Я улыбнулся, закрыл глаза и позволил ветру унести все страхи. --- Вернувшись домой, я почувствовал, как напряжение наконец-то отпускает. Мы зашли в квартиру, и запах знакомых вещей — старого дерева, кошачьей шерсти, нашего общего запаха — обнял меня, как одеяло. Я прислонился к стене в прихожей, закрыл глаза и выдохнул. Долго, глубоко, первый раз за весь этот долгий, выматывающий день. Минхо прошёл на кухню. Я слышал, как он открывает холодильник, как гремит посудой, как включает воду. Я открыл глаза и направился к нему, собираясь помочь, но он уже стоял у плиты. — Ты чего? — спросил я, застыв в дверях. — Мы же только что от твоих родителей. Не нужно готовить. — Нужно, — ответил он, не оборачиваясь. — Я хочу приготовить тебе что-нибудь особенное. Там была еда, да, но это было не для тебя. Там был ужин для них. Их еда, их правила, их атмосфера. А я хочу накормить тебя по-настоящему. Тем, что сделал сам. Для тебя. Я хотел сказать, что это лишнее, что мы устали, что можно просто заказать пиццу или разогреть что-то из того, что осталось в холодильнике, — но язык не повернулся. Он стоял у плиты, с ножом в руке, сосредоточенно нарезающий овощи, и что-то внутри меня перевернулось. Не больно — сладко, как в детстве, когда мама заканчивала готовить и вытирала руки о фартук. Он был таким домашним, таким своим, таким настоящим. — Иди в душ, — сказал он, будто прочитав мои мысли. — Смой с себя этот день. А я пока приготовлю. Я послушался. В ванной было тепло. Пар уже начал подниматься от воды, заполняя маленькую комнату белым туманом. Я включил душ посильнее, подождал, пока вода станет почти обжигающей, и встал под горячие струи. Вода стекала по лицу, по плечам, по спине, смывая холод, смывая усталость, смывая память о тяжёлых взглядах и напряжённых разговорах. Я стоял и смотрел на свои руки, которые всё ещё помнили его ладонь — то, как он сжимал мои пальцы, когда мы выходили из дома его родителей. На браслет с щенком, который блестел под струями воды. Золотой щенок смотрел на меня весёлыми глазами-точками, и я улыбнулся, вспомнив, как Минхо надел его на моё запястье. Как долго ждал этого момента. Как работал ночами, чтобы купить эту маленькую, почти детскую вещь. Я помылся — долго, тщательно, смывая гель для душа с каждого сантиметра кожи. Потом вытерся махровым полотенцем, надел чистую одежду: мягкие домашние штаны, свободные боксеры, лёгкую хлопковую майку, которая пахла кондиционером. Волосы всё ещё были влажными, и с них иногда падали капли воды на плечи, когда я вышел из ванной. Из кухни доносились звуки — шипение масла на сковороде, ритмичный, уверенный стук ножа, что-то булькало в кастрюле, и время от времени слышался звон ложки о края посуды. Минхо что-то напевал себе под нос — какой-то старый, забытый мотив, который я не мог узнать. Он не был музыкантом, но в его тихом, чуть хрипловатом напеве было что-то успокаивающее, домашнее. Я подошёл к дверям кухни и замер. Он стоял у плиты, чуть наклонившись над кастрюлей, и что-то мешал в ней длинной деревянной ложкой. Движения его были плавными, уверенными — он делал то, что любил, и делал это хорошо. Локти немного раскраснелись от жара у плиты, волосы были слегка растрёпаны, и одна тяжёлая прядь упала на лоб, закрывая бровь. Свет лампы над плитой освещал его профиль — острые скулы, прямой нос, губы, приоткрытые в тихом напеве. Он был прекрасен в этой своей домашней, будничной простоте. И я вдруг понял, что влюблён в него не только за страсть, не только за защиту, не только за те моменты, когда он брал меня за руку и вёл за собой, — а вот за это тоже. За простые, будничные вещи. За то, что он готовил для меня ужин после тяжёлого дня. За то, что не жалел сил, даже когда устал сам. За то, что хотел накормить меня «по-настоящему», потому что знал — мне нужна была не просто еда, а забота. Я тихо подошёл к нему сзади. Он не слышал — слишком увлёкся процессом, напевал свою мелодию и сосредоточенно помешивал суп. Я подошёл почти вплотную, чувствуя тепло, исходящее от его тела, и запах — лук, чеснок, свежая зелень и его парфюм, который всегда оставался на его коже даже после долгого дня. Минхо вздрогнул, когда мои руки легли на его талию. Я почувствовал эту дрожь — как напряжение пробежало по его телу от плеч до бёдер, как он замер на секунду, даже ложка застыла в воздухе. — Сынмин? — выдохнул он, и в его голосе смешались удивление и что-то ещё — растерянность? предвкушение? Я не ответил. Вместо этого я развернул его. Медленно, но уверенно, заставляя повернуться ко мне лицом. Он не сопротивлялся — его тело было податливым в моих руках, будто он ждал этого. Его глаза — тёмные, глубокие — расширились, когда он увидел моё лицо, мои влажные волосы, мои губы, которые уже тянулись к нему. А потом я поцеловал его. Требовательно. Жадно. Будто весь день — этот долгий, выматывающий день, полный страха, напряжения и чужих глаз — я только и ждал этого момента. Я прижал его к столешнице, вжимая спиной в холодный край, и его руки автоматически легли на мои бёдра, удерживая равновесие. Он не отстранился. Не спросил, что случилось. Не пытался успокоить. Он отвечал. Его губы двигались в такт моим, его язык сплетался с моим, его пальцы впились в мою талию, притягивая ближе. Я чувствовал, как он отвечает на мою требовательность своей — не слабее, не тише, не мягче. Мы целовались так, будто не виделись неделю, будто не были вместе всё это время, будто между нами ещё могли быть сомнения и страхи, которые мы должны были развеять этим поцелуем. Я выжимал его в столешницу. Мои руки сжимали его плечи, его грудь, его шею — я не мог остановиться, не мог насытиться. Он был горячим, твёрдым, живым. Он пах домом и мной, и этим ужином, который так и остался недо готовленным на плите. Минхо застонал — низко, глухо, прямо мне в рот, и этот звук отдался где-то глубоко внутри, заставив меня содрогнуться. — Сынмин, — выдохнул он, отрываясь от моих губ на секунду, чтобы перевести дыхание. — Что это? — Не знаю, — ответил я. — Просто... хочу тебя. Не могу больше ждать. Он усмехнулся — той самой улыбкой, от которой у меня всегда подкашивались колени. В его глазах зажглись те самые чёртики, которые я так боялся и так любил. — Ужин подождёт, — сказал он, выключая плиту. Схватил меня за руку и повёл в спальню. Кастрюля с супом осталась остывать на плите. --- Мы почти бежали по коридору, не размыкая губ. Я толкал Минхо вперёд, а он пятился, не выпуская меня из объятий, и мы то и дело натыкались на стены — плечом о косяк, спиной о край шкафа. Всё моё внимание было приковано к нему — к его губам, которые я целовал снова и снова, к его рукам, которые скользили по моей спине, сминая майку. Минхо глухо рассмеялся мне в губы, когда мы ввалились в спальню. — Ты сегодня какой-то... — начал он, но я не дал ему закончить. Я толкнул его — резко, без предупреждения. Он не ожидал. Его ноги подкосились, и он упал на спину, прямо на кровать, которая жалобно скрипнула под его весом. Подушка взлетела, одеяло сбилось, и он раскинул руки в стороны — растерянный, удивлённый. Его брови приподнялись так высоко, что почти скрылись под чёлкой. В этот момент он был не похож на себя — не на хищного, уверенного парня, который всегда знает, что делать. Он был просто Минхо. Растерянный. Возбуждённый. Немного уязвимый. — Сынмин? — спросил он, и в его голосе прозвучало удивление, смешанное с любопытством. — Что ты... Я не ответил. Я уже забирался на него. Мои колени упирались в матрас по обе стороны от его бёдер, руки легли на его грудь, чувствуя, как под майкой бьётся его сердце. Я смотрел на него сверху вниз — на его широкие плечи, на его растрёпанные волосы, на его глаза, которые уже потемнели, уже горели. Он был красив. Так красиво, что у меня перехватывало дыхание. Я наклонился — медленно, давая ему время отвести взгляд, остановить меня, если он не хочет. Но он не отводил. Он смотрел на меня снизу вверх, и в его глазах отражался свет ночника, и в них не было страха, только ожидание. Я остановился в считанных сантиметрах от его лица. Я смотрел на него — на это красивое лицо, которое я знал уже так хорошо, но которое всё равно могло заставить моё сердце биться чаще. Я провёл пальцами по его скуле. Медленно, почти невесомо, кончиками пальцев. Кожа была горячей, гладкой, с лёгкой щетиной, которая уже начинала пробиваться к вечеру. Я повторил движение — от виска к подбородку, от подбородка к уголку губ. Он выдохнул — тихо, дрожаще. Я провёл по его губам. Подушечки пальцев скользнули по нижней губе — мягкой, влажной, приоткрытой. Я чувствовал его дыхание на своей коже, и мурашки бежали по рукам, поднимались к плечам, спускались к позвоночнику. Минхо приоткрыл рот, будто хотел что-то сказать, но я не дал. Я переместил пальцы ниже — на его шею. Тонкая кожа, горячая, с бешено бьющимся пульсом. Я чувствовал, как кровь пульсирует под пальцами, как он сглатывает, как напрягаются мышцы. — Сынмин, — прошептал он, и это было похоже на мольбу. — Тс-с, — ответил я. Я опустился к его шее. Мои губы коснулись того места, где бился пульс — там, где кожа была особенно тонкой, особенно чувствительной. Я чувствовал его вкус — солоноватый, горячий, его. Я провёл языком, легко, почти невесомо, и он вздрогнул всем телом. — Боже, — выдохнул он. Я целовал его шею — медленно, не торопясь. От ключицы к уху, от уха к кадыку, от кадыка к ямочке за ухом. Он дрожал подо мной, его пальцы вцепились в простыню, и я знал, что он сдерживается изо всех сил, чтобы не перевернуть нас, не взять инициативу в свои руки. Но сегодня я был сверху. Сегодня я был тем, кто решает. Я оторвался от его шеи, посмотрел на него. Его глаза были закрыты, ресницы трепетали, губы приоткрыты. — Открой глаза, — сказал я. Он открыл. В его глазах горело такое желание, такая страсть, что я почувствовал, как внутри всё сжимается. Он хотел меня. Он всегда хотел меня. Но сейчас, в этот момент, он был готов отдать мне контроль. — Ты сегодня странный, — сказал он, и в его голосе прозвучала усмешка, но добрая, любящая. — А тебе не нравится? — спросил я. — Нравится, — ответил он. — Очень. Сынмин нависал сверху, чувствуя, как под ним напряжено тело Минхо. Их дыхание смешивалось в тишине спальни, горячее, прерывистое. Свет ночника отбрасывал мягкие тени на стены, на их сплетённые тела, на лица, которые сейчас находились так близко, что Сынмин мог разглядеть каждую ресницу, каждый миллиметр кожи. — Минхо-я, — прошептал он. Голос прозвучал тихо, почти неслышно. Сынмин чувствовал, как сердце колотится где-то в горле, как ладони становятся влажными, как страх и желание борются внутри него, не давая дышать полной грудью. Минхо смотрел на него снизу вверх. Его глаза были тёмными, внимательными, и в них читался вопрос — спокойный, без паники, но настороженный. — Не хочешь что-нибудь изменить в нашем интиме? — спросил Сынмин, и его голос дрогнул. Он не знал, как правильно спросить. Не знал, какие слова подобрать. Он вообще не знал, как говорить о таком — о том, чего они никогда не обсуждали, о том, что всегда было само собой разумеющимся. Минхо брал. Сынмин отдавал. Так было с самого начала. Так было всегда. И Сынмину никогда не приходило в голову, что может быть иначе. Но теперь пришло. Минхо нахмурил брови. В его глазах мелькнуло что-то — удивление? Беспокойство? — и он чуть приподнялся на локтях, сокращая расстояние между ними. — Что ты имеешь в виду? — спросил он, и в его голосе появились нотки тревоги. — Тебе что-то не нравится? — Нет, — быстро ответил Сынмин, качая головой. — Нет, дело не в этом. Мне всё нравится. Всё, что мы делаем. Всё, что ты делаешь со мной. Он замолчал, собираясь с мыслями. Как сказать то, что он хочет, не обидев? Как попросить о том, что может быть слишком личным, слишком интимным, слишком... непривычным для них обоих? — Тогда что? — спросил Минхо. Его пальцы сжали бедро Сынмина — не больно, но ощутимо, будто он искал опору. — Сынмин, ты меня пугаешь. — Я хочу попробовать сверху, — сказал Сынмин тихо. Минхо выдохнул — с облегчением, даже с улыбкой. — У нас же много раз было в этом положении, — начал он, и его рука расслабленно легла на поясницу Сынмина. — Помнишь, когда ты сидел на... — Нет, — перебил Сынмин, чувствуя, как щёки заливает краской. — Ты не понял. Он прижал ладонь к губам Минхо, заставляя замолчать. Прикосновение было мягким, почти нежным, но в нём чувствовалась решимость. — Я имею в виду, — сказал Сынмин, глядя ему прямо в глаза, — чтобы я сегодня был активом. Я хочу попробовать. Тишина. Такая густая, такая тяжёлая, что Сынмин слышал стук собственного сердца — глухой, испуганный, отчаянный. Минхо замер. Его глаза расширились. — Сынмин... — выдохнул Минхо. Он не договорил. Слова застряли у него в горле, и он просто смотрел на Сынмина, сжимая его бедро так сильно, что, наверное, останутся следы. Сынмин видел растерянность в его глазах. Впервые за всё время, что они были вместе, он видел Минхо растерянным. Не уверенным. Не знающим, что сказать. — Пожалуйста, Минхо, — прошептал Сынмин. Он наклонился и поцеловал его в шею — мягко, успокаивающе, проводя губами по горячей коже, чувствуя, как под ними бьётся пульс. — Я никогда не был нижним, — прошептал Минхо. Его голос дрогнул. Совсем чуть-чуть, но Сынмин услышал. И понял. Он понял, что сейчас Минхо стоит перед выбором. Перед тем, что может изменить их отношения. Перед тем, что он никогда не позволял себе даже представить. Перед тем, что пугало его так же сильно, как Сынмина когда-то пугал первый раз. — Я знаю, — ответил Сынмин, целуя его ключицу. — Но я хочу попробовать. Я хочу сделать тебе хорошо. Так же хорошо, как ты делаешь мне. Он оторвался от его шеи и посмотрел в глаза. — Ты доверяешь мне? Минхо смотрел на него долгим взглядом. — Доверяю, — сказал он наконец. Голос был тихим, почти неслышным. Но твёрдым. — Тогда... — Сынмин провёл пальцами по его губам, по подбородку, по шее, спускаясь ниже. — Позволь мне сегодня заботиться о тебе. Минхо закрыл глаза. Его грудь тяжело вздымалась, тело было напряжённым, и Сынмин чувствовал, как он борется с собой — с привычкой контролировать, с желанием всё делать самому, со страхом отпустить. — Ты уверен? — спросил Минхо, не открывая глаз. — Уверен, — ответил Сынмин. — А ты? Минхо открыл глаза. В них больше не было растерянности — только решимость. И что-то тёплое, глубокое, что Сынмин узнавал каждый раз, когда Минхо смотрел на него. — Хорошо, — сказал он. — Делай что хочешь. Сынмин улыбнулся. Наклонился и поцеловал его — нежно, почти целомудренно. В губы, раз, другой, третий.