Одно лицо на двоих

Глава 18. Мы сидели за столом. Большим, деревянным, накрытым белой скатертью с вышитыми по краям цветами — такими старомодными, что они казались не из этого времени. Стол был накрыт на четыре персоны: хрустальные бокалы, фарфоровые тарелки с золотым ободком, тяжёлые серебряные приборы. Я чувствовал себя неуютно в этой обстановке, будто попал в музей, где всё можно только рассматривать, но нельзя трогать. Каждая деталь здесь была продумана, каждая вещь стояла на своём месте — и я был лишним в этом выверенном, идеальном порядке. В центре стола возвышались блюда с едой — тушёное мясо с овощами, рис, приправленный зеленью, острая корейская кухня с ярко-красным перцем, суп, от которого поднимался пар, обжигающий лицо. Пахло чесноком, соевым соусом и кунжутным маслом — так пахнет домашняя еда, та, которую готовят с любовью и терпением. Но я почти не чувствовал этого запаха. Вкус тоже не чувствовал. Язык прилипал к нёбу, горло сжималось, и каждый кусок приходилось проталкивать в себя через силу. Минхо сидел рядом со мной. Достаточно близко, чтобы я чувствовал тепло его тела, но достаточно далеко, чтобы не бросаться в глаза. Он сидел ровно, держа спину прямой, как учили в хороших семьях. Его правая рука лежала на столе, пальцы сжимали салфетку, левая — под столом, на моём колене. Его ладонь была горячей, чуть влажной от волнения, и я знал — он боится так же, как я. Просто умеет это скрывать. Отец сидел напротив. Господин Ли — человек, о котором Минхо рассказывал мало, но достаточно, чтобы я понял: он строг, требователен, привык, чтобы его слушались. Ему было за пятьдесят, но выглядел он моложе — подтянутый, с широкими плечами, с твёрдой линией подбородка. Волосы с проседью на висках, аккуратно зачёсанные назад, глубокие морщины на лбу, выдававшие привычку хмуриться, и тяжёлый, немигающий взгляд, который, казалось, видел меня насквозь. Он был похож на Минхо — тот же разрез глаз, та же форма губ, та же уверенность, с которой он держался. Но в глазах отца не было той теплоты, которую я привык видеть в глазах Минхо. Только холод. Только оценка. Только ожидание. Он не сводил с меня глаз. С того самого момента, как мы вошли. С того самого мгновения, как Минхо представил меня: «Папа, это Сынмин». Он смотрел на меня, когда мы разувались в прихожей — я заметил его взгляд краем глаза, когда наклонялся, чтобы расстегнуть шнурки. Смотрел, когда мы проходили в гостиную, и я чувствовал этот взгляд спиной, затылком, каждой клеточкой тела. Смотрел, когда мы садились за стол — долго, пристально, будто пытался прочитать что-то, скрытое за моим лицом. И теперь смотрел. Не отрываясь. Не моргая. Я чувствовал этот взгляд. Он давил на плечи, на грудь, на затылок. Я опустил глаза на тарелку, на белоснежную скатерть, на свои руки, которые дрожали под столом, сжатые в кулаки. Но взгляд отца Минхо не отпускал. Он был везде — в тишине, повисшей над столом, в каждом моём вдохе, в каждом ударе сердца. Мама Минхо — миловидная женщина с добрыми глазами, в которых читалась усталость, и седеющими волосами, убранными в аккуратный пучок, — хлопотала у плиты, хотя всё уже было готово. Она носила по кухне, поправляла салфетки, подливала соус, переставляла тарелки с места на место, будто не могла найти себе покоя. Она бросала на меня быстрые, встревоженные взгляды — в них было что-то материнское, что-то тёплое, от чего мне становилось чуть легче дышать. Но она не вмешивалась. Не говорила ни слова. Только улыбалась — мне, одному мне — и снова отводила взгляд, когда муж смотрел в её сторону. Минхо взял мою руку под столом. Его пальцы переплелись с моими, сжались — не больно, но ощутимо. Он хотел сказать: «Я здесь. Не бойся». Я сжал в ответ, чувствуя, как дрожь понемногу уходит, как тепло его ладони разливается по всему телу. Но взгляд отца я всё равно чувствовал. Он прожигал меня насквозь, и никакое тепло не могло защитить от этого холода. — Ким Сынмин же, верно? — спросил отец. Голос был низким, спокойным, без намёка на эмоции. Но в нём чувствовалась сила — та самая, которая заставляет людей подчиняться, не задавая вопросов. В этом голосе не было злости, не было раздражения — только уверенность человека, который привык, чтобы его слушались. Который привык получать ответы на свои вопросы. Я поднял глаза. Встретился с его взглядом — тёмным, глубоким, похожим на взгляд Минхо, но без той теплоты, которую я привык видеть. В его глазах не было ничего. Ни любопытства, ни враждебности — только ожидание. Будто он ждал, что я ошибусь. Будто он ждал, что я скажу что-то не то, сделаю что-то не так, и тогда он сможет сказать: «Я же говорил. Он не подходит моему сыну». — Да, — ответил я. Голос прозвучал тише, чем хотелось. Пришлось прокашляться и повторить, громче: — Да. Ким Сынмин. Я почувствовал, как под столом Минхо сжал мою руку — поощряюще, поддерживающе. Его большой палец гладил мою ладонь, и это помогало дышать ровнее, не срываться на шёпот, не прятать глаза. Отец Минхо кивнул. Медленно, будто проверял что-то, будто сверял мои слова с тем, что уже знал. Наверное, Минхо рассказывал обо мне. Или мама. Или Минсо. Или кто-то ещё. Но я чувствовал, что он не просто знакомится — он оценивает. Смотрит, что я за человек, с чем меня едят, достоин ли я его сына. Стоят ли того ссоры с братом, разрыва отношений в семье, всех этих сплетен и пересудов. — Сколько тебе лет? — спросил он. — Двадцать. — Учишься? — Да. В Сеульском национальном. На факультете... — я запнулся, потому что не знал, как сказать. Минхо говорил, что его отец не любит гуманитариев. Считает, что это «не настоящая профессия». Я чувствовал, как под столом его пальцы сжались сильнее. — На факультете гуманитарных наук, — закончил я. — На кого? — На переводчика, — ответил я. — Английский и корейский. Отец Минхо снова кивнул. На этот раз чуть быстрее. — Хорошая профессия, — сказал он. — Востребованная. Я выдохнул, сам не заметив, что задерживал дыхание. Под столом Минхо погладил мою руку — коротко, быстро, будто хотел сказать: «Видишь? Ничего страшного». — Как вы познакомились? — спросил отец. Этот вопрос застал меня врасплох. Я смотрел на него, не зная, что ответить. Не мог же я сказать: «Ваш младший сын притворился старшим и переспал со мной на выпускном»? Не мог сказать: «Ваш сын обманул меня, а потом я бросил его брата ради него»? — В университете, — ответил Минхо за меня. Его голос был ровным, спокойным, без намёка на волнение. — Мы учимся на одном факультете. — В одной группе? — спросил отец. — Да, сначала сидели по отдельности, потом начали общаться. Отец кивнул, но я видел — он не поверил. Или поверил, но не до конца. В его глазах всё ещё был тот холодный, оценивающий взгляд, который заставлял меня чувствовать себя маленьким и неуверенным. — А родители? — спросил он. — Чем занимаются? Я замер. Вопрос был простым. Обычным. Таким, который задают при знакомстве каждому. Но для меня он был камнем, который упал в стоячую воду и пошёл круги — мутные, тяжёлые, болезненные. Круги, которые расходились всё шире и шире, захватывая всё новые и новые воспоминания. Родители. Те, кто выгнали меня. Те, кто не звонят. Те, кто не пишут. Те, кто, наверное, уже и забыли, что у них был сын. — Мой отец — бизнесмен, — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. В горле стоял ком, который мешал дышать. — Мать — пианистка. — Они знают, что ты здесь? Я почувствовал, как краснеют уши. Проклятые уши, которые выдавали меня каждый раз. Я знал, что сейчас покраснел весь — щёки, шея, даже кончики пальцев, наверное. Жар поднимался откуда-то из груди, заливал лицо, и я не мог его остановить. — Нет, — ответил я. — Мы... не общаемся. Отец Минхо приподнял бровь. В его взгляде что-то мелькнуло — удивление? Любопытство? Я не понял. Но он не отвел глаз. Смотрел так же пристально, так же тяжело. — Почему? — Папа, — вмешался Минхо, и его голос прозвучал твёрже, чем обычно. — Не надо. Отец перевёл взгляд на сына. Но Минхо не отвёл глаз. Сидел ровно, держал спину прямо, и его челюсть была сжата так, что играли желваки. Он был готов спорить. Был готов защищать меня. Был готов идти до конца. — Я просто спрашиваю, — сказал отец. — Я знаю, — ответил Минхо. — Но не сейчас. Тишина повисла над столом. Я слышал, как тикают часы на стене — старые, с маятником, которые, наверное, помнили ещё детство Минхо. Слышал, как где-то на кухне капает вода из крана. Слышал, как бьётся моё сердце — слишком быстро, слишком громко. Мама Минхо поставила на стол тарелку с мясом — последнее блюдо, которое она готовила. Потом быстро скользнула взглядом по мне, по мужу, по сыну. Она ничего не сказала. Только улыбнулась — мне, одному мне — и села на своё место рядом с мужем. — Кушайте, — сказала она. — А то всё остынет. Я взял палочки. Пальцы дрожали, но я заставил себя успокоиться. Положил себе немного риса, кусочек мяса, поднёс ко рту. Не чувствовал вкуса. Чувствовал только взгляд отца Минхо, который всё ещё смотрел на меня. Не моргая. Не отрываясь. — Сынмин, — сказал он снова, и я поднял глаза. — У тебя есть младшие? — Нет, — ответил я. — Я один. — Один, — повторил он, будто пробуя слово на вкус. — Папа, — снова вмешался Минхо, и в его голосе появились нотки раздражения. — Я ничего плохого не говорю, — отец поднял руку, останавливая его. — Я просто хочу понять. Кто этот человек, который занял всё твоё время. Который заставил тебя забыть о семье. О брате. Слово «брат» повисло в воздухе, тяжёлое, как камень. Я почувствовал, как внутри всё оборвалось. Минсо. Они наверняка слышали от него версию событий. Наверняка знают, что я — бывший парень Минсо. А теперь — парень Минхо. Я смотрел на отца и не знал, что сказать. Не мог же я оправдываться. Не мог же я объяснять, что всё было не так, что я не хотел никого обманывать, что я просто... просто запутался. Что я люблю Минхо. По-настоящему. Несмотря ни на что. — Папа, — Минхо отпустил мою руку под столом, положил обе руки на стол, сжал их в кулаки. — Не сейчас. Пожалуйста. — А когда? — отец посмотрел на него. — Я сказал — не сейчас, — голос Минхо стал жёстче, в нём появились нотки, которых я никогда не слышал. Будто он разговаривал не с отцом, а с чужим человеком, который перешёл черту. — Минхо, — мама положила руку на плечо мужа, примиряюще, мягко. — Давайте просто поедим. Всё остальное — потом. Отец посмотрел на неё, потом на Минхо, потом на меня. — Хорошо, — сказал он. — Потом. Он взял палочки, положил себе еды. Я смотрел на его руки — крупные, сильные, с тёмными прожилками вен, с мозолями на пальцах. Руки человека, который много работал. Который строил бизнес, растил детей, держал семью. Руки, которые, наверное, когда-то гладили маленьких Минхо и Минсо по голове, качали их на коленях, учили держать палочки и завязывать шнурки. Я представил, каково ему сейчас. Его сын привёз в дом парня. Не девушку, с которой он мог бы создать семью, родить внуков, продолжить род. А парня. Бывшего парня его другого сына. Он, наверное, чувствовал себя преданным. Обманутым. Заменённым. Минхо снова взял меня за руку под столом. Сжал — крепко, почти до боли. Я сжал в ответ, чувствуя, как его пальцы дрожат — мелко, незаметно, но я чувствовал. Мы ели молча. Мама Минхо изредка бросала на меня быстрые взгляды — любопытные, но не враждебные. В них было что-то материнское, что-то тёплое, что заставляло меня думать, что, может быть, не всё потеряно. Может быть, она на моей стороне. Или хотя бы не против. Она подкладывала мне еду, подливала чай, поправляла салфетку, когда я не глядя ронял её на колени. Не задавала вопросов. Не лезла с расспросами. Просто была рядом. Отец больше не задавал вопросов. Но его взгляд — тяжёлый, немигающий — всё ещё был на мне. Я чувствовал его кожей, затылком, каждой клеточкой тела. Он ел медленно, тщательно пережёвывая каждый кусок, и я знал — он не смотрит на еду. Он смотрит на меня. Я опустил глаза в тарелку. Рис казался белым, как снег, мясо — тёмным, как земля. Я не чувствовал вкуса, не чувствовал запаха, не чувствовал ничего, кроме взгляда отца Минхо. Разговор за столом постепенно утих. Мама Минхо убрала пустые тарелки, поставила чайник с свежезаваренным чаем — зелёным, с жасмином, от которого по кухне разлился тонкий, нежный аромат. Пахло спокойствием и домом, но я не мог расслабиться. Отец Минхо молчал, но его взгляд всё ещё был на мне — тяжёлый, изучающий, не отпускающий. Минхо сидел прямо, его плечи были напряжены, челюсть сжата. Он смотрел на отца, и в его глазах горело что-то — не вызов, нет. Решимость. Спокойная, твёрдая, как сталь. — Папа, — сказал он, и голос его был ровным, но я чувствовал — внутри всё кипит. — Я хочу, чтобы ты понял. Это не просто встреча. Не просто... друг, которого я привёд познакомиться. Отец поднял бровь, но ничего не сказал. Только отставил чашку с чаем и сложил руки на столе — медленно, будто готовился слушать лекцию, которую не просил. — Сынмин для меня не просто парень, с которым я гуляю или сплю, — продолжал Минхо. Я почувствовал, как краснею, но он не обратил внимания. — Это человек, с которым я хочу быть. Не сейчас. Не сегодня. А всегда. Отец молчал. Мама замерла у плиты, прижав руки к груди, и смотрела на сына с таким выражением, будто видела его впервые. — Будущее, — сказал Минхо, и его голос стал тише, но твёрже, — я вижу только с ним. Он качнул головой в мою сторону. Я сидел, сжимая чашку с чаем, и чувствовал, как земля уходит из-под ног. Сердце пропустило удар, потом забилось где-то в горле, в висках, в кончиках пальцев. В голове шумело, мысли путались, и единственное, что я осознавал — это взгляды, устремлённые на меня. Отца. Матери. Минхо. Я попытался сглотнуть — и чуть не подавился. Чай попал не в то горло, горячая жидкость обожгла дыхательные пути, и я закашлялся — громко, надрывно, чувствуя, как лицо заливается краской. Чашка задрожала в руках, чай плеснулся на скатерть, оставляя тёмные пятна. Минхо тут же повернулся ко мне, положил руку на спину, начал гладить между лопаток — осторожно, успокаивающе. — Ты в порядке? — спросил он, и в его голосе звучала тревога, смешанная с лёгким смешком. Я кивнул, продолжая кашлять. Глаза слезились, горло саднило, но я чувствовал — это не от чая. От слов. От того, что он сказал. От того, как легко и просто он произнёс то, что я боялся даже думать. Будущее. Он видел будущее со мной. Я поднял глаза на отца Минхо. Он смотрел на меня — и в его взгляде, впервые за этот вечер, я увидел не холод, не оценку, не ожидание ошибки. Что-то другое. Удивление? Замешательство? Или, может быть, уважение к сыну, который осмелился сказать то, что думает, несмотря ни на что? Мама Минхо подошла к столу, вытерла пятна от чая своей салфеткой, потом взяла мою руку, сжала — тёплой, мягкой ладонью. — Всё хорошо, — сказала она тихо. — Не волнуйся. Я кивнул, не в силах говорить. Минхо убрал руку с моей спины, но под столом снова нашёл мою ладонь. Пальцы переплелись, и я чувствовал, как он дрожит — мелко, незаметно, но я чувствовал. Он тоже боялся. Не меньше меня. Просто умел это скрывать. — Я не прошу вас сразу принять его, — сказал Минхо, глядя на отца. — Я не прошу вас понять. Я прошу только одного — дать нам шанс. Не мешать. Не осуждать. Просто... посмотреть. Отец молчал долго. Так долго, что я начал считать удары своего сердца — один, два, три, десять, двадцать. А потом он кивнул. Медленно. Один раз. Будто ставил печать на документе, с которым не согласен, но вынужден принять. — Хорошо, — сказал он. — Посмотрим. Мама Минхо выдохнула — я услышал этот выдох, полный облегчения, и понял, что она боялась не меньше нас. Боялась, что муж скажет «нет». Боялась, что сын уйдёт и больше не вернётся. Боялась, что семья распадётся окончательно. — Сынмин, — отец посмотрел на меня, и я поднял голову, встречая его взгляд. — Ты любишь моего сына? Вопрос прозвучал просто. Без пафоса, без напряжения. Как вопрос отца, который хочет знать правду. Я сглотнул. Горло всё ещё саднило после чая, но я заставил себя говорить. — Да, — сказал я. — Люблю. И это было правдой. Отец посмотрел на меня долгим взглядом. Потом перевёл глаза на Минхо, на его руку, сжимающую мою под столом, на его лицо — спокойное, но напряжённое. — Тогда будьте счастливы, — сказал он. — Это всё, что я хочу для своих детей. Он встал из-за стола, взял свою чашку и вышел из кухни. Мама Минхо проводила его взглядом, потом посмотрела на нас — и улыбнулась. Впервые за этот вечер — по-настоящему, светло, без тени тревоги. — Он придёт в себя, — сказала она. — Ему просто нужно время. Она подошла ко мне, положила руку на плечо, наклонилась и прошептала на ухо: — Я рада, что у Минхо есть ты. Я не знал, что ответить. Просто кивнул, чувствуя, как к горлу подступает ком. Минхо сжал мою руку под столом. Крепко. Надёжно. — Пойдём, — сказал он. — Покажу тебе свою комнату. Мы встали, вышли из-за стола. Я чувствовал на себе взгляд мамы Минхо — тёплый, принимающий. И знал: что бы ни случилось дальше, этот вечер изменил всё. Мы шли по коридору, и Минхо вёл меня за руку. — Ты как? — спросил он тихо. — Живой, — ответил я. Он усмехнулся — той самой улыбкой, от которой у меня подкашивались колени. — Это только начало, — сказал он. — Знаю, — ответил я. И улыбнулся в ответ. Он остановился перед дверью в конце коридора. — Это здесь, — сказал он тихо, и в его голосе я услышал что-то, чего раньше не замечал. Смущение? Неуверенность? Минхо — всегда такой уверенный, такой дерзкий — вдруг показался мне почти робким. Он открыл дверь, и я шагнул внутрь. Комната была небольшой. Не такой просторной, как у Минсо — я помнил его комнату. Здесь всё было иначе. Комната Минхо была меньше, уютнее, и в ней чувствовался он — каждая вещь, каждый предмет, каждая мелочь напоминали о нём, о его характере, о его жизни, о которой я знал так мало. Кровать стояла у стены. Не большая и не маленькая — просто кровать. Тёмное дерево, простое одеяло в серую клетку, одна подушка. На покрывале лежала чёрная толстовка — та самая, которую он иногда надевал, когда оставался у меня ночевать. Я узнал её по потёртому локтю и маленькому пятну на рукаве, которое он никак не мог вывести. Рядом с кроватью стояла тумбочка, а на ней — настольная лампа с жёлтым абажуром и стопка книг. Я пригляделся: детективы, фантастика, что-то по психологии. И маленькая рамка с фотографией — я не разглядел, кто на ней, но что-то тёплое кольнуло в груди. Над кроватью, на стене, висела гитара. Старая, с потёртым грифом, со следами времени на корпусе. Я не знал, что Минхо умеет играть. Он никогда не говорил об этом. Никогда не брал в руки гитару при мне. А она висела здесь — тихая, запылённая, но явно любимая. Я представил, как он сидит на этой кровати, прижимает гитару к груди, перебирает струны — и что-то в груди сжалось от нежности. — Ты играешь? — спросил я, кивая на гитару. — Раньше, — ответил Минхо, и в его голосе появились нотки ностальгии. — В школе. Потом забросил. — Почему? Он пожал плечами, но не ответил. Только перевёл взгляд на стену напротив. Я проследил за его взглядом и замер. На стене висели медали и кубки. Золотые, серебряные, бронзовые. Маленькие и большие. На ленточках, на подставках, просто на гвоздиках, вбитых в стену. Они сверкали в свете лампы, отражали блики, и я стоял, смотрел и не мог отвести глаз. — Что это? — спросил я. — Соревнования, — ответил Минхо коротко. — По тхэквондо. — Ты занимался тхэквондо? — С детства. Лет с пяти. Отец хотел, чтобы мы с Минсо были сильными. Записал нас обоих в секцию. Минсо бросил через год. А я... я остался. Он подошёл к стене, провёл пальцами по одной из медалей — золотой, самой большой. Я смотрел на его руки — длинные пальцы, сбитые костяшки, маленький шрам на указательном. Руки спортсмена. Руки бойца. — Я был чемпионом Сеула, — сказал он тихо. — Три года подряд. Потом занял второе место на национальном чемпионате. А потом... потом я встретил тебя. — Я не понимаю, — сказал я. — При чём здесь я? Минхо повернулся ко мне. В его глазах горело что-то — не гнев, не боль. Какая-то странная, горькая нежность. — После той вечеринки, — сказал он, — я не мог тренироваться. Не мог сосредоточиться. Всё думал о тебе. О том, что сделал. О том, как ты смотрел на меня — на Минсо — когда я... когда я был с тобой. Он замолчал, сжал пальцы в кулак. — Тренер сказал, что я выгорел, — продолжил он. — Что мне нужно отдохнуть. Взять паузу. Я взял. На пару месяцев. А потом уже не вернулся. Я слушал и чувствовал, как внутри всё переворачивается. Он отказался от спорта. От медалей. От чемпионства. Ради чего? Ради меня? — Минхо... — начал я, но он покачал головой. — Не надо, — сказал он. — Я не жалею. Спорт — это было прошлое. А ты — моё настоящее. И будущее. Я смотрел на него, на его профиль, освещённый лампой, на его руки, которые когда-то держали не только гитару, но и сражались на татами, и думал о том, как мало я знаю о человеке, которого люблю. Он подошёл к стене, снял первую медаль — маленькую, бронзовую, с выцветшей лентой. — Это моя первая победа, — сказал он. — Мне было восемь. Я плакал, когда мне её вручали, потому что ударил соперника сильнее, чем хотел. А он плакал. Я думал, что я плохой человек. А тренер сказал, что это спорт. Что так бывает. Он протянул медаль мне. Я взял её в руки — холодный металл, шершавая лента. И вдруг понял, что держу в руках не просто медаль. Держу частичку его прошлого. Частичку его самого. — А эта? — спросил я, кивая на золотой кубок на верхней полке. — Чемпионат Кореи, — ответил Минхо. — Второе место. Я должен был быть первым. Но в финале у меня свело ногу. Я проиграл. А тренер сказал, что это тоже спорт. И что я ещё покажу себя. Я не знал, что сказать. Слова застряли в горле, и я просто стоял, сжимая в руках его прошлое, его победы, его поражения, его жизнь. — Минхо, — сказал я. — Я не стою того, чтобы ты бросал спорт. — Стоишь, — ответил он. — И большего. Он шагнул ко мне, взял медаль из моих рук, повесил обратно на стену. Потом взял моё лицо в ладони. — Ты не представляешь, сколько я дерьма съел, чтобы быть здесь, — сказал он. — Чтобы быть с тобой. Чтобы мой отец хотя бы посмотрел на нас без ненависти. Но оно того стоило. Каждая минута. Каждая слеза. Каждая ссора. Я смотрел в его глаза — тёмные, глубокие, с золотистыми искрами в глубине. — Я люблю тебя, — сказал я. — Я знаю, — ответил он. — Я тоже. Он поцеловал меня — медленно, нежно, будто мы были не в его старой комнате, полной воспоминаний, а где-то в другом мире. Когда он отстранился, я улыбнулся. — Покажешь ещё? — спросил я, кивая на стену. — Всё, что захочешь, — ответил он. Он снял следующую медаль — серебряную, с гравировкой, и начал рассказывать. О тренировках, о тренере, о соперниках, о том, как плакал в раздевалке, когда проиграл, и как отец сказал, что гордится им, даже если он не первый. Я слушал, смотрел на его руки, на его глаза, на его улыбку — и чувствовал, как любовь заполняет каждую клеточку моего тела.