Япония 2023
16 марта 2026 г., 22:50
О Господи.
Твою же мать.
Ландо, в своём пьяном, вызванном подиумом комплексе Бога, совершил ужасную ошибку. Ошибку, чья рука всё ещё покоилась на его талии, а пальцы опасно заигрывали с краем его футболки. Комната идёт кругом. Мозгу будто слишком тесно в черепе — он мучительно давит на стенки, угрожая вытечь прямо через уши.
С похмельем он как-нибудь справится.
Оскар, мать его, Пиастри, прилипший к его спине? В его постели? Он ума не приложит, как это вышло.
— Мм? — вдоль верхней части спины Ландо проходит глубокая вибрация, прошивая всё тело до кончиков пальцев, словно разряд молнии. О Боже. Пожалуйста, не говорите, что голос Оскара спросонья…
— Проснулся?
…низкий и хриплый. Он вонзается прямо в мозг Ландо, точно нож, делая его совершенно беспомощным.
— Мм, да. Доброе утро, — бормочет он в ответ, мечтая спрятать голову под подушку.
Чувствует он себя просто паршиво. Во рту кислятина. Полный отстой.
— Доброе утро, — повторяет Оскар, убирая руку с живота Ландо и перекатываясь на спину. Он лениво потягивается, издав звук, который вовсе не отзывается прямиком в ширинке Ландо, конечно нет. — Как себя чувствуешь? Кажется, ночь выдалась бурной.
— Бурной только для меня? — возмущённо переспрашивает Ландо, собирая все силы, чтобы сесть и опереться на изголовье. Оскар следует его примеру и неспешно устраивается в ногах кровати. Скрестив ноги, он прячет ладони в рукава толстовки, которую взял чёрт знает где.
Его волосы торчат во все мыслимые стороны — от той идеальной укладки, с которой он якобы просыпается каждое утро, не осталось и следа. Ландо хочется съязвить по этому поводу, подразнить его, лишь бы скрыть, каким очаровательным он его находит, но Оскар начинает говорить первым.
— Так, ты хочешь поговорить о прошл…
О, абсолютно точно нет. Ландо накрывает лицо подушкой, издавая страдальческий стон.
— Господи, Оск, потише. Я тут, блять, умираю, чувак.
Оскар сочувственно кивает и понижает голос до мягкого шёпота:
— Значит, вчера веч…
— Вот настолько тише, — командует Ландо, вслепую показывая пальцами щепотку: указательный и большой почти соприкасаются.
— Эм. Ладно, — голос Оскара теперь едва слышен, это тишайший шепот, сопровождаемый недоуменно поднятой бровью. — Я хотел поговорить о…
— Чшш… — выдыхает Ландо, и звук выходит глухим.
Оскар, явно не находя слов, тупо смотрит на Ландо. Точнее, на его подушку. На мгновение в комнате воцаряется полная тишина — замирает даже привычный гул внешнего мира.
Ландо: 1, Оскар: 0.
— Идеально. Славно поболтали, — Ландо швыряет подушку на место и осторожно встаёт, глубоко вздохнув. — Я в душ, ладно?
Его взгляд задерживается на Оскаре лишь на секунду дольше положенного: он жадно впитывает то, каким глупо-мягким тот выглядит в своей толстовке, с красными отпечатками от подушки на щеке.
Разве у Ландо вообще было время представить его таким — помятым в его собственной постели?
Прежде чем Оскар успевает открыть рот, чтобы — тихо — возразить, Ландо протягивает руку и гладит его по голове. Раз. И два. Как хорошего мальчика. (Волосы, всклокоченные после сна, оказываются именно такими мягкими, как Ландо и ожидал. Ему хочется вцепиться зубами в подушку и орать).
И на этом он уходит — настолько уверенно, насколько вообще способен человек в состоянии лёгкого опьянения. Он шагает в ванную и тут же включает душ.
Ему хочется биться головой об эту грёбаную стену до тех пор, пока он вообще не забудет, что такая страна, как Сингапур, существует на карте.
Потому что, блять, что это вообще сейчас было?
***
Оскар уже ушёл к тому времени, как Ландо выходит из ванной — скорее всего, собираться в дорогу перед их рейсом в Японию, который назначен на вечер. Стоя в одном лишь полотенце и пытаясь отыскать в себе решимость одеться и хоть немного прийти в чувство, Ландо переводит взгляд на кровать. Простыни в полном беспорядке, наполовину сбились в ногах — там, где всего несколько мгновений назад сидел Оскар. Сверля Ландо взглядом. После того как провёл всю ночь, крепко обнимая его. Его подташнивает, но теперь уже по совершенно иным причинам. Какого хрена Оскар вообще согласился лечь к нему в постель? Разве не он сам говорил, что трахаться с напарником — паршивая идея? И что тогда, получается, прошлый вечер был просто… типа платоническими обнимашками? Совершенно логично, совершенно по-гетеросексуальному. И вообще, что, пожалуй, ещё важнее: какого хрена он разболтал Оскару про тикток? Твинкларен? Оскар хоть знает, кто такой твинк? Он обрывает эту цепочку мыслей тяжким вздохом, втайне надеясь, что те расплывчатые воспоминания у входа в клуб были просто… галлюцинацией или типа того. Он замечает свой телефон на прикроватной тумбочке и берёт его, готовый просмотреть привычную порцию поздравительных сообщений, как вдруг замирает. Оскар 🥐: Нам нужно будет как-нибудь обсудить вчерашнее Текстом достаточно тихо для тебя? — Твою же мать, — стонет Ландо, падая лицом в кровать и глубоко дыша, чтобы сдержать приступы тошноты. Неужели уже и пофанатеть по-пьяни от собственного напарника спокойно нельзя?***
Он вовсе не избегает Оскара. Нет, ведь так поступил бы только трус, а Ландо Норрис — человек, который, как известно, живёт на грани, — не трус. (Хотя, справедливости ради, он в глубоком отрицании). Бросить невзначай сотруднику McLaren, что ему вдруг до смерти захотелось место у окна (хотя он их терпеть не может), — это на самом деле просто момент духовного роста. Личностное развитие. Он экспериментирует. И уж точно не избегает Оскара, который неизбежно всегда занимает соседнее кресло у прохода. Нет, Ландо вовсе не избегает Оскара, делая всё это. А вот что он действительно делает, так это сидит у выхода на посадку, натянув капюшон, вставив наушники и уткнувшись в телефон. С открытым тиктоком. Гёрлиз — как он узнал, так называют себя эти тиктоковские эдиторы — уже просто захлёбываются от восторга в предвкушении Сузуки. Ну, или Себзуки, если точнее. Вся его лента, каждый тикток, связанный с Ф1 — это Себастьян Феттель. Если быть точнее, вся лента забита Себастьяном и его безумными празднованиями побед. Ландо и так с ними прекрасно знаком — он вырос, боготворя Себастьяна и всё его поколение классических гонщиков. (Они уже достаточно старые, чтобы называться винтажными? Ландо не уверен, но думает, что Льюис лишь разочарованно вздохнул бы, спроси он об этом). Если быть совсем точным, тикток проявляет какой-то нездоровый интерес именно к Себастьяну и Льюису. К их празднованиям. К их послегоночным интервью. Их долгие взгляды? А вот это для него новость. Ландо удивлённо приподнимает бровь. «Сьюисы?» — Ландо кривится, читая теги. — «Звучит как-то слишком похоже на sewage, не?» Оскар 🥐: Я вижу, как ты меня игнорируешь. Ландо — ну очень незаметно — чуть не выпрыгивает из собственной шкуры. Пытаясь сохранить хоть каплю достоинства, он предельно неспешно поворачивает голову и утыкается взглядом в Оскара, который смотрит прямо на него. Потрясающая конспирация. Ландо тут же резко отворачивается обратно к телефону.Ландо:
нет, не игнорирую
Оскар 🥐: да, игнорируешьЛандо:
нет
Оскар 🥐: Боже, тебе что, реально 12 лет???Ландо:
нет
Ландо улыбается про себя, услышав, как Оскар недовольно фыркает через несколько кресел от него — это максимум, которого Ландо когда-либо удавалось добиться, чтобы довести того до видимого раздражения. Вывести Оскара из его привычного равновесия — всегда было для него своего рода игрой. Хотя сейчас это приносит чуть меньше удовольствия, когда Оскар, чёрт возьми, абсолютно прав. Ну и что с того, что Ландо его избегает! Боже упаси хоть что-то сделать в наши дни. И что ему вообще сказать Оскару? «Слушай, чел, прости, что я по пьяни случайно развёл тебя на обнимашки прошлой ночью? Ничего гейского, больше не повторится»? Звучит не особо убедительно. Плюс ко всему, Ландо не лжец — он ни капли не жалеет о прошлой ночи! Это было чудесно! Он бы с радостью это повторил! И от этой мысли у него просто живот крутит! И уж он точно, блять, не собирается выкладывать Оскару всю правду, когда можно просто… ну, этого не делать. К чёрту радикальное принятие, Ландо переходит к радикальному игнорированию. Он старательно не смотрит на Оскара во время посадки, а тот, как порядочный человек, держится ровно на таком расстоянии, чтобы Ландо было комфортно. Джентльмен. (Настоящий золотистый ретривер). Однако это не особо помогает ему почувствовать себя лучше, осознаёт он, устраиваясь в кресле, которое на самом деле ему нафиг не сдалось. И дело не только в том, что это место у окна.***
Бар, в котором они сидят, очень приятный: какое-то уютное местечко в подворотне ещё одной подворотни, спрятанное за залитой неоном улицей. Народу не слишком много, и воздух едва заметно вибрирует от негромкого гула голосов. При всей любви Ландо к клубам с их бешеной энергетикой и музыкой, вышибающей все мысли, в тихих японских барах всегда есть что-то притягательное. Здесь он почти чувствует себя нормальным — особенно учитывая, что здесь его редко узнают. Его телефон вибрирует, и он быстро проверяет его, пока Макс пытается заказать ещё по одной. Оскар 🥐: [вложение.jpg] О нет 🙁 Как же я буду наслаждаться суши, если некому будет на них жаловаться? Ландо с трудом подавляет желание закатить глаза, раздираемый целым вихрем чувств, пока он перечитывает, перечитывает и снова перечитывает это безупречно вежливое сообщение Оскара. Значит, они теперь будут просто общаться как ни в чём не бывало — как друзья? Неужели Оскар сдался и больше не пытается заставить Ландо — о Боже! — поговорить о своих чувствах? Ну что ж, в эту игру можно играть вдвоём.Ландо:
представь, каково это — совсем не иметь вкуса
не про меня, конечно, но ладно
Видите? Сработал на отлично. Само изящество, сама гетеросексуальность. Он кладёт телефон экраном вниз на барную стойку и переводит взгляд на Макса. Тот держит в руке неоново-голубой коктейль (Кюрасао, серьёзно? Они что, подростки?) и сверлит Ландо тем самым взглядом. Тем, от которого кажется, будто тебя только что застукали за порчей его стримерского оборудования. Очень специфическое чувство, но исторически достоверное. — И кто это тогда? — спрашивает он, отпивая из стакана и стараясь сохранить непринуждённый взгляд. — Ты что, моя мамочка? — Ландо пытается отшутиться, сам не понимая, что именно скрывает. Это всего лишь переписка между напарниками, старая шутка, о которой знает весь падок. «Ландо против суши» — история древняя, как девяностые. — Ты моя мамочка? — передразнивает Макс, вскидывая бровь, когда замечает, как Ландо косится на телефон. Пришло сообщение, — Ну и дёрганый же ты, — он говорит это как бы между прочим, но Ландо слишком хорошо знает этот тон. — Это просто… работа. — Так ты теперь называешь своего напарника? Работа? — Макс улыбается, не выпуская изо рта дурацкую трубочку, вылитый посредственный хищник, загнавший в угол ещё более посредственную добычу. Ландо так и не научился переигрывать Макса — возможно, стоило бы для начала совладать с мимикой. Ну, или просто держать рот на замке. Впрочем, неважно. — Напарники, коллеги, работа — какая разница, — бормочет он, когда телефон вибрирует снова. Ландо чувствует, как шея заливается краской, пока взгляд Макса мечется между ним и экраном. С какого вообще перепугу он чувствует себя виноватым? Ему нечего скрывать! Уж тем более от Макса, который знает о нём практически всё. Телефон вибрирует снова. Ну… Он же сказал практически всё, верно? — И о чём же это работа так разболталась, мм? — Ты же знаешь Оскара. Наверное, только-только научился сообщения писать. Вот и радуется, наверное, — голос Ландо к концу фразы немного затихает, а слова сливаются в кашу, пока краска всё сильнее заливает его лицо. Макс продолжает смотреть на него с той самой всезнающей ухмылочкой, которой одаривал его почти всю жизнь. Будто он насквозь видит, что Ландо что-то скрывает. Что, во-первых, просто грубо. Опять же — дайте человеку спокойно пережить кризис, ладно? Во-вторых, он вообще-то ничего не скрывает. Потому что что там скрывать об Оскаре? У них даже ничего не было, ээ… Ну, они касались друг друга. Но они не целовались! Ландо хватает телефон, надеясь вообще сбежать от этого разговора. Оскар 🥐: Мне говорили, что у меня неплохой вкус, так что спасибо В смысле Я ведь мог оказаться в AlpineЛандо:
аргумент принят
избавил себя от того, чтобы быть напарником с этими…
лягушатниками
— Наш крошка Оск заставил тебя хихикать? — поддразнивает Макс, ставя пустой стакан на барную стойку и доставая телефон и кошелёк. — Ты же знаешь, я не хихикаю… — начинает Ландо, драматично вскидывая палец в защиту своей чести, но Макс его обрывает. При этом у него даже наглости не хватает взглянуть на Ландо — он слишком занят тем, что строчит ответ. — Ой, да брось ты. У меня тут идея появилась, пошли.***
Они сидят бок о бок в почти пустом поезде, Ландо понятия не имеет, куда они едут, когда Макс наконец произносит это. — Так значит, тебе нравится Оскар, да? — Не то чтобы я хочу с ним переспать! — выпаливает Ландо прежде, чем успевает осознать, о чём на самом деле спросил Макс. Он резко поворачивает голову в его сторону, глядя на него широко распахнутыми глазами, в которых тут же читается раскаяние. — Погоди, не… — Ну, об этом я точно не спрашивал, — «ехидная» — именно так мама Ландо назвала бы сейчас улыбку Макса. Ландо понимает: он влип. — Но это… интересно. Не хочешь развить мысль? — Я же сказал, что я не… — Ну конечно, нет, приятель. Конееечно, нет, — его улыбка становится ещё шире, пока Ландо изо всех сил пытается выдавить из себя хоть какой-то вменяемый ответ. — Очевидно, что нет! Я бы никогда… он не… мы не… С напарником? Макс, да брось ты, нет, — он запинается. Он, чёрт возьми, мямлит, пытаясь защитить свою с недавних пор несуществующую гетеросексуальность перед лучшим другом. И он явно проигрывает. — Ну, ты почти меня убедил, я считаю, — Макс снисходительно похлопывает его по бедру, после чего отворачивается к окну. Попался. Он закрывает рот, признавая поражение. А затем всерьёз задумывается, не броситься ли ему под поезд ещё до конца вечера. Кому нужна эта последняя гонка в Сузуке? Кому нужно смотреть в глаза Себастьяну после сотен просмотренных тиктоков о них с Льюисом? Уж точно не ему. «Пиздец», — сокрушается Ландо, закрывая глаза и прислоняясь затылком к стенке вагона. Бессмысленно спорить с Максом, когда тот уверен в своей правоте. И когда он, ну… действительно прав.***
Караоке. Грандиозной и блестящей идеей Макса было караоке. В Токио. Невероятная оригинальность. Но сейчас Ландо ухватится за любой повод, лишь бы не разговаривать с Максом, так что, возможно, это даже к лучшему. К тому же Макс умудрился отыскать место — бесяче роскошное и в достаточной степени уединённое, так что пока язвить в его адрес особо не за что. Ландо уже собирается сказать об этом, толкая дверь, но слова застревают в горле. — Господи Иисусе! — восклицает Ландо, прижимая руку к сердцу. — Предупреждать же надо, а? Оскар-мать-его-глаза-сердечки-Пиастри собственной персоной — сидит себе там, и вид у него донельзя довольный. То есть он просто сдержанно улыбается, глядя на драматичную реакцию Ландо. Ландо невольно окидывает его взглядом: простая футболка, чёрные джинсы и то, как он расслабленно развалился в кресле, слегка раздвинув ноги. Он хочет его видеть. Он хочет, чтобы Оскар спрятал его как можно дальше от Макса. Он хочет снова погладить его по голове. Его тошнит. Прямо сейчас. Ноги так и подкашиваются от того, в сколько разных сторон они хотят сорваться одновременно. Бёдра Оскара. Это, э-э… Это слишком много для одного человека. Слишком много, чтобы вот так сразу переварить. — Макс тебе не сказал? — Оскар вскидывает бровь, глядя на человека, маячащего за спиной Ландо. Тот уже теряет терпение от того, как Ландо застыл с разинутым ртом. Макс толкает его в плечо, проходит вглубь комнаты и усаживается. — Подумал, нам не помешает немного сплотить коллектив, а? — Макс говорит это с усмешкой — такой, что со стороны может показаться вполне невинной для непосвящённых. Вроде Оскара. Но Ландо-то знает. Сволочь. — Зашибись, — голос Ландо ни капельки не дрожит, когда он произносит это, переступая порог комнаты. Ландо точно с этим справится, без сомнений. Он повторяет это себе под нос, усаживаясь и намеренно оставляя Макса между собой и Оскаром в качестве барьера. Если ему сейчас что-то и не нужно, так это чтобы бёдра Оскара прижимались к его собственным. — Думаю, ты в этом деле всех порвёшь, приятель, — Оскар улыбается ему, и голос его звучит слишком уж монотонно, учитывая то, как он забавно морщит нос. — Ну, я эксперт во всём, так что… Слабостей у меня нет, — бросает он, пожимая плечами и убеждая себя, что справится с этим: будет вести себя нормально с Максом и Оскаром. Просто пара приятелей. Один из которых знает, что второй хочет трахнуть первого. Максимально расслабленная обстановка.***
Макс свалил отлить как минимум десять минут назад. — Я просто, ээ… напишу ему, — это звучит скорее как вопрос, но Ландо предпочитает этого не замечать. У него всё отлично, и никакая критика сейчас не принимается. Макс же, напротив, заслуживает тонны критики. Какого хрена он вообще творит, бросая его в одной комнате с Пиастри?Ландо:
ты где, мать твою?
надеюсь, ты провалился в унитаз
Засранец #1: 😘Ландо:
серьёзно, вернись сюда
макс, клянусь богом
Засранец #1: 😘😘Ландо:
М А К С
Засранец #1: 😘😘😘 Ландо с досадой заталкивает телефон обратно в карман и поднимает взгляд на Оскара. А тот уже смотрит на него. Ласково. Он смотрит на него так ласково. Словно он — живое воплощение тихого, глубокого вздоха. — Так, ээ… Похоже, Макс нас кинул, — выдаёт Ландо совершенно не к месту, не понимая, каким тоном можно адекватно выразить мысль: «Я не готов с тобой разговаривать, а уж тем более быть запертым в этой крошечной каморке без окон и с интимным освещением». — Ага, я так и понял, — Оскар протягивает микрофон Ландо. — Хочешь спеть? — Ты слишком мелкий, чтобы помнить Ханну Монтану? — спрашивает Ландо, хватая микрофон и стараясь при этом не коснуться его пальцев. Они заперты в одной комнате, но, может, ему всё же удастся избежать… чего бы то ни было. Всего этого. — Я тебе что, ребёнок? — Отлично. Ландо, как человек со вкусом, знает все слова до единого. Он поёт их с гордостью — именно так, как завещала мисс Монтана, — и при этом старательно избегает любого зрительного контакта с Оскаром. Но он кожей чувствует на себе взгляд Оскара. Набравшись смелости, Ландо бросает ответный взор: Оскар смотрит на него, слегка склонив голову набок, будто изучает его целиком. Изнутри и снаружи. Словно Ландо — произведение искусства, которое напоминает ему о чём-то… заветном. О чём-то хорошем. Ландо снова тошнит. Вместо этого он швыряет в него микрофоном. Оскар ловит его, в самый последний момент. Реакция — пожалуй, единственное в нём, что сейчас выдаёт гонщика. — Выпусти свою внутреннюю Майли, приятель, — улыбается Ландо, не в силах сдержать нервный смешок, пока Оскар осторожно подносит микрофон к губам. Он смотрит прямо на Ландо, полностью игнорируя экран. Смотрит так, будто Ландо исчезнет, стоит ему отвести взгляд. Что, знаете ли… не совсем безосновательно. Потому что Макс сбежал, это же очевидно. А вовсе не потому, что сбегает Ландо. Он вообще в своей жизни ни от чего и никогда не бегал. Ни разу. — It’s the climb, — поёт Оскар, ну, или типа того. — Вот это другое дело! — выкрикивает Ландо, весело смеясь и подхватывая второй микрофон. — Дуэт напарников? — Раз уж ты настаиваешь, — соглашается Оскар с кивком, посмеиваясь, пока Ландо ставит в очередь классику Pussycat Dolls. В конце концов, он человек безупречного вкуса. Если не считать тот жаркий спор из-за запрета его диджей-сетов в Сингапуре. — Льюис терпеть не может, когда я так делаю. — Думаю, у него на то есть веские основания. Они всё равно подпевают вместе, по-прежнему сидя по разные стороны тесного пространства, но, возможно, уже не так скованно. Ландо почти забывает, что вообще-то должен его избегать. Почти. Он окончательно вспоминает об этом, когда песня затихает и он переводит взгляд на Оскара, замечая выступивший от старания румянец на его щеках и переносице. Замечает, как тот кривовато улыбается, допевая последние строки. Замечает, как его пальцы изящно обхватывают микрофон — так бережно, будто он может сломаться в его руках. Он вспоминает, что не испытывает товарищеских чувств к Оскару. Ну, знаете, к своему товарищу по команде. Всё это воскрешает в памяти прикосновения рук Оскара к его плечам той ночью в Сингапуре — крепкие, но в то же время такие, будто он считал Ландо невероятно хрупким. С последней нотой он тяжело сглатывает, Оскар поворачивается к нему, и его глаза сияют. В них горит тот же электрический блеск, что и после гонки, разве что без признаков теплового удара. Неужели… неужели Ландо и правда способен зажечь такой свет в его взгляде? Он вспоминает те дурацкие нарезки в тиктоке: как Себастьян смотрит на Льюиса на подиуме или как Льюис улыбается ему перед тем, как рассмеяться, вспоминая чаек в том интервью. Ну не может же это быть то же самое? — Хочешь сделать перерыв? — спрашивает Оскар, едва заметно нахмурившись и замечая дезориентированный взгляд Ландо. Ландо понятия не имеет, что сказать. Ему кажется, что он не может дышать, будто они одновременно и слишком близко, и слишком далеко друг от друга. — Знаешь, что у Льюиса и Себастьяна прозвище даже хуже нашего? Сьюисы, — выпаливает Ландо прежде, чем мозг успевает прийти в себя. Эту тактику он уже пробовал сегодня, и она его уже однажды подвела, но… Вдруг в этот раз всё будет иначе? Оскар бросает на него тот самый невозмутимый взгляд, за которым обычно прячет свою настоящую реакцию. Окей, значит, в этот раз ничего не изменилось. Потрясающе. — Значит, рейтинг: Карландо, Сьюисы, а потом Ландоскары? — невозмутимо спрашивает он, потакая Ландо, как и всегда. Он слегка морщит нос от отвращения и продолжает: — Смахивает на sewage, не находишь? — Вот и я о том же! — Ландо едва не подпрыгивает, напряжение в теле спадает, сменяясь облегчением от того, что Оскар решил подыграть. — Хотя гёрлиз от них в восторге. О Господи… — Ты так часто сидишь в тиктоке, что уже завел там друзей? Гёрлиз? — Оскар выглядит так, будто вот-вот рассмеётся, уголок его губ дёргается, намекая на готовую сорваться улыбку. — Алгоритм, должно быть, в курсе, что я в Японии, — он пожал плечами, стараясь выглядеть как можно непринуждённее. — Ну, знаешь, Себзука и всё такое. — У Феттеля есть пейринг с… целой страной? — теперь Оскар хмурится уже по-настоящему. — Боже мой, да никто не хочет, чтобы он трахнул Японию, чувак! — Ландо хохочет, и его неловкость на время отступает, вытесненная обезоруживающей искренностью на лице Оскара. — Но они хотят, чтобы он… трахнул… Льюиса? — уточняет он, и слово «трахнул» звучит почти комично в его совершенно невозмутимом исполнении. Комично, конечно, но это мгновенно возвращает прежнее напряжение. Искренний смех Ландо переходит в почти истерическое хихиканье. — Да с чего ты вообще это взял? — Разве не ты сам это начал? — в его голосе нет и тени обвинения, но Ландо чувствует его именно так — чертовски отчётливо. — Ну так это ты спросил! — огрызается Ландо, уже второй раз за вечер швыряя свой микрофон в Оскара. Тот снова его ловит, бросая на Ландо взгляд, который так и говорит: «Ну и к чему была эта сцена?». — Ты сам спрашивал, знаю ли я, что такое Ландоскары, помнишь? — произносит он мягко, и его тон разительно отличается от оборонительной манеры Ландо. Ландо хочется ощетиниться, хочется соврать и сказать, что он был слишком пьян и ничего не помнит. Но Ландо не лжец и не трус. И он не собирается проигрывать эту битву какому-то там твинку, коронованному тиктоком. — Ну и что, если и спрашивал? — говорит он с жалкой попыткой выглядеть уверенно. — Мне просто интересно, нет ли у тебя какого-нибудь… ну, понимаешь, — Оскар замолкает, глядя на Ландо так, будто тот и сам может догадаться. Как будто это не Оскар — самая загадочная кирпичная стена, в которую Ландо когда-либо имел удовольствие втрескаться. — Какого-нибудь… скрытого мотива, раз уж ты снова завёл об этом речь. Ландо бросает быстрый взгляд на дверь рядом с собой, внезапно расстроившись, что здесь нет окна, в которое он мог бы сию секунду выброситься. — Ландо, — Оскар заставляет его снова посмотреть на себя, взгляд его кажется каким-то… обеспокоенным? В этом есть что-то, что заставляет сердце Ландо ёкнуть — и это пугающее, почти болезненное чувство. Щёки обжигает знакомый жар под пристальным взглядом Оскара. Тот подаётся вперёд, опираясь предплечьями на бёдра. И Ландо вдруг кажется, будто Оскар может поглотить его целиком, будто он намного больше. Шире в плечах. — Не говори это так, — пытается уклониться Ландо, неловко ёрзая на своём месте. — Как «так»? — уточняет Оскар. — Я так не могу, — его голос звучит тонко, сдавленно отчаянным желанием одновременно рассмеяться, разрыдаться, сбежать и… впиться в губы Оскара. Он не может — не может сидеть так близко к Оскару в этом крошечном пространстве и при этом чувствовать себя нормально. Не может смотреть на то, как у того приподнимаются щёки, когда он смеётся во время пения. — Не можешь что? — повторяет Оскар, облизывая нижнюю губу — слишком явно, чтобы это могло показаться случайным. Его голос становится всё выше, переходя в настоящий надрыв. — Я не знаю! — почти вскрикивает он. Позорище. Он сейчас просто расплавится. Умрёт прямо здесь, он в этом уверен. Оскар издаёт негромкий звук, что-то среднее между вздохом и мычанием. Он пересаживается на самый край, ещё ближе к Ландо, чей взгляд теперь лихорадочно мечется по сторонам, не в силах ни на чём остановиться. — Слушай, что бы ты там ни… о чём бы ты ни думал. Что бы ни чувствовал. Это, эм… Я не против. Это всё, что я хотел сказать, ладно? Ландо просто смотрит на него, пока в его мозгу всё буквально вопит. «Не против»? Что, чёрт возьми, значит это «не против»? Тишина затягивается и, судя по всему, становится невыносимой даже для Оскара-тишина-моё-второе-имя-Пиастри. — «Не против» — это ещё слабо сказано. Пожалуй, даже больше, чем просто не против, — снова начинает Оскар, почти срываясь на сбивчивую болтовню. Он всё так же опирается предплечьями на бёдра, перенося вес с одного плеча на другое. Он вертит в руках микрофон. Тонкий намёк на… тревогу? Интересно. Ландо улыбается, и все мысли о побеге мгновенно улетучиваются. Потому что оу. Всё вдруг встаёт на свои места. Оскар нервничает. Ландо и не думал, что тот на это физически способен. С чего бы это вдруг? Хммм? — А теперь Оскаааа, — протягивает Ландо, откидываясь на спинку сиденья. — Оскар, Оскар, Оскар… Наступает секундная пауза: Оскар словно пытается оценить внезапную перемену атмосферы в комнате. — …Да? — наконец выдавливает он. — Так к чему ты на самом деле клонишь? — Ландо уже вовсю ехидно ухмыляется, наслаждаясь тем, что на этот раз в наступлении именно он. — Разве мы не… разве мы не об одном и том же говорили? — спрашивает он, пребывая в искреннем замешательстве. — Тогда скажи это. — Сказать что? — Просто признай, Пиастри. Я тебе нравлюсь, так ведь? — Боже, как же приятно хоть раз быть сверху. Ландо мог бы оставаться так вечно. Поверх Оскара. То есть… чёрт, подождите. — Я, э… Да? Я думал, мы уже… ну. Я думал, ты и так это знаешь, — заканчивает Оскар довольно неуклюже, наклонив голову и глядя на Ландо растерянными глазами. — Пожалуйста, скажи, что ты и так это знал. — О Боже, я тебе правда-правда нравлюсь? — пищит Ландо, прикрывая рот рукой, чтобы сдержать новый приступ смеха, — Нельзя же вот так просто это говорить, Оск! — он буквально пьян от собственного восторга. Этот эмоциональный вираж бьёт не слабее, чем авария на трассе, но, Боже, как же это чертовски приятно. — Ты же сам спросил! — он звучал бы раздражённо, если бы не улыбался во весь рот, пока это говорил. — Признайся, дело в Ландоскарах или… — фразу Ландо обрывает телефон, внезапно завибрировавший на столе между ними. Входящий вызов от «Засранца #1», не иначе. Ну конечно, это Макс. Кто же ещё. Разговор выходит коротким и приносит именно те новости, которые ему сейчас меньше всего нужны. Господи Боже, у него тут вообще-то в самом разгаре признание напарнику по команде! Ландо со вздохом вешает трубку, раздражённо потирая переносицу. — Макса выставили из бара, и он потерял кошелёк, — в его голосе отчётливо слышится закатывание глаз, когда он переводит взгляд на Оскара с виноватой гримасой. — Не густо, — отзывается Оскар. Он кивает с тем же молчаливым пониманием и поднимается на ноги, следуя примеру Ландо. — Я хочу… — Ландо замолкает, переводя взгляд с Оскара на дверь. Ему не хочется заканчивать всё вот так, даже не обсудив, что будет дальше. Ну, знаете, те самые ключевые вопросы в духе: «Эй, раз уж мы оба друг другу нравимся, то кто мы, чёрт возьми, такие?» И, конечно: «Собираемся ли мы вообще обсуждать того самого слона в комнате размером с болид Формулы-1?». — Я знаю, — он читает его мысли, ну ещё бы. — Поговорим, когда доберёмся до Сузуки, ладно? Иди проследи, чтобы Макса там, не знаю… не арестовали что-ли. — Да, ладно. Мы закончим… это, — он делает неопределённый жест, указывая на них обоих. — Закончим завтра. — Завтра, — соглашается Оскар, придерживая дверь и безмолвно пропуская Ландо вперёд.***
На самом деле на следующий день они так и не встречаются. Потому что в ту самую секунду, когда они выходят из поезда в среду, Ландо вспоминает: Гран-при Японии — это один сплошной грёбаный цирк. Думал ли он, что всё будет проще, раз все переключат внимание на Себа? Да. Забыл ли он, что Сузука даже без Себастьяна — это гигантская ферма по производству пиар-контента? Тоже да. Он просто немного отвлёкся на свои фантазии о Ландоскарах, как выразилась бы молодёжь. Так что судите его, если хотите, — ему не привыкать. Это пиздец отстойно, вот что. И не успевает он опомниться, как наступает медиа-день. Когда он пересекает поросшее травой поле, ведущее ко второму повороту — будущее пристанище пчеловодов от Себастьяна — его внезапно осеняет: последствия его поступков стремительно надвигаются. Кажется, они с Оскаром, ам… совершили тут небольшую ошибку. Видимо, почти насильно заставить напарника типа-как-бы признаться тебе в чувствах прямо перед медиа-днём — не самая блестящая идея? Потрясающее озарение, правда. Прошу, не надо аплодисментов. Если честно, у Ландо уже несколько недель не было ни одной дельной мысли. Ещё кое-что доходит до него, пока он наблюдает, как Себастьян улыбается Льюису — глазами, полными солнца — и притягивает его для объятия, которое длится ровно на секунду дольше, чем следовало бы: Ландо ведь даже не знал о них. То есть, ну, он и сейчас не знает. Он просто предполагает, что Сьюисы — канон, раз уж гёрлиз из тиктока оказались правы насчёт Ландоскаров. Кстати об этом — они что, всевидящие? Как вообще спросить у интернета, откуда они знают, кто тут тайно гей? Но сейчас не об этом. Суть в том, что перед ним стоят четырёхкратный чемпион мира Себастьян Феттель и семикратный чемпион мира Льюис Хэмилтон — они обнимаются как друзья, которые на друзей совсем не похожи. И никто на самом деле не знает правды, какой бы она ни была. Почему? Он знает ответ. Ландо не уверен, у кого из них ставки выше — у него с Оскаром или у тех двоих. Конечно, у них нет титулов, которые можно потерять, но на кону стоят долгие, долгие годы будущей карьеры. Пожалуй, самый-самый главный вопрос в другом: может ли он просить новичка принять решение, которого Льюис и Себастьян, возможно, избегали все эти годы? Не пользуется ли Ландо своим, скажем так, старшинством? И с каких это пор у него вообще появилось старшинство, которым можно пользоваться? — Я сделаю самый лучший бордель для пчёл, — Ландо обрывает свои мысли и легко улыбается, греясь в тёплых лучах взгляда Себастьяна. Их объятия кажутся отчётливо — по сравнению с другими — короткими. — Можно и так это назвать! — смеётся Себастьян, понимая, что поправлять его бесполезно. — Спасибо, что организовал всё это, дружище. Всё это очень… круто, — голос Оскара застаёт его врасплох. Тот подходит и встаёт по другую сторону от Себастьяна, во время разговора глядя прямо на Ландо. Очень незаметно. — Не перетрудись, выражая восторг, Оск, — поддразнивает его Ландо — именно в той манере, в которой он делал это всегда. Оскар бросает на него тот самый косой взгляд, которым он абсолютно всегда одаривает Ландо. Идеально. Всё у них будет нормально. Точно. Просто заебись как нормально. Оскар даже не отвечает ему, снова поворачиваясь к их маленькому… борделю для пчёл. — И что именно мы должны рисовать? — классический Оскар, педант до мозга костей. — Правил нет, правда. Всё это — акт признательности природе, разумеется. Так что думайте о… Любви! Счастье! О том, что это значит для вас двоих, — заканчивает Себастьян своим фирменным заразительным смехом, хватая Ландо и Оскара за плечи и сдвигая их вместе. Если раньше Оскар просто поглядывал на него, то теперь он уставился в упор. Глаза чуть шире обычного, губы приоткрыты — будто Себастьян только что ударил его прямо под дых. Любви? Господи боже, неужели Себастьян, блять, всё знает? Это потому что Оскар на него так смотрит? У него что, есть какое-то секретное отцовское чутьё на случаи, когда один гонщик готов наброситься на другого? Ему удаётся выдавить неловкий смешок, пока Себастьян отпускает их и упархивает дальше — донимать других пленённых гонщиков рассказами про своих пчёл. — Он просто… очень любит пчёл, да? — Оскар неловко откашливается, берёт кисточку и принимается крутить её в пальцах. — Хочешь поговорить о любвииии, Оскар? — он улыбается, стараясь балансировать на грани, о существовании которой до-сингапурский Ландо даже не подозревал. Это всё ещё его обычный стиль издевательств в духе «очень гетеросексуального Ландо Норриса»? Кончики ушей Оскара уже покраснели, а скулы с каждой минутой становятся всё розовее. — У меня тут, эм, есть штамп McLaren, если это считается? Проклятье, это куда более удачный ответ, чем был у самого Ландо.***
Вечер перед квалификацией — и куда большую часть утра в день самой квалификации, чем он готов признать — Ландо посвящает научным изысканиям. Занимается исследованиями, если угодно. В конце концов, как ему ещё оценивать их с Оскаром совершенно нормальное, чисто напарническое поведение без капли… фидбека от аудитории? Если честно, он просто зависает в тиктоке. А что ему ещё делать, если Оскара нет рядом, чтобы поговорить? Думать об этом? О них? Ну уж нет, это не принесло ничего хорошего у пчелиных домиков Себа, и сейчас точно не принесёт. Смотреть ролик, где Оскар мучается, пытаясь аккуратно поставить штамп McLaren на их пчелиный домик? На порядок приятнее. И на него всё ещё не наложили Рианну. Ландо блаженно вздыхает, уткнувшись в подушки, и наблюдает, как Оскар смеётся над какой-то шуткой сммщиков. В лучах дневного солнца он весь словно светится — такой золотистый и тёплый. От этого зрелища в животе у Ландо порхают бабочки, и он едва не дрыгает ногами, извиваясь на кровати от переизбытка чувств. Он замирает, ролик с Оскаром крутится на повторе, обрываясь сразу после того, как тот издаёт короткий застенчивый смешок. Ладно, допустим, Ландо смирился с тем, что хочет трахнуть своего напарника. Он даже смирился с тем, что ему нравится этот напарник. Может, даже очень нравится. Но дрыгать ногами и хихикать в гостиничной постели, как какой-то… как какой-то подросток? Чёртова школьница? Это совершенно не вяжется с его имиджем. Который, между прочим, — крутой и загадочный. Позорище.***
Ландо, как и в медиа-день, прекрасно знает, как вести себя нормально во время квалификации: он не говорит Оскару ничего странного, не отпускает двусмысленных намёков на то, как прекрасны отношения внутри гаража, и уж точно не хватает Оскара за талию, чтобы зацеловать его до беспамятства на глазах у всех репортёров в медиа-зоне. В конце концов, он же профессионал. Он, впрочем… прикасается к Оскару. Совсем чуть-чуть. В его защиту — в его защиту! — у Оскара невероятно, эм… К нему очень хочется прикасаться. У него очень красивый изгиб тела в профиль, можно ему хотя бы это признать? Ландо — профессионал, но, в конце-то концов, он всего лишь человек. Он паркует болид перед табличкой P3, выпрыгивает на асфальт и устремляется прямиком к Оскару. Сердце бешено колотится, пока он смотрит, как тот стоит в кокпите, лицом к толпе, ещё не успев перешагнуть через хало. Он выглядит величественнее, чем в жизни — Ландо будто становится свидетелем того, как Оскар из новичка превращается в настоящего пилота. Это какая-то невидимая черта, и Ландо не уверен, что её пересекают абсолютно все. У него перехватывает дыхание от приторно-сладкой боли в груди, которая отдаётся дрожью даже в зубах. И тогда он делает то, что сделал бы любой нормальный напарник: хлопает его по заднице прежде, чем тот успевает обернуться. — Так держать! — Мы же на людях! — Оскар почти взвизгивает — такого тона Ландо от него точно никогда не слышал. Интересно. Шлем приглушает и — к счастью — скрывает его реакцию от камеры, нацеленной прямо на них. Ландо улыбается ему снизу вверх, наблюдая, как глаза Оскара сначала округляются от шока, а затем прищуриваются в ответной улыбке за визором. Это раздражающе мило — ну просто котёнок. И Оскар прав: они на людях. Он ведёт себя безрассудно. Глупо. Но да и чёрт с ним — разве он не самую малость придурок? Придурок, который влюбииии… фу. Ни за что. Достаточно придурок, чтобы пойти на поводу у гёрлиз из тиктока? Фу, но да. По крайней мере, он честен с собой — думает Ландо, наблюдая, как Оскар снимает шлем и подшлемник, стоя рядом с ним у ограждения. Розовые щёки в отметинах от экипировки, взъерошенные волосы, спадающие на глаза… Ландо осознаёт: Оскар и правда нечто особенное. Нечто неброское, но магнетическое. И раз уж он решил быть честным, Ландо позволяет себе признать: он гордится тем, что Оскар может стать его чем-то особенным. Опять фу. Подташнивает немного от этой влюблённости, правда? Совсем не на пользу имиджу.***
Они оказываются в комнате отдыха раньше Макса (возможно, это единственный раз в сезоне, когда хоть кто-то в чём-то обставит Макса, ну да ладно). Это первый раз за весь уик-энд, когда они вдвоём в одном помещении — наедине. Ну, не то чтобы совсем-совсем наедине. Комната просматривается со всех сторон телекамерами, но всё же. По некоторым меркам — вполне себе тет-а-тет. По крайней мере, между ними сейчас никто не стоит. Оскар смотрит на него с изнурённым благоговением, его губы слегка приоткрыты — точь-в-точь как в тот момент с Себастьяном. Будто разгадка какой-то… тайны скрыта в глазах Ландо. Ни один из них не находит слов: адреналин всё ещё гудит под кожей, напрочь отключая мозг. «Иди сюда», — хочет выдохнуть Ландо, пожирая его глазами: гоночный комбинезон спущен до самых бёдер, а облегающий номекс подчёркивает резкий, точёный изгиб талии. Вместо этого он просто пялится, и тишина между ними становится объективно странной. Он знает: те, кто смотрят трансляцию, всё поймут. Интересно, что из этого выжмут те гёрлиз из тиктока? — Скорость… быстро… отличный заезд был, — неловко выдавливает Оскар, пока Ландо прикидывает, как быстро вырубят камеры, если он шагнёт к нему и впечатается в его губы. Наверняка же кто-то уже делал так раньше, а? Неужели они всерьёз хотят, чтобы он поверил, будто Льюис и Себастьян ни разу… Входит Макс, зачёсывая волосы назад, и мысли Ландо окончательно путаются. А у Макса когда-нибудь было?.. Макс и Шарль — это «Шакс»? Или «Марль»? Он делает мысленную пометку загуглить это позже (то есть никогда больше об этом не вспоминать). — Ландо! — восклицает Макс с улыбкой, до нелепости воодушевлённый для человека, который оказывается в этой комнате чуть ли не каждые выходные, — Рад и тебя здесь видеть, дружище, — он хлопает Оскара по плечу, одним махом переключая атмосферу на что-то менее… наэлектризованное. Может, оно и к лучшему. По меньшей мере, так лучше для сохранения его рабочего места. Хотя, честно говоря, плевать. Мелочи жизни.***
Обычно Ландо сегодня отрывался бы по полной. Убойный уик-энд в одной из крутейших стран календаря? Очевидно же — Ландо стоит пойти в разнос, затусить с Карлосом, Дэниэлем и Шарлем до тех пор, пока в глазах не поплывёт, а самого его не отбуксируют обратно в отель. Сингапурский Ландо точно бы пошёл тусоваться. Сингапурский Ландо уже сходил, и именно поэтому он сейчас в таком положении: стоит перед дверью номера Оскара — номер он выудил у Кима максимально непринуждённо — и прячет руки глубоко в карманы. Он справится. Ландо стопудово с этим справится. Просто постучи в дверь. Он же уже проявлял храбрость! Они вроде как поговорили об этом в Токио (когда оказались заперты в одной комнате), и он почти уверен, что всё прошло успешно (хотя он чуть не словил паничку на диване). Так что, действительно, велика ли разница между «тогда» и «сейчас»? Не считая того факта, что Ландо потрогал Оскара за задницу. Незначительное событие в прямом эфире, эдиты с которым он, честное скаутское, ещё не сохранил к себе в телефон. — Ты довольно громко топаешь для такого коротышки, — небрежный голос Оскара вырывает его из задумчивого покусывания губ. Тот открыл дверь совершенно бесшумно и теперь прислонился к косяку с таким видом, будто Ландо, застывший на его пороге в полуобморочном состоянии, — это обычное дело по воскресеньям. — Несмешно, — бросает Ландо в ответ, но в его голосе нет той привычной саркастичной остроты. Он слишком на взводе, чтобы чувствовать что-то, кроме непреодолимого желания запустить пальцы в волосы Оскара. — Впусти меня. Оскар приглашает его войти широким, картинным жестом руки. Ландо ловит себя на мысли: а хотелось ли ему когда-нибудь прежде поцеловать чью-то внутреннюю сторону запястья? — В ооообщем… — Ландо тянет гласную, скрестив руки на груди и нелепо застыв посреди гостиничного номера Оскара. Он осознаёт, что сесть-то особо и некуда, кроме как на кровать. А это определённо даёт… ну, знаете. Намёк. Может, верный намёк? А может, и нет. Они что, просто возьмут и продолжат с того же места? — Ии? — тон Оскара остаётся классически-нейтральным, он медлит у дверного проёма, наблюдая за Ландо пристальным, проницательным взглядом. — Мы так и не закончили… Ну, ты понимаешь, — Ландо вяло указывает рукой на них обоих, так и не решаясь встретиться с Оскаром взглядом. Почему-то во второй раз вести этот разговор оказывается куда более унизительно. Оскар делает нерешительный шаг к центру комнаты, его голос звучит совершенно нечитаемо: — А что нам осталось закончить? В любой другой ситуации Ландо упёр бы руку в бок и одарил бы Оскара своим самым испепеляющим взглядом. Вместо этого он просто замирает как олень в свете фар. Он же знает, что они оба ждали этого разговора, так какого чёрта Оскар творит? Это что, какая-то изощрённая борьба за власть от его напарника? От его напарника-новичка, заметьте! — Что осталось закончить? — тупо повторяет — выдыхает — Ландо в ответ. — Я сказал всё, что должен был, ещё в Токио, — объясняет Оскар, и это просто чертовски несправедливо. Это что, типа теперь очередь Ландо или как? Ландо уже сделал самую сложную часть! Это же он притащился сюда, он тот, кто не даёт всему этому превратиться в какое-то странное, вдохновлённое Сьюисами шоу «будут они вместе или нет»! — Тогда скажи это ещё раз, — это звучит как приказ, но у Ландо едва заметно подкашиваются ноги, когда Оскар делает ещё один шаг к нему. Они стоят почти вплотную, носок к носку — совсем как тогда, в клубе. Но здесь, в тишине гостиничного номера Оскара, слышно лишь их мерное дыхание. Оно смешивается, становясь общим. Ландо отпускает тревогу. Все сомнения и метания. Наконец-то. — Скажи. Это. Снова. Пиастри, — Оскар смотрит на него чуть сверху вниз, приподняв бровь в ответ на такой приказной тон Ландо. Наверное, они оба решили отпустить ситуацию. — Я весь уик-энд хотел тебя поцеловать, я… Ну, слава тебе Господи. Ландо обрывает его на полуслове, бросаясь вперёд, чтобы сократить это — честно говоря, просто возмутительное — расстояние между их губами. Пропуская все эти заигрывания, нежные прикосновения и деликатность, Ландо впивается в него грубо и жадно, он прикусывает нижнюю губу Оскара так, словно хочет поглотить его целиком. Кусочек за кусочком. Он чувствует, как Оскар стонет — этот низкий рокот отзывается дрожью в каждой точке их соприкосновения. Невозможно разобрать, кто первый потянулся к другому — всё превращается в смазанное пятно, когда Оскар обхватывает его за талию, а Ландо запускает пальцы в его по-дурацки мягкие, по-дурацки манящие волосы. Оба вцепляются друг в друга мёртвой хваткой, прижимаясь так тесно, будто лишний сантиметр расстояния между ними — это верная смерть. Язык Оскара оказывается у него во рту ещё до того, как ноги касаются края кровати — это упоительно, горячо и неожиданно самоуверенно для человека, который выглядит… как Оскар. Ландо отстраняется, судорожно выдыхая, когда его голова касается кровати. Он открывает глаза и видит Оскара, нависшего над ним: руки упёрты по обе стороны от его головы, непослушные волосы падают на потемневшие глаза. Ландо замечает, что его губы тоже распухли и покраснели, и невольно проводит по ним пальцем. — Я спал с тобой в Сингапуре не потому, что ты этого хотел. То есть не только потому, что ты этого хотел. Я не просто подыгрываю, — выдыхает Оскар, и это облачко воздуха щекочет кончик носа Ландо. — А я сделал это не просто по пьяни, — шепчет Ландо, часто моргая и глядя на Оскара с улыбкой. Тишина затягивается, пока они упиваются этим шквалом ощущений: покалыванием в губах и ярким светом перед глазами. — О чём ты думаешь? — О том, что мы оба идиоты. О том, что ты мне… ну, знаешь, нравишься. Что я хочу быть с тобой, — Ландо и не подозревал, что простые слова могут заставить его чувствовать такое: этот прилив был мощнее, чем всё, что он когда-либо ощущал, проходя поворот на полном газу. И точно так же, как при позднем торможении перед поворотом, Ландо понимает: в словах Оскара кроется риск. Быть с кем-то — это ведь не то же самое, что просто испытывать симпатию, верно? Но, возможно, этот разговор может подождать. Хотя бы несколько часов. — То есть ты хочешь сказать, — шепчет Ландо, изо всех сил стараясь скрыть улыбку. — что Ландоскары — канон? Оскар с измученным стоном валится на него, уткнувшись лицом в изгиб шеи Ландо. Всем своим весом он впечатывает Ландо в кровать, выбивая воздух из его лёгких прежде, чем тот успевает зайтись в своём победном хохоте и продолжить поддёвки. — Конечно. Прямо мега-канон. Каноничнее некуда. Ландо ёрзает под ним, пока не находит ладонью затылок Оскара и — совсем не скрываясь — направляет его голову так, чтобы тот прижался губами к его шее. От жара его дыхания Ландо прошибает дрожь, он чувствует, как предательски быстро возбуждается, упираясь прямо в бедро Оскара. — О да, поговори со мной на интернет-сленге, Оскааа… — Ландо утрированно стонет, одним махом окончательно запарывая весь момент. — Боже, как я тебя ненавижу, — смеётся Оскар прямо ему в кожу, и движение его губ мучительно отвлекает. — Не-а, — поучает Ландо, едва сдерживая смешок. — Ты меня лююююбишь! Потому что код «красный»: Ландоскары, блять, официально вместе.***
В самолёте почти идеальная тишина: остальная команда отсыпается, заслужив этот отдых после изматывающего сдвоенного этапа. Но Ландо и Оскар бодрствуют — они сидят на своих привычных местах у прохода, склонив головы друг к другу. Почти соприкасаясь посреди прохода, они перешёптываются о чём-то своём. — А как тебе вот эта? — спрашивает Ландо, помахивая телефоном перед лицом Оскара. Как правило, он ни с кем не советуется по поводу своих соцсетей. Во многом потому, что он сам — главный эксперт по собственному бренду (пиарщики McLaren, выкусите!), но ещё и потому, что это его личное пространство. Место, где он волен делать что угодно и делиться ровно тем, чем сам захочет и на своих условиях. — А эту зачем добавил? — спрашивает Оскар, слегка щурясь и рассматривая собственное фото. На снимке он как раз оборачивается, чтобы взглянуть на Ландо с той самой нежной улыбкой, заходя в боксы. Ландо просто пожимает плечами, понимая: за время полёта он мог бы нашептать Оскару на ухо ещё очень и очень многое. Он ведь не поэт и не находит слов, чтобы объяснить, как улыбка Оскара на звук его голоса заставила сердце сжаться так больно, что он просто замер. Он не может описать это чувство — будто ты одновременно стоишь на вершине подиума, смотришь в бездну с обрыва и делаешь шаг в пустоту, не зная высоты. Всё это разом. У него нет слов, чтобы описать то, что Оскар заставляет его чувствовать. — «Разнесли их» — зачитывает Оскар подпись и бросает на Ландо один из тех самых своих косых взглядов. — Сдаётся мне, всё было ровно наоборот. — Во-первых, я вообще-то считал, что это поэтично, — начинает оправдываться Ландо, тихо посмеиваясь, в то время как Оскар лишь качает головой. — А как насчёт, — Оскар жестом просит Ландо передать ему телефон. Несколько быстрых нажатий — и он возвращает его владельцу. — Как тебе такой вариант? Просто чёрное сердце. Он смотрит на Оскара широко раскрытыми глазами, замечая, как тот прикусывает нижнюю губу. Нервничает. У Ландо перехватывает дыхание. — Да, это… Это, эм, на самом деле идеально. Оставив правки Оскара, он жмёт «Опубликовать». Уровень тревоги — «ещё более красный»: Ландоскары, блять, его доконают. А заодно и всех тиктоковских в придачу, такими-то темпами.
