Методы лечения тревожного расстройства и творческого кризиса

Утром Джисон и дед поехали на тракторе в поле. Подсохшая за ночь дорога пылила, с обочины лаяли собаки, Джисон подпрыгивал на холодном металлическом сиденье. В поле была весна. Черная, хлипкая земля под вымахавшей Джисону уже до икр травой пахла свежей, мясистой какой-то грязью, тут и там гудели шмели, было парно, влажно и душно. Джисон чавкал резиновыми сапогами по полю вслед за дедом и с опаской косился на словно вышедший из трэш-ужастика прицеп с огромными, где-то с пол-Джисона, ножами. Насколько он уже успел узнать деда Минхо, он бы не удивился, увидев на этих ножах подозрительные бурые пятна. — Косить будем, — присаживаясь на корточки, крякнул дед. — Помоги косилку пристегнуть. Страхоёбина с ножами оказалась косилкой, и Джисон никогда еще не позорился так, как сейчас, когда вместе с дедом попытался присоединить ее к трактору. Он потел, пыхтел и страдал, пытаясь хоть как-то подхватить ебучую косилку, ножи на ней грозили проткнуть Джисона во всех доступных местах, наблюдающий за этим дед грозился проткнуть во всех недоступных. Наконец они справились и снова залезли на трактор. — Сначала смотреть будешь, — отрезал дед. — Я Мунбёль только год назад купил, если с ней что случится, пахать потом буду на твоей заднице. — Совсем новенькая, — хихикнул Джисон, стараясь поддержать смолл-ток. — И как она вам? Дед посмотрел на Джисона так, как будто тот был молодым побегом борщевика, но всё-таки ответил: — Нормально. Только тихая слишком. — Тихая? — нахмурился Джисон. — Так это же… хорошо? — Тут зайцы живут, — дед отвернулся от Джисона и обвел рукой поле. — Мамки оленьи пиздюков своих в траве оставляют. Хомяки эти, пидорасы. — И они… — Сбежать не успевают. Джисон пригляделся к траве. Мягкая, поросшая белыми и розовыми головками клевера, она тихо и печально шевелилась на ветру. Дед все еще не оборачивался. Джисон приосанился, набрал полную грудь воздуха и во всю силу своих легких заорал. Орать Джисон умел. Дед подпрыгнул на сиденье и въебался головой в потолок трактора, закаркали, разлетаясь, вороны, в радиусе где-то пяти метров вокруг них из травы шарахнулись в разные стороны все, кто в ней жил, включая вылезших из земли кротов и дождевых червей. — Поехали, — с довольной улыбкой откинулся на спинку сиденья Джисон. Так они и скосили все поле. Джисон высовывался из окошка, орал «скрррт», пел песни про любовь и читал рэп, расчищая трактору путь, дед бубнил что-то про то, что очень хорошо понимает съёбывающих отсюда хомяков, солнце светило все ярче, до щекотки в носу пахло свежескошенной травой, а Джисону было очень хорошо. С того самого момента, как он сел утром в Мунбёль, он ни разу не вспомнил о том, что должен за чем-то следить и что-то там контролировать. Через два часа они вернулись домой. Джисон спрыгнул с трактора в большую бензиновую лужу и помог вылезти деду. — Ебать ты пугало, — ухмыльнулся дед. — Я Ли Соджун, а ты зови меня харабоджи, — и поковылял к дому. Джисон повернулся в сторону рукомойника и увидел прямо перед собой Минхо. — Ты ему понравился, — сказал Минхо, а потом добавил еще что-то неясное себе под нос, опустив глаза и пнув носком резинового сапога лежащий на дороге камушек. — Что? — переспросил Джисон. — Неважно. — Хён. Давай уже. — Я рад, что ты ему понравился, — Минхо поднял глаза, встретился взглядом с Джисоном и тут же уставился куда-то наверх. В яблоне над ними, видимо, происходило очень интересное нихуя. Обычно он себя так не вел — Джисон помнил только один раз, когда он видел такого Минхо. Это было пять лет назад, когда Джисон собрал яйца в кулак, подошел к нему после тренировки и сказал, что, кажется, влюбился. Минхо тогда тоже постоянно отворачивался и мямлил себе под нос что-то нелепое и очень, очень жестокое про то, что Джисону всего семнадцать лет, в его возрасте все экспериментируют с ориентацией, и они так хорошо понимают друг друга, что несложно было перепутать это с любовью. Оказалось, все то, что, как казалось Джисону, он видел в Минхо, когда тот был с ним, было дружбой, платонической связью родственных душ, ебучим фансервисом — чем угодно, но только не тем, чего так хотелось от него Джисону. Опции не общаться после этого с Минхо у Джисона не было. Пришлось научиться каждый раз, когда он ловил на себе взгляд Минхо или чувствовал где-нибудь на себе его руку (и у него опять ебонькало сердечко), твёрдо говорить себе: «Тебе только кажется. Он несерьёзно». — Псст, Минхо-хён! — прервал воспоминания Джисона почему-то пробирающийся к ним огородами Чанбин. — Сходи со мной в курятник, а? — Чего это? — отозвался Минхо. — Петух задиссил? — Бля, да, — смущенно потупился Чанбин. — Не, ну ладно бы он нападал, понимаешь? Так он сука стоит рядом с тобой и СМОТРИТ! Я им этих зерен их насыпал, так он даже жрать не пошел, он стоял и смотрел! И вот знаешь, вот там прямо во взгляде читалось: «Тебе пизда». А когда я решил собирать яйца, он весь так подобрался, жопу распушил и как пойдет на меня! Ну и я, короче, сдриснул. Так он за мной до самого козлятника шел, пришлось в грядки свернуть. Помоги яйца собрать, а? — Ладно, — вздохнул Минхо. — Пошли. Но они никуда не пошли, потому что двор озарился божественным сиянием, а где-то за коровником запели ангелы — из приоткрытой калитки показался Хёнджин. — Еле нашёл вас, — сказал Хёнджин, отряхивая белую штанину от налипшего на нее куриного говна (петух знал, какой дорогой будет возвращаться обратно Чанбин, и заранее там стратегически насрал). — А зачем? — резонно переспросил Джисон. — Так вы мою шубу увезли, пидорасы. — И меня, — Чанбин уверенно прошлепал по двору к Хёнджину, взял его под локоть и кокетливо похлопал ресницами. — Любимый, они увезли от тебя меня. Хёнджин закатил глаза и показал Чанбину фак. Поскольку Хёнджин приехал в домашнем — белом костюме с вырезами на груди, леопардовых казаках и расписной мантии — пришлось срочно вести его в дом переодеваться. Когда Хёнджин вернулся во двор, на нем были выданные дедом пузырящиеся адидасы с тремя полосками, носки, сланцы и олимпийка. Олимпийку он заправил в штаны, чтобы подчеркнуть талию. — Ты прекрасен, как рассвет, — восхищённо выдохнул Чанбин. Хёнджин хотел было презрительно цыкнуть и грациозно от них отвернуться, но не учёл коварные сланцы. Поэтому вместо красивого разворота на каблуке он где-то метра три проскользил на тапочке по луже и впечатался лицом в стог у сарая. Чанбин тут же прилег рядом, многозначительно поиграл бровями и спросил: — Один тут отдыхаешь? Хёнджин, отплевываясь сеном, изобразил всем собой протяжное «гооосподи». Неизвестно, как долго еще продолжался бы этот трогательный флирт, если бы из-за угла сарая не показался петух. Поэтому Чанбин оставил свои притязания и мужественно закопался в стог. *** Вечером они поехали на озеро. Озеро было горное, довольно холодное, и, чтобы добраться до воды, пришлось минут десять карабкаться по мшистому, скользкому от нанесенных ветром брызг скалистому утесу. Когда они наконец оказались на берегу и начали раздеваться, из кустов на ногу Хёнджина выскочила маленькая бурая лягушка. Хёнджин люто серанул, завизжал, прыгнул в воду и примерно за пять секунд оказался на середине озера. Чанбин и Банчан сразу же кинулись вслед за ним, по пути договорившись, что будут под водой хватать его за ногу и убеждать, что это лягуха тоже до него доплыла. Джисон остался на мелководье (потому что не умел плавать), лег в воду и закрыл глаза. Волны шуршали по гальке, в кустах гордо квакала лягушка, от гор эхом доносилось «…нчан…дорас…рас…рас..». Устав за день (в основном орать), Джисон почти уснул, но потом ему на нос сел комар. Со всей силы въебав себе в полудрёме по носу, Джисон очнулся и огляделся по сторонам. Солнце еще не садилось, но уже светило мягче, предзакатно, эти три дурака так и плескались посреди озера, а вот Минхо нигде не было видно. Джисон вылез из воды (все равно замерз уже), натянул штаны и толстовку и полез обратно по склону вверх. Минхо он увидел почти сразу — тот сидел на корточках возле машины, окруженный четырьмя пыльными худыми котами. Минхо по очереди протягивал им привезенные из Сеула кошачьи вкусняхи и гладил то одного, то другого по пушистой спине. Джисон подошел к ним и молча присел рядом. Минхо так же молча сунул руку в карман и протянул Джисону горстку сухого кошачьего корма. Джисон зажал одну гранулу корма между большим и указательным пальцами и на кортах подполз поближе к Минхо и котам. Один из них (не Минхо) сообразил подойти к Джисону и аккуратно, чуть цепляя за палец меленькими зубами, вытащить сухарик из Джисоновой руки. — Ханни, прости, пожалуйста, — Минхо смотрел на кота, которого чесал за рваным рыжим ухом. — За то, что в машине было? — уточнил Джисон. — Да я не злюсь. Просто чёт как-то по больному пришлось. Как будто вы все как-то слишком обо мне заботитесь. Типа ну я же тот же самый Джисон. Даже если теперь я еще и пациент психиатра и ссыкло. Минхо поморщился и посмотрел на Джисона. Джисон чувствовал на себе его взгляд, но самому поднимать глаза не хотелось. — Ну вот смотри. Вот, допустим, ты идешь к терапевту. Ты можешь идти к нему потому, что у тебя сопли, а можешь потому, что у тебя инфаркт. И если ты пришел с соплями, никто не посадит тебя в скорую и не повезет в больничку. Так же и с психиатром. Теперь про ссыкло. Ты не оно. Джисон скривил уголок рта и протянул коту раскрытую ладонь. Сухарики в руке закончились, и кот начал горячим шершавым языком слизывать вонюченькие крошки с пальцев Джисона. — Если уж на то пошло, так я большее ссыкло, чем ты. — Это еще почему? — Джисон вытер кошачьи слюни о его же голову. Кот благодарно ткнулся лбом ему в руку. — Я вот боюсь сказать тебе… что я плавать не умею, — последнюю фразу Минхо договорил очень быстро, рывком поднявшись с колен. — Серьезно, что ль? — Джисон искренне хихикнул и, наклонив голову к плечу, стрельнул глазами в Минхо. — Так а чего тут стесняться-то? Я вот тоже не умею, так я тебе еще давно рассказал! — Ага, — как-то тихо, так, что Джисон едва расслышал, ответил Минхо. — Говорю же, ты пиздец как смелее, чем я. Где-то с минуту они молчали, а потом Минхо продолжил: — Я вообще-то не только за вот это в машине извиниться хотел. Я в основном на Банчана наехал, потому что растерялся жесть. Тебе было хуёво, и я вот вообще не знал, как помочь. Хотелось типа хоть что-то сделать, ну и вот, и получилось, как обычно, говно. Короче, прости, что я не знал, что делать. Джисон вытянул вверх руку и позволил Минхо помочь ему подняться. — Да все ты нормально делаешь. Хотелось добавить «Ты рядом, и это уже охуенно», но вместо этого Джисон спросил: — Пошли к этим обратно? — Пошли, — улыбнулся Минхо, но не тронулся с места, а притянул к себе Джисона и положил голову ему на плечо. *** Вечером они впятером сидели у костра. Сырые поленья громко трещали, дымили и стреляли во все стороны искрами, от которых морщился черкающий что-то в своем скетчбуке Хёнджин. — Как же хорошо, — бросив умильный взгляд на Хёнджина, потянулся перед огнем Чанбин. — Кстати, Чан-хён, спасибо, что пока ничего записывать не потащил. — Да, ага, записывать, — рассеянно отозвался Банчан и резко поднялся, чтобы пошевелить угли. — Думаю, можно картошку уже кидать, где картошка? Джисону было всё равно, где картошка. Он жмурился, как кот, касаясь своей коленкой бедра Минхо.