Сингапур 2023
16 марта 2026 г., 22:50
— Да, в смысле, я бываю онлайн. Иногда. Типа, я видел, как Карлос это делает и всё такое.
Ландо, мастер красноречия (мастерства там ноль) несёт это с абсолютно невозмутимым видом. Лоуренс Барретто кивает, а затем выжидающе смотрит на Оскара, явно пытаясь включиться в игру. Профессионал в паддоке? Такого Ландо ещё не встречал.
— Без понятия, — Оскар пожимает плечами, потому что, конечно, это его стандартный ответ. Оскар Пиастри, который выглядит и звучит как парень, случайно забредший в Формулу-1, точно не из тех, кто зависает в интернете. Если бы он не состоял в групповом чате пилотов, Ландо счёл бы его фанатом кнопочных телефонов. Человеком, который полностью оторван от всего этого.
Ландо зависает в сети, и что вы ему сделаете? Он владелец бренда, он стример! Чёрт возьми, он поддерживает связь с фанатами! Ему важно, что говорят люди (когда они с ним согласны), а некоторые мемы после гонок — просто угар (если они не про него самого). На самом деле, это даже странно, что другие пилоты не сидят онлайн так часто. Кроме Пьера — вот ему, пожалуй, стоило бы… поменьше там светиться.
И дело не в том, что он специально ищет всякую дичь, просто его алгоритмы к чертям слетели. Подумаешь, человек разок-другой-сотню загуглил название собственного бренда! Это же не значит, что он хочет видеть… себя. Ну, все эти эдиты. Точно нет.
И не то чтобы он их лайкает или типа того. Он же не какой-нибудь там, я не знаю, Шарль. Ну или кто-то ещё такой же самовлюблённый.
Но всё это не суть важно.
Важно то, что Ландо вообще не собирался смотреть то, что сейчас высвечивается на его телефоне, пока он сидит в фургоне и ждёт, когда Оскара выведут из толпы, охваченной безумием после пресс-конференции. Он смотрит в экран, слегка округлив глаза: фонк-ремикс играет на повторе, а ролик начинается снова, и снова, и снова, и…
Ландо и не подозревал, что Оскар, эм… так выглядит, когда стягивает балаклаву в гараже. Любопытно.
Он отшвыривает телефон в ту же секунду, как дверь фургона открывается, являя миру не кого иного, как Оскара. Оскара Пиастри. Его напарника. Который, оказывается, выглядит… определённым образом, когда камера ловит его в правильном ракурсе. Конечно, Оскар здесь, Ландо знал, что он придёт. Собственно, это и была единственная причина, по которой он торчал в тиктоке в ожидании, глядя на…
Оскар переводит взгляд на телефон, валяющийся на полу фургона, затем, нахмурившись, снова смотрит на Ландо и садится рядом.
— Всё в порядке?
— В полном, — голос предательски срывается. Потрясающе. Он хватает телефон с пола раньше, чем Оскар успевает до него дотянуться, блокирует экран и запихивает его в карман так глубоко, как только может. Словно Оскар собирался… что? Залезть туда и выхватить его? Идиот.
***
Он ведёт себя абсолютно нормально. Совершенно адекватно. Может, немного… в духе подростка в период полового созревания, но рядом нет никого, кто мог бы его в этом уличить. Только он сам, темнота гостиничного номера в Сингапуре и синее свечение экрана мобильника. Его глаза прикованы к этому чёртовому телефону. Теперь это уже другой эдит: тяжёлый ремикс на песню Рианны заполняет обычно тихое пространство. Разве улыбка Оскара всегда была такой…? У Ландо даже слов нет, его глаза широко распахнуты, а мысли исчезли, пока он пялится на пролетающие кадры: вот Оскар опускается в кресло симулятора, вот он кривовато улыбается кому-то за кадром, вот стоит в гараже, скрестив руки на груди — в чёрном огнеупорном белье, которое каким-то образом подчеркивает неожиданный изгиб его… Так, минуточку, блять. Ландо — диджей, он… понимает силу музыки. И как профессионал он знает, что под песню Рианны кто угодно будет выглядеть горячо. Ландо закатывает глаза от этого осознания, и напряжение в шее спадает: он убеждает себя, что ничего не чувствует к этому блядскому Оскару Пиастри. К своему напарнику. К напарнику, который, стоит добавить, совершенно ничем не примечателен. В плане внешности. Справедливости ради, в машине он чертовски хорош, но, возвращаясь к сути: он не Карлос Сайнс — само определение страсти, он не Дэниэль Риккардо с его бьющей через край уверенностью экстраверта. У Ландо было полно напарников, в которых он мог бы влюбиться, если бы захотел. И кто такой Оскар по сравнению с ними? К тому же, как он сам себе сказал мгновение назад, под песню Рианны любой будет выглядеть горячо. Следовательно, согласно закону транзитивности или какой-то такой херне, всё, что ему нужно сделать — это найти эдит с Карлосом, который будет круче, чем эдит с Оскаром. Раз плюнуть, спор окончен, точка. Его алгоритмы и так уже явно полетели к чертям, так что какая разница — одним поисковым запросом больше, одним меньше? Радикальное принятие — именно это, по словам психотерапевта, ему и нужно практиковать, верно? И вот Ландо радикально принимает свою судьбу, вбивая в строку поиска ещё один запрос, о котором знают только он сам, Господь и эта дурацкая модернистско-импрессионистско-неважно-какая картина, висящая над его гостиничной кроватью.***
— Выглядишь как-то замучено, приятель, нормально спал? — спрашивает Оскар, и его взгляд так гуляет по лицу Ландо, что тому хочется заёрзать на месте. В его взгляде нет ничего такого уж пристального — ничего из того, чего он не видел бы у Карлоса, — и всё же кажется, будто Оскар видит его насквозь. (Будто он видит историю его поисковых запросов). Результаты вчерашнего теста были, эм… неоднозначными. Пожалуй. — Что, хочешь сказать, я непривлекательный? — Ландо парирует безупречно (как он сам считает), и солнечный румянец под глазами Оскара становится на тон темнее, когда тот выдавливает из себя смешок. Интересно, у него тоже в животе порхают бабочки, когда он вот так смешит кого-то? Тоже вопрос спорный, требует дальнейшего изучения. — Уверен, фанаты всё равно будут тебя обожать, — тон Оскара нельзя назвать обнадёживающим. Ландо вообще не уверен, есть ли у того в арсенале другие интонации, кроме «мучительно саркастичной» и «невозмутимой». Так, стоп, отмотаем на несколько минут назад. С каких это пор Ландо вообще начал замечать, что румянец у Оскара выступает именно под глазами, а не на щеках, как у всех нормальных людей? Ему требуется вся выдержка, чтобы не впечататься затылком в подголовник, пока новая волна жара подступает к шее. Чтобы это скрыть, он театрально обмахивается рукой, притворяясь, что ему душно. — Думаешь, у тебя здесь будет преимущество, приятель? Австралийская кровь и всё такое? Оскар просто смеётся, качая головой так, что его волосы взлетают. И Ландо не смотрит на его волосы, не смотрит на то, какими золотисто-тёплыми и каштановыми они кажутся в утреннем свете. Ландо не поэт, но от этого зрелища в животе всё равно происходит что-то, что ему совсем не нравится. А главное — ведь никакая Рианна сейчас даже не играет. И что ещё более — гораздо более — важно: Оскар что, теперь всегда смеётся над всем, что он говорит?***
Квалификация прошла не лучшим образом, но и не худшим. Стартовая решётка разделилась странно — во многом из-за того, что Оскар ещё не получил пакет обновлений, так что ничего неожиданного. Где-то в глубине души Ландо рад, что так легко обошёл своего напарника-новичка в квалификации, но эта часть его «я», пожалуй, меньше, чем следовало бы. Что ещё более важно, Ландо чувствует некоторую неудовлетворённость. Ощущение незавершённости. Будто он заказал свой любимый десерт, а сверху забыли полить шоколадом — не настолько критично, чтобы возвращать блюдо назад, но достаточно, чтобы заставить его усомниться: а стоило ли оно того, чтобы нарушать диету? И самое примечательное здесь вот что: мысли Ландо сосредоточены на Оскаре, который отстал от него на 13 позиций, а не на Карлосе, до которого всего сотые доли секунды. Он хлопает Шарля по спине, пока они бредут к медиа-центру, борясь с желанием схватить того за шиворот его дурацкого красного комбинезона и спросить: «А ты когда-нибудь задумывался, каковы волосы Карлоса на ощупь?». Но Шарль, несмотря на все свои причуды, пугающе адекватен. И, скорее всего, натурал. Это две вещи, в которых Ландо всё чаще сомневается применительно к самому себе — и сомневается ещё сильнее, когда его взгляд инстинктивно выхватывает Оскара, который сидит с надутым видом на стуле, забившись в самый угол. Ноги приходят в движение раньше, чем его затуманенный мозг успевает сообразить, что происходит. — Завтра мы возьмём дубль, Оскар, — наставляет он с напускной уверенностью, остановившись на дружеском расстоянии и скрестив руки на груди. Оскар поднимает на него взгляд, и в его больших карих глазах на мгновение вспыхивает что-то болезненное, прежде чем он проводит рукой по волосам. — Я знаю, — Оскар улыбается, когда говорит это — той самой улыбкой, про которую Ландо недавно понял: она всегда начинается немного кривовато, пока он говорит, и выравнивается уже в процессе. От неё его щёки так забавно изгибаются, что у Ландо в голове становится… В общем. — Само собой, я буду первым, а ты вторым, — Ландо улыбается в ответ, замечая, что его ноги сами собой прошаркивают ещё на несколько дюймов ближе. — Значит, с 17-го на 1-е — всё-таки перебор? Что там писали комментаторы в тиктоке? Кроличьи зубки? Взгляд Ландо приковано замирает на улыбке Оскара, а в голове внезапно становится слишком туманно, чтобы и дальше отрицать: он забирался в комментарии под слишком большим количеством эдитов с Оскаром. — Знай своё место, новичок, — в его словах нет и следа привычной язвительности, он лишь слабо пинает Оскара по ногам, вызывая у того смешок. Смешок? Хм. Твёрдая, знакомая рука на плече вырывает его из этого состояния, лопая их маленький кокон, словно жёсткое столкновение с барьером. — Я ждал, что весь первый ряд будет за Карландо, что стряслось? — голос Карлоса, раздавшийся прямо у самого уха, заставляет Ландо едва не выпрыгнуть из собственной кожи. Он видит, как что-то исчезает с лица Оскара, когда Карлос подходит к ним, но не может понять, что именно.***
В моменты затишья у Ландо начинает прослеживаться тревожная закономерность — то, о чём он обязательно бы забеспокоился, не будь его мозг так сильно занят другим. Он выкроил минутку в гостиничном номере перед тем, как отправиться на ужин с командой. Точнее, он выкроил минутку наедине с телефоном, инстинктивно открыв тикток с его совершенно неправильными, в край полетевшими алгоритмами. Которые, похоже, переключились с одних лишь видео с Оскаром Пиастри на кое-что другое. Интернет-боги решили, что редкие свободные мгновения Ландо должны быть заполнены… Это что-то новенькое. Фанаты называют их Твинкларен?***
Ландо не идёт на ужин. Он говорит команде, что слишком устал, его накрыло жёстким джетлагом, и он закажет что-нибудь из одобренного диетой меню через рум-сервис. И хотя он действительно так и поступает — тот ещё паинька — параллельно он разбирается с куда более насущным вопросом. А именно с Ландоскарами — целым новым миром контента, который обрушивает на него лавину самых запутанных эмоций одновременно. Каждой клеточкой его тела. Он сидит на кровати, подтянув колени к груди, к ужину он едва притронулся. Ему кажется, что он вот-вот начнёт задыхаться. Видео крутится на повторе — какой-то приторно-милый эдит с подписью: «Мне нужно найти кого-то, кто будет смотреть на меня так же, как Оскар смотрит на Ландо». И, честно говоря, кто, блять, вообще собирался ему сказать, что Оскар улыбается ему вот так? Это не всегда его кроличья улыбка — не обязательно что-то широкое, от чего сводит щёки. Это нечто меньшее, более тихое, улыбка, которая каким-то образом излучает смесь раздражения и нежности, пока его глаза следят за каждым мимолётным движением и ёрзаньем Ландо, когда тот говорит. Неужели тот момент в Сильверстоуне — то, как Оскар нерешительно обхватил его за талию, прежде чем Ландо притянул его к себе, — действительно выглядел так? Ведь ощущалось-то всё иначе, верно? Ладно, в животе весь фан-визит порхали бабочки, и да, они затрепетали ещё сильнее во время того совместного питья из кроссовка, но всё же… Это был Сильверстоун. Его домашняя гонка. В Сильверстоуне. Конечно, там всё будет ощущаться именно так, и неважно, кто твой напарник. Они просто всё додумывают, так ведь? Это коллективное «они». И он, и фанаты. Потому что теперь всё превратилось в какой-то причудливый мир, в котором он анализирует собственные отношения с напарником наравне с кучкой фан-аккаунтов McLaren. — Да что за херня, что за херня, что за херняяя… — бормочет он себе под нос, листая эдит за эдитом с Оскаром-глаза-сердечки-Пиастри, который смотрит на него так, будто Ландо, блять, лично зажёг на небе луну. Ну да, конечно. Ландо блокирует телефон и швыряет его на кровать, бессильно откидываясь на подушки и уставившись в грязно-белый потолок. До того как его нога ступила на землю Сингапура, он был совершенно нормальным, а теперь он здесь: мучительно остро осознаёт присутствие своего напарника, но абсолютно не понимает, что из этого просто… тепловой удар. Стресс. Тревога? Точно, может, он просто на нервах и в минуту слабости пал жертвой мастерства тиктокеров. И плевать, что его вызванная жарой гомосексуальность почему-то не распространилась на Карлоса. Или Дэниэля. Или Шарля. Или Макса. Или на любого другого гонщика, которых он выискивал в поиске вчерашней неспокойной ночью. Как бы ему ни хотелось это признавать — и Рианна тут ни при чём — в Оскаре что-то есть. В том, что он выше него, в том, как он наклоняется к Ландо, когда говорит, в его дурацком профиле, дурацком кроличьем носу и этих дурацких родинках на шее, которые Ландо так хочет… Он глубоко вздыхает. Гомосексуальность, спровоцированная жарой, ага. Как же.***
Предстартовая ледяная ванна его погубит. И не в привычном смысле: «Господи Иисусе, Джон, я же здесь пальца лишусь! Нет, чувак, серьёзно, ну хорош». Нет, скорее в стиле: «Оскар Пиастри, мать твою, не издавай сейчас этих чёртовых звуков». У Оскара виден след от загара. Это выглядит как-то мило — а Ландо, вообще-то, никогда раньше не использовал такое слово для подобных вещей. Его взгляд прослеживает границу между загорелой шеей и бледными плечами Оскара, пока тот опускается в свою ванну, издавая при этом тихий стон. От этого звука у Ландо щемит в животе так, что он не может подобрать слов — он никогда не чувствовал ничего подобного. — Да уж, это… ам, — снова этот стон. Ландо намеренно натягивает на лицо отстранённую улыбку, чтобы скрыть свои истинные мысли. — Это и впрямь бодрит. «Я здесь, блять, и умру», — думает Ландо про себя, издавая писклявый смешок. Он позволяет себе с напускным безразличием наблюдать за тем, как Оскар устраивается в ледяной воде — родинки, рассыпанные по его груди и шее, раз за разом приковывают его взгляд. Ландо и раньше целовал женщин вдоль позвоночника, заворожённый его изящным изгибом, но теперь всё, чего он хочет — это коснуться губами каждой из этих родинок. И его позвоночника. И его шеи. Прямо по этой линии загара. Его взгляд замирает на том, как грудные мышцы и ключицы Оскара вздымаются с каждым тяжёлым вдохом — натужным и отвлекающим. Это, эм… Да уж, осознать такое, когда ты почти голый и сидишь перед камерой — это сильно. По крайней мере, лёд в этой ситуации помогает справиться с кое-какими вещами. Разве это гомосексуальность, вызванная жарой, если даже ледяная ванна от неё не лечит? — Интернету это зайдёт, приятель, — смеётся Ландо, когда команда по соцсетям наконец сваливает, оставляя их в редком моменте относительного уединения. — Да кому вообще есть дело, — прерывистый вдох, от которого Ландо, как ни странно, не напрягается. — До этой грёбаной ледяной ванны. Если бы он не произнёс это с такой искренностью, да ещё и сквозь стиснутые зубы, Ландо бы снова рассмеялся. Серьёзно? Оскар что, не знает про посты с ледяными ваннам, которые штампует каждая команда в пелотоне? — Да брось ты, ты прекрасно понимаешь, о чём я. Оскар просто пожимает плечами, судя по всему, не желая признавать, что он вообще хоть когда-нибудь, блять, заходил в интернет. — Фанаты обожают это. Ледяные ванны? Названия пейрингов? Что, совсем ничего не припоминаешь? — Ландо изо всех сил старается скрыть нарастающую истерику в голосе, маскируя её под дрожь от холода. Проведя два дня кряду без единой мысли, кроме тиктока и Оскара Пиастри, он чувствует, что, кажется, окончательно слетает с катушек. — Ээ, нет, — отрезает он, и Ландо уже в одном шаге от того, чтобы запустить в его милую, глупую, маленькую, до чего же тупую и хорошенькую мордашку этой резиновой уточкой-термометром. — Тебя называют Пиастри-глаза-сердечки, ты в курсе? — Ландо хочется биться головой о край ванны до потери сознания. Это определённо не тот разговор, который стоит затевать прямо перед одной из самых тяжёлых гонок сезона. «Последствия тиктоковской деградации мозга», — подытоживает он про себя. — Глаза-сердечки? — и он произносит это с таким искренним недоумением, хотя всё это время смотрит на Ландо именно тем самым взглядом. Будто Ландо — единственный человек во всём мире. Будто, наклонись он влево, Оскар наклонится вслед за ним. Будет вращаться вокруг него, что ли, как по орбите. — Это значит, что кто-то смотрит на своего суперкрутого напарника как потерянный щеночек, — он, как и всегда, отыгрывает это невероятно непринуждённо. Оскар лишь фыркает. Ауч. — Наверное, не стоит верить всему, что пишут в сети, — он улыбается так, будто наконец раскусил какую-то внутреннюю шутку, будто сама мысль о том, что он может смотреть на Ландо с каким-то обожанием, кажется ему дико смешной. Помолчав немного, он добавляет: — Я вообще хочу знать, что такое названия пейрингов? — Ну, это типа… Ну знаешь. Как Бранджелина, эм… Кимье. Ты же слышал Карландо и всё такое? — упоминание Карлоса ощущается паршиво: оно словно окончательно подтверждает, что он больше не ставит его в один ряд с Оскаром. Пересмотренные результаты эксперимента с эдитами под Рианну: однозначны. — То есть «Карландо» означает, что они хотят, чтобы вы типа… — он выглядит так, будто окончательно запутался в словах, словно Ландо объясняет ему утраченные тайны Атлантиды на иностранном языке. — Сошлись? Это выбивает из Ландо сдавленный смешок — жуткий коктейль из смертельного стыда и искреннего веселья. — Карлос? Серьёзно? Представляешь себе такое? — он снова смеётся, находя всю эту ситуацию всё более и более безумной. Оскар добродушно смеётся в ответ, убирая со лба ещё не уложенные волосы. — Ну да, кому вообще охота трахаться с напарником, верно? — Оскар звучит так, будто у него слегка сбилось дыхание, на чём Ландо всё ещё старается не зацикливаться. Каков храбрец. А затем эти слова бьют его прямо в грудь на полной скорости. Может быть, они — этот коллективный разум фанатов и самого Ландо — всё-таки ошибались. Снова ауч. — Эм. Полнейший бред, честно говоря. Ландо, одним словом, уходит в крутое пике. Потому что при всей своей панике на этих выходных он ни разу не задал себе вопрос прямо: хочет ли он трахнуть напарника? Что важнее — хочет ли он трахнуть Оскара? В такой формулировке это звучит ещё более неправдоподобно. И что ещё важнее: Оскар, скорее всего, не хочет… с ним…? Упс. Пора идти. Гонка, все дела.***
В клубе оглушительно громко. И его не пускают за диджейский пульт, что вообще отдельная проблема. (Стоит тебе в девятнадцать лет разок-другой переборщить с песней Blue (Da Ba Dee) — и всё, тебе внезапно закрыт доступ ко всем пультам Сингапура? Да и плевать). В клубе, сука, оглушительно, но Ландо уже слишком пьян, чтобы это его волновало. Как только они вошли, его тут же затянуло в толпу вместе с Карлосом и его новой пассией, и он мгновенно оказался в кольце прыгающих тел и расплёскивающейся выпивки. Плюс подиума в том, что его рука весь вечер не была пуста, минус — в том, что его рука весь вечер не была пуста. Комната плывёт, и он цепляется за Карлоса всеми правдами и неправдами, пока они победно ликуют на танцполе. Диджей, должно быть, снова объявил об их присутствии, а может, это просто в хлам пьяные фанаты визжат без всякой причины. Ландо даже собственного языка не чувствует, когда подпевает — абсолютно невнятно, вцепившись в дорогую ткань рубашки Карлоса. — Столько времени прошло, cabrón! Ты и я, я и ты! Подиум Карландо! — Ландо с трудом улавливает суть, пока Карлос сбивчиво изливает душу, они оба вскидывают бокалы под восторженный рёв танцпола. — Карландо! Карландо! Карландо! — кажется, будто весь зал скандирует вместе с ними, а здание превращается в живое существо, подпевающее им в такт. Свет пульсирует в ритме кричалки (ну или просто в ритме музыки, время ускользает от пьяных). Всё это невыносимо дезориентирует, разбрасывая его взгляд в миллионе разных направлений, пока он не натыкается на туалет. Передышка. То, что нужно. Он всё ещё бормочет эту кричалку себе под нос, спотыкаясь на пути к туалету — без поддержки Карлоса его штормит куда сильнее. Непослушными руками он толкает ближайшую дверь, которая, как ему кажется, открывается сама собой, и в этот момент слышит его. — Ошибся дверью, — это Оскар. Ландо едва не теряет равновесие, когда разворачивается: мир внезапно превращается в калейдоскоп неоновых красок, а пол перестаёт быть таким ровным, каким он его помнил. Он уже почти валится спиной на дверь женского туалета, рискуя выбить её и приземлиться прямо на задницу там, где ему быть не положено, когда Оскар хватает его за оба плеча. Его ладони тёплые. Это всё, что Ландо способен чувствовать. Странно сухие ладони Оскара на его странно вспотевших плечах. — Стоишь? — Оскар заглядывает ему прямо в глаза. Его уложенная челка опала от клубной жары и теперь свисает на лоб, едва не цепляясь за ресницы. Разве Ландо раньше когда-нибудь разглядывал его ресницы? Ему хочется пересчитать их, одну за другой, поочередно, пока он не забудет все остальные цифры. — Ты со мной, приятель? — снова спрашивает Оскар, наклоняясь ещё ниже, чтобы поймать взгляд Ландо. Тот заворожённо замирает и не может ответить даже привычную колкость. Он просто хихикает. Тихий, ломаный смешок, прерванный пьяной икотой. Оскар так хорош с этого ракурса, когда его лицо совсем рядом с носом Ландо. Ландо почти приходится скашивать глаза к переносице, чтобы чётко его видеть. Чтобы пересчитать его ресницы. Пересчитать его крошечные веснушки и родинки. — Пересчитать мои… ресницы? — Ты… ты не дооолжен был этого слышать, Оск, — выплёскивает Ландо, пошатываясь в такт своим заплетающимся словам. Он слишком пьян, чтобы до глубины души прочувствовать жгучий стыд, как следовало бы, и намного сильнее пьян, чем нужно, чтобы вовремя закрыть рот. — Твои глаза… они как дерево. Красивые. Кольчатые. Много колец. Тыыыы… — он отвлекается на долготу этого слога и умолкает, заходясь в приступе хихиканья, пока Оскар в недоумении хмурит брови. Оскар вздыхает, понурив голову, но продолжает крепко держать Ландо за плечи. Ландо замечает, какими огромными кажутся его ладони: они будто полностью накрывают его ключицы и лопатки. Они совсем не похожи на руки Карлоса, который весь уикенд похлопывал его по плечу. От рук Карлоса у него не возникало чувства, будто он больше никогда в жизни не хочет сдвинуться с места. — …отель? — Ландо, возможно, пропустил остальную часть фразы, но он надеется, что уловил самую суть. — Оскаааа, — скулит Ландо (он будет отрицать этот факт), пытаясь ударить Оскара по груди, но безуспешно, — Хочешь отвезти меня в отель? — он поднимает глаза из-под ресниц и видит, что Оскар пребывает в состоянии… чего-то особенного. Его и трезвым-то трудно разгадать, а уж в таком виде — и подавно. — Мы живём в одном отеле, Ландо. — Я не об этом спрашивал! Оскар в энный раз за этот вечер просто вздыхает. — Я скажу Карлосу, что мы уходим. Просто… стой здесь. — Покааааа! — пропевает Ландо, когда Оскар отпускает его плечи, решительно прислонив к — на редкость устойчивой — стене, и исчезает в толпе, которая всё ещё продолжает неистово танцевать.***
Завтра он ничего этого не вспомнит — он чувствует это по тому, как вращается тротуар под ногами, пока они стоят у входа в клуб. А это значит, что и Оскар завтра тоже ничего не вспомнит. Раз уж он в клубе, значит, он тоже пил. А значит, тротуар вращается и для него, и его мозг тоже отключился. Идеально. — А ты знал, — начинает он, и слова в его рту, похоже, перемешиваются в случайном порядке. Оскар, прислонившись к стене здания, смотрит на него, приподняв бровь, — что мы с тобой Ландоскары? — Вот как? — трезвый Ландо заметил бы, что Оскар говорит с ним как с ребёнком, играющим в чаепитие: с некоторой неуверенностью, но бесспорным обожанием. — И где же ты это услышал? От Бакстона? — Ты должен пообещать, что никому не скажешь, — голос Ландо падает до заговорщического шёпота. Кажется, на мгновение он вообще забывает, с кем именно разговаривает. Оскар потакает ему, как он часто это делает, и наклоняется ещё ближе. — У меня веееесь тикток в этом. В Ландоскарах. Твинкларен. Наступает тяжёлая пауза. Ландо изо всех сил пытается сдержать поток икоты, а Оскар смотрит на него сверху вниз взглядом, который Ландо не в силах разгадать. — Хм, — Оскар произносит это так… Ландо и сам не уверен, на что это похоже. Просто в стиле Оскара. Он выдаёт это своё фирменное «хм», а затем продолжает. — И кто же лучше: Карландо или Ландоскары? Ландо фыркает, как будто ответ очевиден. — Ландоскары, конечно. Дураку понятно. — И почему же? — Потому что моёёё имя на пееервом месте. Дубль Ландо и Оскара! — в порыве энтузиазма он едва не заваливается набок, но успевает опереться о бок Оскара. — Ясно с тобой. Трезвый Ландо заметил бы, что это странная реакция: голос Оскара немного напрягается, а улыбка совсем не такая, как те, что он видел в тиктоке. Но пьяный Ландо слишком занят — он вовсю хихикает над тем, как Оскар (тот самый Оскар, который вечно не в сети) всерьёз сравнивает Карландо и Ландоскаров. Это хорошая ночь. Он хочет поцеловать Оскара — это осознание прошибает его, пока он смотрит на него снизу вверх, полуприжавшись к его плечу. По переносице и под глазами Оскара разливается румянец — он всегда появляется, когда тот смеётся над какой-нибудь шуткой Ландо. И Ландо хочет его поцеловать. Определённо. — Ну что ж. Давай, эм… Давай возвращаться, ладно? — Ага, — Ландо практически уверен, что не произнёс ту последнюю фразу вслух. Но завтра ни один из них всё равно об этом не вспомнит.***
— Я не останусь в твоём номере, приятель, — произносит Оскар с усталой категоричностью, разжимая пальцы Ландо на своём предплечье и направляя его к кровати. — Но Оскар, — канючит Ландо (о чём он, опять же, позже будет открещиваться), валясь на кровать прямо в обуви. — Я… подиум. Я взял подиум. Ты должен делать то, что говорит подиум, — язык заплетается, и он почти уверен, что они уже вылетают вразнобой, но он не может сосредоточиться ни на чём, кроме Оскара. Внезапно он осознаёт с абсолютной ясностью: это его единственный шанс на то, чтобы всё наконец-то случилось. Потому что в худшем случае он этого не вспомнит. И Оскар не вспомнит. Это останется лишь случайным эпизодом, свидетелем которого станут лишь стены этого номера, всё останется здесь в тот самый момент, как они сядут на самолёт до Японии. — Я буду прямо по коридору, можешь даже позвонить, если я понадоблюсь, — это звучит так, будто он пытается откупиться, что Ландо расценивает как идеальный повод. — Или ты можешь быть… не по коридору. Будь здесь, посмотри на эту кровать, Оскар! — он пытается состряпать соблазнительный взгляд, приподнявшись на одном локте и хлопая ресницами. Он не уверен, что это сработает на мужчине, но… С женщинами, которых он уводил к себе раньше, это всегда прокатывало. — Знаю, я видел. У нас одинаковые кровати, — но Оскар делает шаг вперёд, пока это говорит, и у Ландо хватает остатков соображалки это заметить. — Хочешь, чтобы у нас была одна на двоих? — Ты же разрыдаешься, если я скажу «нет», верно? — Ландо и близко не собирался плакать, но он за версту чует мужчину, который готов сдаться. В конце концов, в этом и заключался весь его уикенд. — Абсолютно верно, — он серьёзно кивает, снова плюхаясь на кровать и лениво потягиваясь. Алкоголь наконец-то начал нагонять сонливость, и постель начинает качаться, словно на удивление умиротворяющий океан (который станет куда менее приятным, как только его начнёт подташнивать). — Нельзя этого допустить, полагаю, — у него хватает благоразумия хотя бы снять ботинки. Он наклоняется, чтобы стянуть их и с Ландо — в ответ тот лишь полусонно и обмякше шевелится. — Я буду… я хочу быть маленькой ложкой, — бормочет Ландо, уже уткнувшись лицом в подушку и стремительно отключаясь, пока Оскар пытается натянуть одеяло на них обоих, — Пиастри-глаза-сердечки, — он хихикает над прозвищем, и на его щеках проступает румянец, когда до затуманенного мозга наконец доходит суть происходящего. — Как скажет подиум. Они спят прямо в одежде, но Ландо практически уверен, что всю ночь чувствует дыхание Оскара на затылке. Кроткие выдохи, едва ощутимо касающиеся кожи, словно обещание поцелуя. Его рука, небрежно перекинутая через талию Ландо, облегает тело как детское одеяло — будто она была там всегда. Или что-то в этом роде. Да, он определённо хочет трахнуть своего напарника.
