Право на тишину

∘₊✧──────✧₊∘

Он ждал у супермаркета на Палм-авеню. Сидел в машине, откинувшись на спинку, и курил. Окно приоткрыто ровно настолько, чтобы дым вытягивало наружу, но не настолько, чтобы в салон залетала мошкара. Двигатель работал на холостых — низкий, ровный гул, от которого вибрировало сиденье и чесались лопатки. Парковка была пустой. Тележки, брошенные у въезда. Обёртка от бургера, которую ветер гонял по асфальту. Он придёт. Или нет. Эндрю затянулся. Дым царапал горло. Мысль была ленивой, почти равнодушной. Так думают о погоде. О том, будет дождь или нет. Не о том, от чего внутри всё сжимается в тугой, болезненный узел.

Мне всё равно.

Враньё. Профессиональное. С семнадцатилетней практикой. Он врал так же умело, как держал нож, — без дрожи, без сомнений, без тени эмоций на лице. Внутри мог бушевать ураган — никто не заметит. Даже Аарон. Даже Рене. Даже Бетси с её рентгеновским взглядом.

Никто. Кроме, может быть, Нила.

Нил пришёл через семь минут. Рыжая макушка мелькнула за рядом тележек. Внутри что-то дёрнулось. Не сердце. Сердце было мышцей, качающей кровь. Что-то другое. То, для чего у него не было названия, но что каждый раз заставляло пальцы крепче сжимать руль. Нил шёл быстро, но не бежал. Пружинистой походкой бегуна — плечи расслаблены, руки свободны, взгляд сканирует пространство. Рюкзак на одном плече. Джинсы — тёмно-синие. Футболка серая, растянутая на вороте, открывающая ключицы. Эндрю смотрел на ключицы. В паху стало тесно.

Снова.

Это бесило.

Нил сел на пассажирское сиденье, бросил рюкзак на пол, захлопнул дверцу. В салоне сразу стало тесно — не от его тела, а от присутствия. От запаха. От того, как он повернул голову и посмотрел прямо. В голубых глазах — настороженность, смешанная с чем-то ещё. С тем, что Эндрю не умел называть, но научился узнавать. Интерес. Не вежливый, не отстранённый. Живой. Голодный. — Привет, — сказал Нил. Голос тихий, но в тишине салона прозвучал как выстрел. — Привет. Эндрю завёл двигатель. Они поехали на смотровую площадку за городом — туда, где не было людей, камер и лишних вопросов. По дороге молчали. Эндрю чувствовал взгляд Нила на своих руках — на пальцах, сжимающих руль, на повязках, скрывающих шрамы. Чувствовал, как взгляд скользит выше — по предплечьям, по плечам, по шее. Чувствовал, как по спине бегут мурашки. Как в груди разгорается что-то тёплое, тягучее. Он хотел, чтобы Нил смотрел. И ненавидел себя за это. На смотровой они вышли. Эндрю прислонился к капоту, закурил. Нил встал рядом — плечом к плечу, почти касаясь. Смотрел на закат. На лиловое небо, разрезанное оранжевой полосой. На огни далёких ферм. — Красиво, — сказал Нил. — Ага. Эндрю не смотрел на закат. Смотрел на профиль Нила. Острый подбородок. Веснушки на скулах. Ветер треплет рыжие волосы, бросает их на лоб.

Красиво. Не закат. Ты.

Нил повернул голову. Их взгляды встретились. В голубых глазах горел тот самый огонь — живой, требовательный. Тот, что Эндрю впервые увидел на дорожке за спортзалом, когда Нил бежал, а он сидел на трибуне и не мог оторваться. — Можно? — спросил Нил. — Что? — Поцеловать. Эндрю затянулся, выпустил дым в сторону. «Нет» застряло в горле. Царапало гортань. Потому что он хотел. Хотел так, что пальцы дрожали. Хотел с того самого дня, когда Нил вошёл в столовую в этих чёртовых джинсовых шортах и Эндрю забыл, как дышать. — Да. Нил наклонился. Медленно, давая время передумать. Эндрю не передумал. Их губы встретились. Сухость. Губы Нила были сухими, горячими. Лёгкое покалывание. Вкус. Никакой сладости, никакой фальши. Просто Нил. Соль. Кожа. Что-то глубинное, что было только у него. Эндрю прикрыл глаза. Нил целовался осторожно, почти робко, будто всё ещё не верил, что ему можно. Его губы двигались медленно, пробуя, изучая. Эндрю чувствовал каждую микротрещинку на его нижней губе — сухую, шершавую, которую хотелось зализать, сделать влажной, своей. Он перехватил инициативу. Приоткрыл рот, углубляя поцелуй. Язык скользнул по нижней губе Нила — медленно, с нажимом, собирая влагу, пробуя на вкус. Нил вздохнул — тихо, удивлённо, и этот вздох провалился прямо в рот Эндрю. Тёплый. Влажный. Живой. Эндрю завёл руку ему в волосы. Пальцы зарылись в рыжие пряди на затылке — мягкие, спутанные ветром. Сжал. Не сильно, но достаточно, чтобы Нил почувствовал. Чтобы понял: он здесь, он ведёт, он контролирует. Нил хныкнул. Прямо в поцелуй. Короткий, сдавленный звук, который он, кажется, сам не ожидал издать. И от этого звука у Эндрю потемнело в глазах. Он потянул волосы снова — чуть сильнее, оттягивая голову Нила назад, открывая шею. Нил прикусил его нижнюю губу. Не больно — в отместку. Зубы скользнули по влажной коже, оставляя лёгкий, щекотный след. Эндрю застонал. Звук вырвался сам, без разрешения. Низкий, горловой, он вибрацией прошёл по губам, по языку, по нёбу. Эндрю чувствовал, как Нил замер на секунду, услышав его, а потом — поцеловал глубже, жаднее, будто этот стон был разрешением, которого он ждал. Если бы глаза были открыты, Эндрю бы их закатил. От удовольствия. От того, как Нил отвечал. От того, как его язык наконец осмелел и скользнул в рот Эндрю — сначала робко, касаясь нёба, потом увереннее, сплетаясь с его языком в мокром, медленном танце. Пальцы Нила легли на плечи Эндрю. Сначала — кончиками. Легко, почти невесомо, будто пробуя ткань толстовки на ощупь. Потом — всей ладонью. Тепло. Давление. Каждое прикосновение — вопрос. Можно сюда? А сюда? Ты не уйдёшь? Ты не сделаешь больно? Эндрю отвечал поцелуем. Глубже. Медленнее. Язык скользил по языку Нила, отступал, возвращался, дразнил. Нил вздыхал в его рот — томно, протяжно, и от этих вздохов у Эндрю сводило живот. Пальцы Нила двинулись выше. По плечам. К шее. Они скользнули по боковым сторонам — туда, где под кожей бился пульс, где артерии были ближе всего к поверхности. Очертили линию челюсти. Поднялись к ушам. Спустились обратно, к яремной ямке. Эндрю застонал снова. Громче. Хрипло. Прямо в губы Нилу. Его бёдра дрогнули. Сами. Он не контролировал это — тело реагировало быстрее, чем мозг успевал дать команду «стоять смирно». Нил почувствовал. Его пальцы на шее Эндрю сжались — не сильно, рефлекторно, будто он тоже терял контроль. Эндрю опустил руку с его затылка. На бедро. Ноги Нила были широко разведены — он стоял, опираясь на капот, и Эндрю втиснулся между них, чувствуя, как джинсовые шорты трутся о его собственные джинсы. Ладонь легла на наружную сторону бедра — туда, где ткань натягивалась сильнее всего. Пальцы сжали плотную джинсу, чувствуя под ней твёрдые мышцы. Нил свёл ноги. Резко. Будто от удара током. Бёдра сжались вокруг талии Эндрю, придавливая его, притягивая ближе. Эндрю почувствовал, как чужие мышцы напрягаются, как Нил пытается контролировать силу, но не может. Эндрю залез пальцами под шорты. С наружной стороны бедра — туда, где кожа была прохладнее, где не было солнечных ожогов. Провёл вверх, к тазовой кости, чувствуя, как Нил вздрагивает, как по его телу бегут мурашки. Подцепил ногу под коленом, приподнял. Нил понял без слов. Его нога обхватила талию Эндрю. Потом вторая. Щиколотки скрестились на пояснице, притягивая его ещё ближе, ещё теснее. Эндрю качнулся вперёд, упираясь руками в капот по бокам от бёдер Нила. Их промежности соприкоснулись. Через ткань джинсов и шорт. Жар. Твёрдость. Эндрю чувствовал, как член Нила упирается в его собственный — такой же твёрдый, такой же горячий. Нил всхлипнул. Коротко, сдавленно, уткнувшись лбом в плечо Эндрю. Эндрю отстранился. Резко. Уперся лбом в лоб Нила. Дышал тяжело, чувствуя, как контроль ускользает, как тело требует большего — тереться, вжиматься, срывать одежду. — Хватит, — сказал он. Голос хриплый, севший. Нил замер. В его глазах — вопрос. Не обида. Просто вопрос. Губы влажные, припухшие, красные. На нижней — след от его собственных зубов. — Почему? — Потому что ещё минута — и я завалю тебя прямо на этот капот. А ты не готов. Нил смотрел на него. Долго. Потом кивнул. — Ладно. И всё. Не спорил. Не уговаривал. Не спрашивал «когда». Просто принял. Расцепил ноги, отпустил талию Эндрю, опёрся руками о капот.

Правильно.

Эндрю выдохнул, отступил на шаг, снова закурил. Руки дрожали. Пальцы едва удерживали сигарету. В паху всё ещё было тесно, горячо, невыносимо. Нил стоял рядом и молчал. Не уходил. Просто был. И этого, пока, было достаточно.

∘₊✧──────✧₊₊

Он возвращался домой затемно. Всегда затемно. Потому что, если возвращаться засветло, Аарон увидит. Припухшие губы. Красные пятна на шее — там, где Нил, осмелев, прижимался губами, не зная, что оставляет метки. Блеск в глазах, который нельзя спрятать даже за маской равнодушия. Он шёл изнутри, оттуда, где теперь жил Нил. Аарон сидел на кухне. Телефон в одной руке, анатомический атлас в другой. Готовился к колледжу — зубрил кости, мышцы, нервные узлы. Без этого его тошнило. Без этого он не мог уснуть. — Ты где шлялся? — спросил Аарон, не поднимая головы. Страницы атласа шуршали под пальцами — мышечная система верхних конечностей. — Гулял. — С рыжим? Эндрю замер у холодильника. Рука зависла над ручкой. — С Нилом. Аарон поднял голову. В его глазах — таких же светлых, но более живых, подвижных — мелькнуло что-то. Не удивление. Подтверждение. Будто он ждал этого ответа и наконец получил. — А, — сказал он. — С твоим Нилом. Внутри дёрнулось. Не боль. Не злость. Что-то, от чего захотелось ударить Аарона. Или убежать. Или и то, и другое сразу. — Он не мой, — ровно. Голос не дрогнул. Лицо каменное. Только пальцы, сжимающие ручку холодильника, побелели. — Конечно. — Аарон уткнулся в атлас, но уголок его губ дёрнулся. — Тогда чужой Нил. Извини.

∘₊✧──────✧₊∘

В тот день Эндрю набрался смелости. Нил оказался у них дома снова. Эндрю сел напротив. Достал сигарету. И просто вертел в пальцах, чтобы занять руки. Чтобы не начать перебирать пальцами, как Нил, который плюхнулся рядом, растянувшись на стуле, словно на диване. Аарон листал страницы, специально игнорируя появление рыжего. — Знаешь, — сказал он небрежно, тем тоном, каким обычно начинал лекции, — если прострелить плечевую артерию, человек истечёт кровью за две-три минуты. Даже если сразу наложить жгут. Эндрю открыл рот. Его опередили. — Если жгут наложен правильно — семь-восемь. Эндрю замер. Аарон поднял голову. Посмотрел на Нила, который сидел на диване в гостиной и делал вид, что читает. Тот даже не оторвался от страницы. Пальцы переворачивали листы с механической размеренностью — шурх, шурх, шурх. — Что? — переспросил Аарон. — Если жгут наложен правильно, — повторил Нил, и Эндрю услышал в его голосе ту самую интонацию, с которой он спорил о зомби-апокалипсисе, — и артерия пережата полностью, а не частично, время увеличивается до семи-восьми минут. Плечевая артерия — не бедренная. Кровоток там слабее. Меньше давление, меньше скорость потери. Аарон открыл рот. Закрыл. Посмотрел на атлас, будто ища подтверждение. Потом снова на Нила. — Откуда ты знаешь? — голос стал тише. Опаснее. — Это специфическая информация. Не школьный учебник. Даже не первый курс меда. Нил пожал плечом. Движение ленивое, почти скучающее, но плечи под тонкой тканью напряглись. — Читал. — В каком месте? — Аарон отложил атлас, сложил руки на столе. Смотрел в упор, и в его взгляде горел азарт, с которым он брался за сложные диагнозы. — Это не Википедия. Полевая хирургия. Тактическая медицина. Где ты это читал? — В интернете. — Нил перевернул страницу, даже не взглянув на текст. — Бывают скучные вечера. Аарон смотрел долго. Эндрю видел, как в голове брата крутятся шестерёнки. Перебирает варианты: врёт — не врёт, читал — не читал, откуда у подростка, который полгода назад приехал из Англии, такие знания. — Ладно, — сказал Аарон наконец. В голосе звякнул вызов. — Проверим. Он раскрыл атлас на другой странице. Грудная клетка. Лёгкие, трахея, бронхи, сердце, перикард. Схема подробная, с подписями и цветными выделениями. — Колото-резаное ранение грудной клетки, — Аарон водил пальцем по схеме. — Слева. Между пятым и шестым ребром. Через что пройдёт нож? Нил отложил книгу. Медленно, будто делал одолжение. Посмотрел на Аарона. В голубых глазах не было вызова — только спокойная, почти скучающая уверенность. Та самая, с которой он смотрел на Эндрю за обедом, когда они спорили о тактике выживания. — Между пятым и шестым ребром слева, — голос стал чуть громче, чётче, будто он читал лекцию, — нож пройдёт через межрёберные мышцы, париетальную плевру, затем — в зависимости от угла — либо в нижнюю долю лёгкого, либо в перикард. Если нож длинный — заденет диафрагму. Если повезёт — только мягкие ткани. Если не повезёт — заденешь сердце, и тогда не важно, где жгут. Аарон побелел. Кровь отлила от лица — сначала щёки, потом лоб, потом даже губы стали бледными. — Откуда ты… — Читал. — Нил снова взял книгу, уткнулся в неё. Разговор окончен. Пальцы снова задвигались — переворачивали страницы, но Эндрю заметил, как дрожит мизинец. Аарон сидел, глядя на него. Потом медленно перевёл взгляд на Эндрю. В его глазах застыл немой вопрос, который он не мог произнести вслух: что это за человек, с которым ты встречаешься? Откуда он знает, как вскрывать грудную клетку? Почему он говорит об этом так, будто видел? Не в книге. В жизни. Эндрю не ответил. Взял сигарету, вышел на крыльцо, закурил. Руки дрожали. Эндрю затянулся глубоко, до кашля. Дым обжёг горло. Не принёс облегчения. В груди саднило. Не лёгкие — что-то другое. Там, где рыжие волосы и голубые глаза выжгли дыру, которую нельзя зашить.

∘₊✧──────✧₊∘

Через неделю Аарон снова завёл спор. — Твой Нил псих, — сказал он, входя на кухню и плюхаясь на стул. Атлас шлёпнулся на стол с глухим стуком. — Он не мой. — Он назвал пять способов вскрыть грудную клетку без анестезии. — Аарон раскрыл атлас на заложенной странице, ткнул пальцем. — Пять. Я проверил. Три работают в полевых условиях. Остальные два — только в операционной. Но он знал все пять. — Ты проверил? — В интернете. — Аарон скривился. — Я не псих, чтобы проверять на живых. Просто хотел понять, откуда он это знает. Эндрю молчал. Стоял у плиты, помешивая остывший кофе, и смотрел в одну точку. Аарон сел напротив, сложил руки на столе. Лицо серьёзное — без обычной насмешки, без вечного сарказма. Просто усталое лицо человека, который пытается разгадать загадку, но у него не хватает данных. — Откуда он это знает, Эндрю? Он не читал. Я видел его лицо. Он не вспоминал книгу. Он вспоминал что-то другое. Что-то, что было с ним. — Спроси у него сам. — Он не ответит. Ты же знаешь. Он смотрит на меня и видит… не знаю. Не угрозу. Но и не друга. Просто брата того, с кем он спит. Эндрю сжал челюсти. — Мы не спим. — Целуетесь, спите в одной кровати, трогаете друг друга. Это называется «спать вместе», даже если без проникновения. — Ты слишком много знаешь о моей личной жизни. — Я живу с тобой в одном доме. — Аарон вздохнул, потёр переносицу. — Я слышу, как ты возвращаешься в час ночи и идёшь в душ. Я вижу синяки на твоей шее. Я не слепой. Эндрю молчал. Кофе в турке давно остыл, но он продолжал помешивать — просто чтобы занять руки. — Откуда он это знает? — повторил Аарон тише. — Я не осуждаю. Я просто хочу понять. Он опасен? Для тебя? Для нас? — Нет. — Откуда ты знаешь? — Потому что я знаю. Аарон сжал челюсти. Замолчал. Понял, что больше ничего не добьётся. Эндрю смотрел в окно. За стеклом чернела ночь, стрекотали цикады, где-то далеко лаяла собака. В голове крутилось: пять способов вскрыть грудную клетку без анестезии. Он знает, потому что выживал. Потому что кто-то делал это с ним. Или он — с кем-то. Он не хотел знать подробностей. Не сейчас. Может быть, никогда. Хотел просто сидеть рядом. Слышать дыхание. Чувствовать тепло. Знать, что Нил здесь, живой, настоящий, и больше никто не сделает ему больно. Твой Нил, — повторил он про себя слова Аарона. И в этот раз не поправил.

∘₊✧──────✧₊∘

К концу июля Аарон перестал ждать ответа. Просто бросал «твой Нил» и смотрел, как брат краснеет ушами. — Твой Нил сегодня спорил с Кевином о тактике. Кевин орал, что это непрофессионально. Нил не моргнул. Сказал: «Твоя тактика — дерьмо, Дэй». Я думал, Кевина удар хватит. — Твой Нил опять надел эту серую футболку. Она ужасна. Скажи ему. — Твой Нил смотрел на тебя в столовой так, будто ты десерт. Я чуть не подавился. Эндрю терпел. Стискивал зубы. Отвечал привычное «он не мой». Но с каждым разом это «не мой» звучало всё более жалко. Как оправдание. Как молитва, в которую перестали верить даже стены. Однажды Аарон перешёл черту. Конец июля, за неделю до ужина у Бетси. Эндрю вернулся со смотровой площадки — поздно, злой, потому что Нил сегодня не позволил целовать себя дольше обычного. Сказал, что устал. Выглядел бледным, с тенями под глазами. И Эндрю отпустил. Аарон сидел на кухне с атласом. Поднял голову, посмотрел на брата. В его глазах горел опасный огонёк — смесь любопытства и желания задеть. — Твой Нил полный идиот, — сказал он. Эндрю замер у холодильника. Внутри что-то щёлкнуло — не громко, почти неслышно, как предохранитель перед выстрелом. — Почему? — Потому что он вчера после тренировки сказал Дэн, что если перерезать ахилл, человек не сможет бегать, но сможет ходить на пятках. Это неправда. Я проверил. Перерезанный ахилл — потеря функции полностью. Он не сможет даже стоять. Сухожилие отвечает за подошвенное сгибание. Без него стопа висит как тряпка. Эндрю медленно повернулся. Посмотрел на брата. В светлых глазах не было злости — только холодная, спокойная уверенность. — Он сможет. — Что?! — Ходить на пятках. Если перерезан только один ахилл. — Эндрю открыл холодильник, достал бутылку воды. Отвинтил крышку, сделал глоток. — Проверено. Аарон уставился на него. Глаза расширились — сначала от удивления, потом от ужаса. — Кем проверено? Эндрю не ответил. Сделал ещё глоток. Поставил бутылку на стол. Посмотрел на брата — прямо, не моргая. — Нил не идиот, — сказал он. Голос ровный, но в нём звякнуло что-то, от чего Аарон побледнел. — Он просто знает другое. То, что ты не прочитаешь в своём атласе. Аарон открыл рот. Закрыл. В его глазах застыл ужас — не перед Нилом, перед тем, как спокойно Эндрю это сказал. Будто защита Нила была для него таким же естественным рефлексом, как удар в живот при вторжении в личное пространство. Будто Нил уже стал частью его — неотделимой, необходимой, как дыхание. — Ты… — голос Аарона сел, сорвался на шёпот. — Ты только что защитил его. — Я констатировал факт. — Твои уши красные! — Это солнечный удар. — На кухне?! В одиннадцать вечера?! — Лампы нагреваются. Аарон смотрел на него. Потом медленно, очень медленно закрыл атлас. Пальцы дрожали — Эндрю видел, как подрагивает мизинец, тот самый, который он сломал в детстве и который сросся неправильно. — Я больше никогда не скажу «твой Нил», — выдохнул Аарон. — Хорошо. — Никогда. — Отлично. — Потому что это отвратительно. Ты отвратителен. Вы оба отвратительны. То, как ты на него смотришь. То, как он на тебя смотрит. То, как вы оба делаете вид, что ничего не происходит, хотя все всё знают. Аарон встал, вышел из кухни, хлопнув дверью. Эндрю остался сидеть. Потом медленно поднёс руку к уху. Провёл пальцами по горячей, пылающей коже.

Нил не идиот.

∘₊✧──────✧₊∘

Эндрю не планировал знакомить Нила с матерью. Это случилось само. Как всё, что было связано с Нилом, — случайно, нелогично, неправильно, но при этом единственно верно. Бетси позвала. Просто сказала за ужином: «Я хочу познакомиться с ним не как психотерапевт, а как мать». Эндрю поперхнулся чаем. Аарон заржал. Бетси улыбнулась той самой улыбкой, которая означала «я всё решила, спорить бесполезно». Нил пришёл. В белой футболке — той самой, которая делала его похожим на мальчишку с картинки. С бутылкой виноградного сока — будто не знал, что Бетси не пьёт алкоголь, но всё равно хотел сделать жест. С выражением приговорённого на лице — будто шёл на казнь, а не на семейный ужин. Эндрю смотрел, как Нил режет помидоры на кухне. Пальцы сжимают нож неправильно, слишком сильно, побелевшими костяшками, но он старается, подстраивается, учится. Бетси улыбается ему — тепло, открыто, без капли фальши. Той самой улыбкой, которой она улыбалась Эндрю, когда он впервые пришёл в её дом. Аарон, придурок, в фартуке «Kiss the cook» строит из себя главного повара, хотя его работа — сидеть и смотреть на таймер.

Нил. Познакомился с Би.

Мысль пришла за ужином. Не сразу — сначала Эндрю просто ел, слушал, как Бетси расспрашивает Нила об учёбе, как Аарон вставляет едкие комментарии, как Нил отвечает коротко, но честно. А потом — ударила, как током. Нил сидел рядом. Сжимал вилку — пальцы побелели, но он держался. Краснел, когда Бетси спрашивала про любимые предметы, — щёки заливались румянцем, веснушки на них казались темнее. Неуклюже передал солонку Аарону, чуть не уронил, но поймал.

Я. Познакомил. Нила. С мамой.

Это было не свидание. Не «мы встречаемся». Это было что-то другое. Что-то, для чего у Эндрю не было слов. Что-то, что делало его уязвимым, открытым, настоящим. Нил смотрел на него из-за стола, и в голубых глазах не было насмешки. Не было жалости. Было что-то, от чего внутри разгорался пожар — горячий, требовательный. Тот, что нельзя потушить сигаретами. Эндрю опустил взгляд в тарелку. Сидел, резал лазанью на идеально ровные квадратики. Пальцы сжимали нож крепче, чем нужно. Он думал о том, что, если сейчас не выйти покурить, он сделает что-то, о чём потом пожалеет.

Не пожалеет. Но Би расстроится.

Он не хотел расстраивать Би.

Когда Нил ушёл, Эндрю вышел на крыльцо. Смотрел, как удаляются красные габаритные огни машины. Курил. Думал. Он был здесь. За моим столом. Моя мать ему улыбалась. Мой брат с ним спорил о ранениях. Это что-то значит. Он не знал, что именно. Но знал, что хочет повторить.

∘₊✧──────✧₊∘

Тогда на крыше он проверял её. Реакцию Нила. Не специально. Просто сказал: «Ты хотел, чтобы я трогал тебя под футболкой. Скажи» — и ждал. Если бы Нил испугался — отшатнулся, сказал «нет», сжался, отвёл взгляд, — Эндрю бы отступил. Откатился обратно, защёлкнул замки, сделал вид, что ничего не было. Что он не хотел. Что ему всё равно.

Но Нил не испугался.

Смотрел прямо. Сказал «да. я хочу. трогай везде. где хочешь». Голос дрожал — Эндрю слышал эту дрожь, чувствовал кожей, — но глаза не врали. В них горел тот самый огонь. Живой. Голодный. Настоящий. Будто Нил сказал именно то, что Эндрю хотел услышать, но боялся себе признаться. Будто они говорили на одном языке — без слов, без притворства, без масок. Эндрю хотел завалить Нила. Прямо там, на крыше. Прижать к холодному бетону, вжаться бёдрами в его бёдра, почувствовать, как тот выгибается под ним, как его дыхание сбивается, как пальцы сжимают плечи Эндрю — не от боли, от желания. Он представил это. Один раз. Ярко. Жёстко. Не стоны. Не красивое «ах». Момент, когда Нил перестанет их сдерживать. Судорожный, злой выдох, как перед дракой. Не выгибание, а то, как его тело, натренированное годами бега, наконец расслабится под чужими руками. Сломается. Потеряет ритм. Это и было целью. Не услышать своё имя. Увидеть, как контроль, который Нил носит как вторую кожу, треснет и осыплется. Только для него. Эндрю сжал челюсти. Отвёл взгляд. Убрал руки из-под футболки Нила. Резко, как от ожога.

∘₊✧──────✧₊∘

Эндрю лёг на кровать, уставившись в потолок, который в лунном свете казался бескрайней серой пустыней. Ночник был выключен — этот приторный, «безопасный» полумрак. Только бледные полосы света, пробивавшиеся сквозь щель в шторах, резали стену на неровные доли. В комнате было тихо, если не считать гула вентилятора в ноутбуке и его собственного дыхания — ровного, но какого-то слишком тяжелого для сна. Пальцы сами нащупали телефон под подушкой. Гладкий, холодный корпус. Экран загорелся, ударив по глазам белым. Чат с Рене. Последнее сообщение — час назад. Она скинула файл. Без подписи, без глупых смайликов, которые он терпеть не мог. Просто фото. Немое доказательство того, что она поняла его без слов ещё тогда, когда садилась на корточки у края беговой дорожки. Эндрю открыл его. И воздух в комнате стал гуще. Нил стоял на дорожке. Рене поймала его в движении — момент, когда бегун сбавляет темп, переходя на шаг. Мышцы еще не остыли, они жили отдельной, дикой жизнью под кожей. Солнце било сбоку, превращая рыжие вихры на его голове в жидкое пламя, в расплавленную медь, стекающую на лоб. Но Эндрю смотрел не на волосы. Шорты задрались. Не просто подтянулись — их заглотило с жадностью. Ткань натянулась на бёдрах, и в этом натяжении было что-то неприличное, что-то, от чего Эндрю мгновенно стало горячо и тесно. И дело было не в худобе. Бедра Нила. Мощные. Мягкие на вид, с той плавной, округлой тяжестью, которую даёт только хороший слой мышц, укрытый тонкой прослойкой жира — как у хищника перед прыжком. Весь лишний вес у парня уходит именно сюда, в эту крепкую, широкую основу. Жир не висел, он обволакивал мышцы, делая их объемными, округлыми, вкусными. Когда Нил напрягался на старте, эти бёдра становились твёрдыми, как дубовые корни, но сейчас, в расслабленном движении шага, они выглядели податливыми. Тёплыми. Созданными для того, чтобы в них вцеплялись пальцами до синяков. Внутренняя сторона бедра — бледная, почти молочная, с редкой россыпью веснушек, которые, казалось, кто-то небрежно стряхнул туда кистью. Там, где шорты врезались в пах, кожа натянулась, подчеркивая мощную приводящую мышцу. Это были бёдра бегуна. Спортсмена. Бёдра, которые могут сжимать бока лошади или, как сейчас в воображении Эндрю, сжимать его голову. Плотно. Удушающе. До хруста в ушах и темноты в глазах от нехватки воздуха и избытка него. Ветер задрал футболку. Открылась поясница — узкая ложбинка с выступающими позвонками, ведущая вниз, к двум глубоким ямочкам над самым копчиком. Святая святых. Место, куда хотелось упереться носом и замереть, вдыхая запах разогретой солью кожи. Ягодицы под тканью — округлые, подтянутые бугры мышц. Плоть, сжатая в тугой узел. Эндрю смотрел и чувствовал, как в горле пересыхает, а член в боксерах упирается в ширинку, болезненно пульсируя. Он хотел развести эти бёдра. Не грубо, а медленно, чувствуя сопротивление тугих связок. Хотел развести их большими пальцами и увидеть то, что скрыто сейчас ракурсом. Эндрю резко выключил экран. Телефон упал на кровать с глухим стуком. Он закрыл глаза, но картинка уже въелась под веки, прожигая раскаленным клеймом его жалкий самоконтроль. Ладонь скользнула под одеяло, вниз, туда, где плоть требовала внимания грубо и безотлагательно. Он переписал сцену в голове. Так, как должно быть. Эндрю стоит на коленях позади Нила. Тот опирается руками о стену в душевой. Спина мокрая, блестящая. Эндрю смотрит на этот зад, на широкий разворот бёдер, и тянется не к ним. Он кладёт ладони на талию, чувствуя, как позвонки ходят под кожей. Наклоняется ниже. Прижимается губами к задней поверхности бедра — к той самой мясистой, упругой части, что так манит на фото. Кожа здесь тонкая, почти прозрачная. Он целует её с нажимом, оставляя влажный след. Язык рисует круги, поднимаясь выше, туда, где бедро переходит в ягодицу. Вкус соли и чистого пота. Запах Нила — не парфюма, а зверя. Горячего, живого, тяжело дышащего. Он видит поясницу, выгибающуюся дугой. Видит, как ягодицы сами собой сжимаются от его прикосновений. Он проводит языком по ложбинке — от копчика вниз. Нил вздрагивает всем телом, издаёт тот самый сдавленный стон, который не красив, а жалобен и возбуждён одновременно. — Раздвинь ноги, — хрипит Эндрю в фантазии, не узнавая собственный голос. — Шире. Дай мне место. Нил подчиняется. Бёдра расходятся в стороны — мощные, тугие, с теми самыми мягкими ямочками над коленными сухожилиями. Эндрю ныряет лицом между них сзади. Его нос утыкается в промежность, в горячую, спрятанную под тканью впадину. Он трётся лицом о внутреннюю сторону бедра, чувствуя, как Нил сжимает его голову этими бёдрами. Как поршнями. До скрежета зубов. До звёзд в глазах. Ладонь на собственном члене двигается быстрее, смазка размазывается по головке, большой палец давит на уздечку. Эндрю представляет, как его язык проникает туда, куда глаза смотреть не могут — только чувствовать. Темнота, жар и сжатые бёдра Нила вокруг висков. Он кончает резко, молча, выгнувшись дугой над матрасом. Спина мокрая от пота. Сперма горячей дорожкой стекает по пальцам. В ушах стоит тишина, нарушаемая только грохотом его же сердца. Телефон снова завибрировал, жужжа, как надоедливая муха, по дереву тумбочки.

Нил: Ты не ответил. Спишь?

Эндрю перевёл взгляд на экран. Дыхание ещё не выровнялось, сердце колотилось где-то у горла. Рука липла к простыне. Он снова посмотрел на закрытую вкладку с чатом, и в мозгу вспыхнуло: память. Как Нил сидит напротив, развалившись на диване, в этих же шортах, и ткань спереди топорщится, обрисовывая то, что скрыто. Или как он лежит на животе, подтянув колено к груди, и его большое бедро расслабленно расползается по матрасу, открывая взгляду ту самую запретную внутреннюю сторону.

Нет. Не сплю. Думаю о том, как твои чёртовы бёдра сжимают мою голову, пока ты стонешь сквозь зубы, а я не могу дышать и мне плевать, задохнусь я или нет.

Пальцы замерли над клавиатурой. Эндрю: Уже нет.

Нил: Приснилось что-то?

Эндрю усмехнулся. В темноте эта усмешка вышла сухой и злой, с привкусом бессильной нежности.

Да. Ты. Я на коленях. И твои бедра, которые я хочу целовать, пока ты не начнешь дрожать.

Эндрю: Не помню. Он отложил телефон, но не выключил чат. Смотрел на бегущую строку «Нил печатает...». Он хотел его. Не для того, чтобы вытрахать из головы дурь. Просто — иметь. Рядом. Каждую ночь. И иногда — на коленях, лицом в его промежность, вдыхая запах их общего лета. И, кажется, глядя на то, как долго Нил набирает сообщение, он был не против. Нужно было только научиться доверять своим рукам, держащим такие мягкие, твёрдые, огромные бёдра. Октябрь в Чарльстоне был фальшивкой. Солнце всё ещё пекло так, что асфальт на парковке у школы плавился, а кондиционер в машине едва справлялся. Пальмы стояли зелёные, пыльные, как в июле. Но по утрам от океана тянуло гнилью и холодом — тем самым, пробирающим до костей холодом, который не имел ничего общего с температурой воздуха. Эндрю чувствовал его кожей, когда выходил на крыльцо с первой сигаретой. Влажный ветер забирался под толстовку, лизал шею, заставляя мышцы непроизвольно сжиматься. Осень притворялась, что её нет. Как он сам. Рутина держала его на плаву. Школа. Тренировки. Столовая. Дом. Снова школа. Если выкинуть из этого списка Нила, получалась та же жизнь, что и год назад, — пустая, размеренная, безопасная. Но Нил не выкидывался. Он торчал в каждом пункте, как заноза, которую не вытащить, не оставив кровоточащей дыры. В столовой они сидели через Рене. Эндрю смотрел в тарелку, но периферийным зрением ловил каждое движение: рыжая макушка, веснушки на скулах, пальцы, сжимающие вилку. Иногда их взгляды встречались. Случайно. На секунду. Нил не отводил глаз первым — он вообще редко отводил глаза, когда смотрел на Эндрю. Это бесило. И заводило одновременно — так, что в паху становилось тесно, а дыхание сбивалось на долю секунды, прежде чем он возвращал контроль. Эндрю научился замечать эти реакции тела и давить их. Не чувствовать. Не показывать. Но с Нилом это работало всё хуже. Каждый взгляд, каждое случайное касание под столом — и внутри что-то сжималось, скручивалось в тугой, горячий узел, который не распутать сигаретами и тренировками до изнеможения. Однажды за обедом Мэтт снова завёл свою пластинку про зомби-апокалипсис. Нил сказал, что лучший план — не быть в городе, когда всё начнётся. Кевин начал орать про тактику и правильное распределение ресурсов. Сет предложил просто сдохнуть, потому что «всё равно всех сожрут». Элисон закатила глаза и демонстративно поправила идеально уложенные волосы. Эндрю молчал, пока Нил не сказал: — Если дойдёт до ближнего боя, нужно что-то режущее. Или тяжёлое. Бита, арматура, нож — неважно. Главное, чтобы можно было пробить череп. У зомби слабое место — височная кость. Она тоньше, чем кажется. — Ну вот откуда ты знаешь? — спросил Аарон, отрываясь от телефона. В его голосе звенел профессиональный интерес — тот самый, с которым он листал анатомический атлас по ночам. Нил пожал плечом. Движение вышло ленивым, почти скучающим, но Эндрю заметил, как напряглись его плечи под тонкой тканью. — Читал. В интернете есть схемы. Височная кость — самая хрупкая в черепе. Удар под углом сорок пять градусов — и всё. — Ты проверял? — Аарон прищурился. — Нет. Но логично. Эндрю поднял голову. Посмотрел на Нила. Тот смотрел в ответ — спокойно, без вызова, но с тем самым огнём, который появлялся, когда они начинали спорить. Голубые глаза горели — не холодным, оценивающим огнём, а живым, требовательным. Эндрю чувствовал этот взгляд кожей. Как прикосновение. — Ты не читал, — сказал Эндрю. Не вопрос. Утверждение. Нил чуть наклонил голову. В уголке его губ дрогнула тень усмешки. — Почему ты так решил? — Потому, что ты врешь. Смотришь прямо. Как сейчас. Нил выдержал его взгляд. Не отвёл глаза. Не заморгал. Только пальцы, сжимающие вилку, чуть побелели. — Ладно, — сказал он. — Не читал. Видел. — Где? — Неважно. Эндрю смотрел на него долго. Так долго, что Аарон оторвался от телефона и перевёл взгляд с брата на Нила и обратно. Рене замерла с чашкой в руке. Элисон прищурилась, как кошка перед прыжком. Эндрю чуть усмехнулся. Уголком губ, едва заметно. Нил заметил. Его плечи чуть расслабились — на миллиметр, но Эндрю увидел. Почувствовал даже на расстоянии — как уходит напряжение из его тела, как дыхание становится глубже. Аарон фыркнул в телефон. Элисон зааплодировала, сверкая идеальным маникюром. Рене улыбнулась в свою чашку. Сет пробормотал что-то про «двух психопатов», но без злости — скорее по привычке. Эндрю вернулся к еде, но внутри всё ещё горело. Не от спора. От того, как Нил смотрел на него. Как будто видел что-то, чего другие не замечали. Как будто хотел видеть ещё больше.

∘₊✧──────✧₊∘

В общем чате Лисов началось за неделю до Хэллоуина. Princess of Chaos: ┃ТАК. ВЕЧЕРИНКА. МОЙ ДОМ. 31 ОКТЯБРЯ. КОСТЮМЫ ОБЯЗАТЕЛЬНЫ. Gravity Check: ┃Уже бегу за костюмом. Буду Суперменом. The Only Sane One: ┃Ты в прошлом году был Суперменом. Gravity Check: ┃И в этом буду. Это классика. I'll Kill You Last: ┃Я буду вампиром. Princess of Chaos: ┃Сет, ты каждый год вампир. Это скучно. I'll Kill You Last: ┃Зато реалистично. У меня уже есть клыки. I'm Not Arguing, I'm Explaining: ┃ У тебя нет клыков. I'll Kill You Last: ┃Я купил вставные. За три бакса. Princess of Chaos: ┃ Господи, помилуй. King of Exy (don't @ me): ┃Я не пойду. У меня тренировка утром. Princess of Chaos: ┃Кевин. ┃Ты идёшь. King of Exy (don't @ me): ┃В каком костюме? Princess of Chaos: ┃Придумай. Хоть бы в клюшку свою нарядись. The Only Sane One: ┃Аарон, ты идёшь? I'm Not Arguing, I'm Explaining: ┃Посмотрим. Если этот придурок не достанет меня до вечера. I'll Kill You Last: ┃Я не придурок. Я вампир. I'm Not Arguing, I'm Explaining: ┃В твоём случае — одно и то же. Princess of Chaos: ┃Эндрю. Нил. Вы идёте. Без вариантов. Silent but Deadly: ┃? Princess of Chaos: ┃Потому что я так сказала. И потому что у меня будет конкурс на лучший костюм. Приз — бутылка виски. Нил: ┃Я приду. Princess of Chaos: ┃Отлично! Кем будешь? Нил: ╽Радиацией. Princess of Chaos: ┃… ┃чо? Нил: ┃Надену белую футболку. Нарисую знак. ┃Всё. Princess of Chaos: ┃Это не костюм. Это лень. Нил: ┃Это минимализм. Silent but Deadly: ┃Я приду. Princess of Chaos: ┃Ого. Сам? Добровольно? Silent but Deadly: ┃ Если ты перестанешь писать капсом. Princess of Chaos: ┃НЕ ПЕРЕСТАНУ. ЭТО МОЙ БРЕНД. Therapist in Training: ┃ Я тоже приду. В костюме ангела. Princess of Chaos: ┃Рене, ты и так ангел

∘₊✧──────✧₊∘

Дом Элисон гудел, как улей, в который бросили петарду. Эндрю стоял у стены в гостиной, вжимаясь лопатками в прохладный гипсокартон, и сжимал в руке пластиковый стакан с чем-то янтарным. Сет сказал, это виски. Эндрю не проверял. Пил. Глоток. Второй. Третий. Жидкость обжигала горло, проваливалась в желудок горячим комком, растекалась по венам мутной, тягучей теплотой. Музыка била по ушам — что-то электронное, с воющим басом, от которого вибрировали стёкла в окнах и зубные пломбы. В доме было полно чужих людей. Кто-то танцевал, дёргаясь в такт, кто-то орал, перекрикивая басы, кто-то уже целовался в углу, не разбирая, где чей костюм. Запах пота, дешёвых духов, алкоголя и искусственного дыма из машины, которую Элисон где-то раздобыла, смешивался в удушливый коктейль. Эндрю сканировал помещение автоматически: выходы — три, окна — четыре, лица. Всё чисто. Но внутри всё равно зудело — то самое чувство, когда вокруг слишком много тел, слишком много шума, слишком много всего. Кожа под толстовкой чесалась. Мышцы были напряжены до предела, готовые к броску. Он заставлял себя стоять на месте. Дышать ровно. Не сжимать стакан слишком сильно — пластик уже трещал под пальцами. Он пил. Не для вкуса. Виски был дешёвым, горьким, отдавал спиртом и карамелью. Он пил, чтобы заткнуть внутренний голос, который твердил: «Ты здесь лишний. Ты здесь чужой. Уйди, пока никто не коснулся тебя случайно. Уйди, пока не стало слишком громко». Голос был похож на его собственный. Или на голос того, кого больше не было. Эндрю не разбирал. Просто пил. Четвёртый стакан. Пятый. Мир чуть поплыл. Не сильно — ровно настолько, чтобы звуки стали глуше, а движения людей — медленнее, размазаннее. Контроль ослаб. Не исчез — просто перестал быть единственным, что держит его на ногах. Тело стало чужим, ватным, непослушным. И это было… приятно. Страшно приятно. Как прыжок в ледяную воду — сначала шок, потом онемение, а потом странное, извращённое удовольствие от того, что ты ничего не чувствуешь.

Он нашёл Нила взглядом.

Тот стоял у дальней стены, в своей дурацкой белой футболке с нарисованным чёрным маркером знаком радиации. Линии были кривыми — рисовал, видимо, сам, глядя в зеркало. Под знаком — надпись от руки, тем же маркером: «Я не опасен. Наверное». Буквы плясали, съезжали вниз. Идиот. Джинсы. Тёмно-серые. Они обтягивали бёдра — не вульгарно, но достаточно, чтобы Эндрю видел каждое движение мышц под тканью. Кроссовки. Чёрные, потёртые, с белыми шнурками. Рядом с Нилом крутился какой-то парень в костюме зомби — рваная рубашка, искусственная кровь на лице, жуткие линзы, делающие глаза белёсыми. Он что-то говорил, жестикулировал, пытался перекричать музыку. Наклонялся ближе, чем нужно. Нил слушал. Или делал вид, что слушает. Его лицо было спокойным, почти скучающим.

Нил поднял голову. Их взгляды встретились.

Эндрю не отвёл глаз. Нил тоже. Секунда. Две. Три. В голубых глазах горел тот самый огонь — не осторожный, не вежливый. Голодный. Живой. Настоящий. И ещё что-то — облегчение. Как будто он ждал этого взгляда весь вечер. Как будто только что вынырнул из-под воды и наконец вдохнул. Эндрю чуть качнул головой в сторону лестницы. Движение было едва заметным — никто, кроме Нила, не понял бы. Нил кивнул. Коротко. Один раз. И тут же что-то сказал парню-зомби — губы шевельнулись, слов было не разобрать, — отлепился от стены и двинулся сквозь толпу. Эндрю поставил стакан на подоконник. Пластик звякнул о стекло. Он пошёл к лестнице, не оглядываясь. Слышал шаги Нила за спиной — лёгкие, не похожие на шаги других. Его тело узнавало их из тысячи. От этого узнавания по спине бежали мурашки. Наверху было тише. Музыка доносилась глухо, будто из-под воды — только басы ещё пробивались, заставляя половицы вибрировать под ногами. Коридор был пуст. Двери в спальни закрыты. Из-под одной пробивалась полоска света и приглушённый смех — там уже кто-то уединился. Эндрю толкнул первую попутную дверь. Гостевая спальня. Кровать, застеленная серым покрывалом — идеально ровно, без единой складки, как будто здесь никогда не спали. Шкаф с зеркальными дверцами, в которых отражалась луна. Окно без штор — только жалюзи, опущенные наполовину. Лунный свет лился в комнату, заливая всё холодным, белым сиянием. Пылинки танцевали в нём, медленно оседая на пол. Нил вошёл следом. Закрыл дверь. Щелчок замка прозвучал громче, чем музыка внизу. Эндрю прислонился спиной к стене. Холодный гипсокартон вжался в лопатки — приятно, отрезвляюще. Он смотрел на Нила. Тот стоял у двери, сжимая в руке пустой стакан, и смотрел в ответ. В голубых глазах горел тот самый огонь — не осторожный, не вежливый. Голодный. Живой. Настоящий. И ещё — страх. Не перед Эндрю. Перед тем, что сейчас произойдёт. Перед тем, что он сам хотел, чтобы произошло. — Ты пил, — сказал Нил. Не вопрос. Констатация. Голос был тихим, но в тишине комнаты прозвучал как выстрел. — Да. — Много. — Достаточно. — Для чего? Эндрю отлип от стены. Сделал шаг. Второй. Остановился в полуметре от Нила — так близко, что чувствовал тепло его тела, запах его кожи: мыло, хлорка от школьного бассейна, что-то ещё, только его, острое и чистое, как воздух перед грозой. Видел, как бьётся пульс на его шее — часто, сбивчиво, гораздо быстрее, чем должен. Видел, как расширены зрачки — голубая радужка сузилась до тонкого ободка. — Чтобы перестать думать, — сказал Эндрю. Слова давались тяжело, язык заплетался, но он заставлял его слушаться. — Чтобы просто сделать. Нил смотрел на него. Не двигался. Не дышал, кажется. Только пальцы, сжимающие стакан, побелели ещё сильнее — пластик жалобно хрустнул. Потом он медленно, очень медленно, наклонился и поставил стакан на пол у двери. Выпрямился. Его руки висели вдоль тела — пустые, открытые, не прячущиеся. Ладони чуть подрагивали. — Делай, — сказал Нил. Эндрю выдохнул. Воздух вышел из лёгких со свистом, унося с собой остатки контроля. Того самого, который он держал годами, который был его бронёй, его оружием, его единственным способом выжить. Сейчас он треснул. Не сломался — просто перестал быть нужным.

Он опустился на колени.

Не потому что так надо. Не потому что кто-то ждал этого жеста. Пол был единственным, что не качалось. Алкоголь всё ещё гудел в крови — глухо, приглушённо, как музыка за стеной, — но здесь, в тишине гостевой спальни, мир обрёл резкость. Слишком резкую. Каждую пылинку в лунном свете. Каждую ворсинку на сером покрывале. Каждую веснушку на бледных щеках Нила, которые тот не мог спрятать даже в полумраке. Нил стоял, прижавшись спиной к двери. Не шевелился. Его руки висели вдоль тела — пустые, открытые. Пальцы чуть подрагивали. Эндрю видел эту дрожь — мелкую, предательскую, которую Нил не мог контролировать. Она была лучше любых слов. Лучше любых признаний. Эндрю положил ладони на его бёдра. Ткань джинсов была грубой, нагретой чужим теплом. Под ней — мышцы. Твёрдые, живые, напряжённые до предела. Эндрю чувствовал их даже через деним — плотные, перекатывающиеся под его пальцами, когда Нил чуть сместил вес. Нил выдохнул. Резко, судорожно, будто его ударили под дых. Его пальцы сжались в кулаки — Эндрю слышал, как хрустнули костяшки. — Твои руки, — сказал Эндрю, не поднимая головы. Голос был хриплым, чужим. — Ты сжимаешь их. — Я знаю. — Расслабь. — Не могу. Эндрю поднял голову. Посмотрел снизу вверх. В голубых глазах Нила горел тот самый огонь — не страх, не сомнение. Голод. Чистый, неприкрытый, отчаянный. Такой же, какой Эндрю чувствовал в себе каждый раз, когда смотрел на эти чёртовы джинсовые шорты. — Ты хочешь коснуться, — сказал Эндрю. Не вопрос. Утверждение. — Да. — Почему не трогаешь? Нил сглотнул. Кадык дёрнулся — резко, болезненно, будто он проглатывал что-то острое. Эндрю смотрел, как двигаются мышцы его горла, как натягивается кожа над яремной ямкой, как бьётся там пульс — часто, сбивчиво, гораздо быстрее, чем должен. — Потому что ты не разрешил. Эндрю взял его правую руку — безвольную, сжатую в кулак — и положил себе на затылок. Пальцы Нила были холодными, несмотря на духоту в доме. Они дрожали, касаясь волос Эндрю — легко, почти невесомо, будто боялись обжечься. — Веди, — сказал Эндрю. Нил всхлипнул. Коротко, сдавленно, уткнувшись затылком в дверь. Его пальцы на затылке Эндрю сжались — сначала робко, потом увереннее, нащупывая опору. Не тянули. Просто держали. Как якорь. Как будто Эндрю был единственным, что удерживало его на ногах. Эндрю прикрыл глаза. Выдохнул. И потянулся к пуговице на джинсах Нила. Пальцы не слушались. Алкоголь сделал их ватными, непослушными, чужими. Пуговица выскальзывала, ткань натягивалась, и Эндрю на секунду захотелось просто рвануть — грубо, сильно, чтобы всё и сразу. Но он сдержался. Не здесь. Не так. Не с ним. Пуговица поддалась. Молния — вниз. Медленно, зубчик за зубчиком, и каждый звук был громче музыки, оставшейся внизу. Эндрю слышал его — металлическое шуршание, — и чувствовал, как собственный член пульсирует в ответ, упираясь в ширинку. Предэякулят уже проступил сквозь ткань белья — влажное, липкое пятно. Он не касался себя. Ещё нет. Сначала — Нил. Джинсы поползли вниз. Вместе с бельём. Ткань скользнула по бёдрам — тем самым, которые он видел на фото, которые представлял в темноте своей спальни, сжимая себя в кулак. Сейчас они были настоящими. Тёплыми. Живыми. Кожа на внутренней стороне бёдер была бледной, почти молочной, с редкой россыпью веснушек — таких же, как на скулах. Эндрю хотел коснуться их губами. Позже. Сначала — другое. Член Нила выскользнул наружу. Эндрю смотрел на него — не дыша, не моргая. Длинный, чуть изогнутый влево, с аккуратной головкой, уже влажной от смазки. В лунном свете кожа казалась почти белой, с голубоватыми прожилками вен, бегущими по всей длине. Под головкой — тёмная тень, там, где кожа тоньше всего, где собиралась капля смазки, готовая вот-вот сорваться. Эндрю знал это место. Знал, что если коснуться его языком, Нил сломается. Потеряет контроль. Перестанет сдерживать звуки.

Он наклонился.

Первый поцелуй — в основание. Туда, где рыжие волосы вились мелкими кольцами, влажные от пота. Запах ударил в нос — острый, солёный, живой. Не мыло, не хлорка от бассейна.

Сам Нил.

Концентрированный, неразбавленный, настоящий. Эндрю вдохнул глубже, чувствуя, как кровь приливает к паху, как собственный член болезненно пульсирует в тесных джинсах, как предэякулят уже пропитал ткань насквозь. Он провёл языком вверх. От основания до головки. Медленно, с нажимом, собирая влагу, пробуя на вкус. Солоновато. Горьковато. С металлическим оттенком — как кровь, только жиже, теплее. Вкус Нила. Эндрю запомнил его — не умом, языком, нёбом, горлом. Он хотел ещё. Нил издал звук — низкий, вибрирующий, похожий на рык загнанного зверя. Он сам, кажется, испугался его громкости, потому что тут же прикусил ладонь, заглушая себя. Эндрю сжал его бёдра сильнее — пальцы впились в плоть, оставляя красные полумесяцы. — Не смей, — прохрипел он, не узнавая свой голос. — Я хочу слышать. Нил всхлипнул. Его пальцы на затылке Эндрю сжались сильнее — требовательно, почти грубо. Не просили. Приказывали. Ещё. Глубже. Не останавливайся.

Эндрю взял член в рот.

Головка легла на язык. Тяжёлая. Гладкая. Горячая. Эндрю прижал её к нёбу, чувствуя, как собственный член пульсирует в ответ, как предэякулят уже течёт по стволу, пачкая бельё. Он не касался себя. Ещё нет. Сначала — Нил. Сначала — этот вкус, эта тяжесть, эта дрожь чужих бёдер под его ладонями. Язык обвёл головку по кругу, нащупывая чувствительный край — тот самый, где кожа переходила в слизистую, где собиралось больше всего смазки. Нил выгнулся дугой, вжимаясь затылком в дверь, и издал звук — на этот раз громче, свободнее, не сдерживаясь. Что-то среднее между стоном и скулежом. Сломанное. Отчаянное. Прекрасное. Эндрю опустился глубже. Член скользнул по языку, касаясь нёба, упираясь в горло. Рвотный рефлекс — короткий спазм, который он подавил усилием воли. Мышцы горла расслабились, принимая его целиком. Нос уткнулся в рыжие волосы на лобке — жёсткие, влажные, пахнущие Нилом. Эндрю вдохнул этот запах и почувствовал, как собственные бёдра дрожат. Как член ноет от напряжения.

Как ещё немного — и он кончит, даже не касаясь себя.

Нил застонал. Громко. Не сдерживаясь. Его пальцы на затылке Эндрю впились сильнее — не контролируя силу, не думая о том, что делают. Они тянули волосы, направляли, требовали: глубже, ещё, не останавливайся. Эндрю подчинился, чувствуя, как от этой требовательности у него самого темнеет в глазах, как член пульсирует в такт чужому сердцебиению. Он двигался медленно. Вверх — обводя головку языком, смакуя, дразня, собирая смазку, которая теперь текла обильнее. Вниз — принимая член снова, чувствуя, как стенки горла сжимаются, как Нилу становится тесно, хорошо, невыносимо. Он слышал его дыхание — сбитое, прерывистое, срывающееся на стоны, которые становились громче с каждым движением. Ритм ускорился. Эндрю брал глубже, быстрее, позволяя себе потеряться в ощущениях. Член скользил по языку, касался нёба, упирался в горло. Эндрю сглатывал, и Нил выгибался, вскрикивая — коротко, испуганно, как будто не ожидал, что может чувствовать что-то подобное. Его бёдра дрожали под ладонями Эндрю, пытаясь качнуться навстречу, но он держал их. Контролировал. Вёл. Собственная рука Эндрю скользнула вниз. Расстегнула джинсы — грубо, не глядя. Член выскользнул наружу — твёрдый, горячий, истекающий смазкой. Головка была влажной, блестящей в лунном свете. Эндрю сжал его в кулак и начал двигать рукой — быстро, резко, без нежности. Не для удовольствия. Чтобы кончить. Чтобы догнать Нила, который уже дрожал под его губами, балансируя на грани. — Эндрю, — голос Нила сорвался, стал высоким, почти жалобным. Его пальцы на затылке сжались до боли. Бёдра напряглись под ладонями Эндрю, мышцы закаменели. — Я… я сейчас… Вместо ответа Эндрю взял глубже. Расслабил горло полностью, принимая член до основания. И сглотнул.

Нил кончил.

Горячо. Солоно. Много. Сперма ударила в горло, и Эндрю сглотнул её — рефлекторно, не думая. Вкус — резкий, горьковатый, с металлическим оттенком. Часть Нила теперь внутри него. Эта мысль должна была пугать. Вместо этого она отозвалась где-то внизу живота тугой, горячей волной. Тело Нила выгнулось дугой, вжимаясь в дверь. Пальцы в волосах Эндрю сжались до хруста, и он закричал — глухо, сдавленно, прикусывая собственную ладонь, но недостаточно тихо. Звук разнёсся по комнате, ударился о стены, вернулся эхом. Эндрю слышал его всем телом — от губ, всё ещё сжимающих член, до позвоночника, до самых пяток. Он не останавливался. Держал член во рту, пока тот не перестал пульсировать, пока тело Нила не обмякло, опираясь на дверь. Только тогда он отстранился — медленно, нехотя, давая себе время запомнить вкус, текстуру, тепло.

И тогда накрыло его самого.

Собственный оргазм ударил внезапно — резкой, слепящей вспышкой, от которой подкосились колени. Эндрю вжался лбом в бедро Нила, чувствуя, как сперма течёт по пальцам, горячая и липкая. Он кончал молча — только дыхание сбилось, стало рваным, хриплым. В ушах звенело. Мир сузился до этой точки: его лоб на чужой плоти, чужая дрожь под его ладонями, запах их обоих, смешавшийся в один — соль, пот, сперма, табак. Он не двигался. Просто дышал, уткнувшись в бедро Нила, и чувствовал, как тот гладит его по затылку. Медленно. Нежно. Теми самыми пальцами, которые секунду назад сжимали его волосы до боли. Теперь они были лёгкими, почти невесомыми. Как будто Нил боялся спугнуть. Время застыло. Или, может, прошла минута. Эндрю не считал. Нил сполз по двери вниз. Сел на пол, тяжело дыша, привалившись спиной к дереву. Его глаза были закрыты, губы приоткрыты, на щеках горел лихорадочный румянец. Волосы прилипли к вискам — мокрые, спутанные. Влажные дорожки на щеках — то ли пот, то ли слёзы, Эндрю не разбирал. Он выглядел сломанным. Разрушенным. Прекрасным. Эндрю вытер руку о свои джинсы — грубо, не глядя. Достал из кармана сигарету. Закурил. Пальцы дрожали — мелко, предательски, но ему было плевать. Нил открыл глаза. Посмотрел на него — снизу вверх, из своего положения на полу. В голубых глазах не было стыда. Не было сожаления. Только та же голодная, требовательная нежность, которую Эндрю видел там с самого начала. И что-то ещё. Что-то, похожее на благодарность. Или на страх — не перед тем, что случилось, а перед тем, что будет дальше. — Ты в порядке? — спросил Нил. Голос хриплый, севший, но тёплый. Как чай, который Бетси заваривала по вечерам. Эндрю затянулся. Выпустил дым в потолок. Дым завис в лунном свете — серый, почти серебряный. — Нет. Нил нахмурился. Сел прямее, подтянул колени к груди — рефлекторно, как будто готовился защищаться. — Что не так? Эндрю посмотрел на него. На рыжие волосы, прилипшие к вискам. На влажные, припухшие губы — нижняя треснула, и на ней выступила капелька крови, яркая, алая. На свои пальцы, всё ещё пахнущие им. — Всё, — сказал Эндрю. — Ты слишком громкий. У тебя ужасный костюм. И я не должен был этого делать пьяным. Нил молчал. Смотрел на него. Потом медленно, очень медленно, протянул руку и коснулся его колена. Ладонь была тёплой, чуть влажной, дрожащей. — Ты жалеешь? — спросил Нил. Эндрю посмотрел на его руку. На пальцы, которые только что сжимали его затылок, направляли, требовали. — Нет, — сказал он. — Не жалею. Нил кивнул. Убрал руку. Прислонился затылком к двери и закрыл глаза. На губах застыла тень улыбки — не кривой, не защитной. Просто улыбки. Усталой. Счастливой. Живой. Эндрю курил, глядя на него. Тишина между ними была другой — не напряжённой, не пустой. Наполненной. Дыханием. Присутствием. Тем, что они оба знали, но не говорили вслух. — Твой костюм и правда дерьмо, — сказал он наконец. Нил фыркнул, не открывая глаз. — Зато ты в моём любимом худи. Эндрю замер. Сигарета дрогнула в пальцах. — Что? — Чёрное. С капюшоном. Без надписей. — Нил чуть приоткрыл один глаз, и в нём блеснула лукавая искра. — Ты всегда в нём. И оно тебе идёт. Эндрю смотрел на него. На этого рыжего, нахального, сломанного, но несломленного парня, который только что развалился на части под его губами, а теперь сидит на полу чужой спальни и говорит о худи. Как будто это нормально. Как будто они могут просто быть здесь. Вдвоём. После всего. Он медленно, очень медленно, стянул худи через голову. Ткань зашуршала, волосы встали дыбом от статического электричества. Эндрю бросил худи Нилу на колени. — Забирай. Нил открыл оба глаза. Посмотрел на худи. Потом на Эндрю. На его голые плечи, на повязки, обтягивающие предплечья, на шрамы, которые в лунном свете казались серебряными нитями. — Ты серьёзно? — У тебя костюм дерьмо. А у меня есть запасная толстовка в машине. Нил смотрел на него ещё секунду. Потом натянул худи через голову. Оно было велико — рукава свисали, скрывая пальцы до самых костяшек, плечи висели мешком, воротник сползал, открывая ключицы. Но Нил уткнулся носом в ткань и прикрыл глаза. Вдохнул. Глубоко. Жадно. — Пахнет тобой, — сказал он тихо. — Табаком. И чем-то ещё. Мятой. Эндрю затушил сигарету о подошву ботинка. Спрятал фильтр в карман. Встал, чувствуя, как всё ещё дрожат колени, как в паху саднит от недавнего напряжения. Протянул руку. — Идём. Там внизу Элисон будет орать, что мы пропустили её дурацкий конкурс. Нил взял его за руку. Поднялся. Не отпустил. Они вышли из комнаты вместе. Спустились по лестнице в грохот музыки и гул голосов. Элисон, завидев их, заорала: «ВЫ ГДЕ БЫЛИ?! КОНКУРС УЖЕ ЗАКОНЧИЛСЯ!» Сет ржал в углу, показывая на них пальцем. Мэтт поднял большой палец и что-то крикнул Дэн, которая улыбалась в свой стакан. Рене, сидевшая на подлокотнике дивана с чашкой чая, встретилась взглядом с Эндрю. Не сказала ни слова. Просто улыбнулась — мягко, понимающе. И отвернулась. Эндрю не отпускал руку Нила. Нил не пытался вырваться. И никто не спросил, почему на Ниле худи Эндрю. А если кто и заметил, то промолчал.