headcanons Gachiakuta!!

Рудо Суребрек.

В штабе витал привычный запах металла и пропитанными краской стены. Рудо, чувствуя спиной чужой, прожигающий взгляд, в очередной раз прокручивал в голове события последних часов. Что он сделал не так? Вроде бы стандартная зачистка, рядовой выброс, никаких отклонений от инструкции. Но напарница смотрела на него так, словно он только что разрушил её дзинки. Он стоял у своего шкафчика, делая вид, что поправляет и без того ровно сложенную форму. — Эй, — наконец решился Рудо, не оборачиваясь. Голос его прозвучал глухо, он говорил куда-то в сторону запылившегося тренажёра. — Ты чего злая? Я правда не понимаю.. Если я что-то сделал не так… ну, скажи прямо. Не молчи только. Это же бесит больше, чем если бы ты меня треснула. Он всё же повернул голову, бросив короткий, вопросительный взгляд на девушку, стоящую у входа. В его темно алых глазах читалась искренняя растерянность и усталость от бесконечных сражений, где противник хотя бы был понятен. С собственными напарниками разбираться было куда сложнее. Напарница стояла, прислонившись плечом к дверному косяку, и демонстративно ковыряла ногтем облупившуюся краску. Услышав его слова, она фыркнула, но промолчала, лишь сильнее сжав губы. Рудо вздохнул и провел ладонью по коротко отросшим волосам. Он ненавидел эти игры в молчанку. В Небесной тверди все было просто, аристократ или нет, свои или чужие. А тут. — Слушай, — он сделал шаг в её сторону, но остановился, заметив, как напряглись её плечи. — Если это из-за того, что я вчера ушел.. Я просто... привык один работать. Думал, так быстрее. Она подняла голову, и в её глазах блеснуло что-то похожее на обиду, смешанную с гневом. — Привык он один! — голос сорвался на высокие ноты. — А меня ты за пустое место считаешь?! Я думала, мы напарники, а ты... Рудо остался стоять посреди комнаты, глядя на пустой дверной проём. Хлопок двери всё ещё отдавался эхом в ушах, заглушая привычный гул вентиляции. — Вот блин... — выдохнул он, опускаясь на скамью у шкафчиков. Лоб наморщился, брови сошлись к переносице. Он упёрся локтями в колени и уставился в пол, пытаясь переварить случившееся. Она права. Она вообще редко ошибалась в таких вещах. Он действительно вчера рванул вперёд, даже не оглянувшись, действуя на одних рефлексах, как привык за время миссий с командой Акута. Но для неё это было... предательством? Нет, слишком громко. Обидой. Обычной человеческой обидой. Рудо взъерошил волосы, отчего они встали торчком, делая его похожим на встревоженного воробья. Как извиняться? Сказать «прости» ещё раз? Она не поверит. Нужно что-то другое. Что-то, что покажет, он понимает. Просто не знает, как действовать. Выбор упал на старый торговый автомат в углу, который работал через раз. Там ещё оставались те дурацкие сладкие батончики, которые она иногда покупала, когда думала, что никто не видит. Говорила, что это "для поддержания сил" , но Рудо замечал, как она довольно жмурится, откусывая кусочек. Идея пришла внезапно, какая-то совсем уж детская и нелепая. К вечеру, Рудо стоял перед дверью в её личную комнату, которую выделяли «Уборщикам» для редких часов отдыха. В одной руке он держал два батончика из автомата,пришлось пнуть его, чтобы заработал. Он поднял руку, чтобы постучать, но обмяк. Слова путались в голове, разбегались, как тараканы от света. Обычно он просто говорил, что думает, но сейчас этого было мало. Рудо глубоко вдохнул, выдохнул и три раза негромко постучал костяшками по деревянной поверхности двери. — Это я... — голос прозвучал тише, чем хотелось. — Открой, а? Я не уйду. За дверью долго было тихо. Рудо уже начал думать, что придется сидеть здесь до самого отбоя, прижимая к груди дурацкие батончики, как послышался шорох. Металлическая ручка дернулась, но дверь не открылась. — Чего тебе? — голос из-за двери звучал глухо, но уже не так зло, как прежде. Скорее устало. Рудо переступил с ноги на ногу, чувствуя себя полным идиотом. Он поднял руку с батончиками, словно она могла их увидеть сквозь металл, потом опустил. Гордость? Какая к черту гордость, когда надо извиниться. — Я... это... — он запнулся, снова мотнул головой. — Короче, я виноват. Совсем. Пауза. Тишина. Потом щелчок замка, и дверь приоткрылась ровно настолько, чтобы в щель протиснулся кончик носа и один глаз. Напарница смотрела на него с подозрением. — Это я и без тебя знаю, — буркнула она. — И ради этого ты стучался? Рудо, воспользовавшись моментом, просунул в щель руку с батончиками. — Вот. Держи. Я видел, ты такие любишь. Ну, то есть, ешь иногда. Для сил, — поправился он поспешно. — А утром.. В общем, я правда не хотел тебя сделать пустым местом. Привык один. Но с тобой... с тобой лучше. Правда. Он говорил сбивчиво, перескакивая с одного на другое, но в глазах читалась искренность, которую невозможно подделать. — Только, давай снова дружить? Если я снова накосячу, пни меня. Сильно пни. Я пойму. Девушка чуть помедлила, и открыла дверь пошире, принимая вкусности. Один протянула ему. — Спасибо. Так в следующий раз и сделаю, пока прощён. - когда Рудо забрал батончик, она закрыла дверь. По-тихонечку, по-маленечку, Рудо воспитывался Бездной.

Энджин.

Штаб утопал в багровом свете аварийных ламп. Где-то в вентиляции надрывно гудел механизм, перемалывая останки очередного неудачника. Энджин стоял у стены, заложив руки за голову, и смотрел в пол. Его новенькая, с иголочки, форма была перепачкана машинным маслом и чем-то, напоминающим пепел сгоревшего биоматериала. Он совершил проступок. И проступок серьезный. Он покосился на напарницу. Та стояла, скрестив руки на груди, и её молчание было тяжелее любого грузового контейнера на разгрузке. В этом молчании читался приговор. Она ждала объяснений, которые он не мог дать, не нарушив ещё пару пунктов устава. Энджин вздохнул, проводя рукой по своим растрепанным волосам, отчего пряди встали еще более нелепым ежиком. — Слушай... — начал он, не поднимая глаз. — Я знаю, что облажался. По-крупному. Он отлепился от стены и сделал полшага в её сторону. — Эта информация... она была критически важна. Я не должен был её упустить. Но там, в архиве... — он запнулся, подбирая слова, которые не звучали бы как жалкое оправдание. — Там было что-то живое. Энджин поднял взгляд. В его обычно беспечных глазах плескалась растерянность и искреннее сожаление. Он выглядел не как провинившийся оперативник, а как пёс, который принёс тапки, но по дороге случайно их сжевал. — Я не прошу спустить всё на тормозах, — его голос звучал тихо, примирительно. — Выговор, внеочередная смена. Только... — он сделал ещё один осторожный шаг. — Не обижайся. Он протянул руку, словно хотел дотронуться до её плеча, но в последний момент отдёрнул, разрывая дистанцию. Вместо этого он полез во внутренний карман куртки и извлек помятую, но всё ещё герметичную упаковку. — Я тут... ну это... — он протянул ей пакет. — Консервированный кофе. Тот самый, с верхних уровней, который ты любишь. Достал у снабженцев, пока они не ушли в разнос. Подумал, может, заглажу вину? Хотя бы чуть-чуть. Энджин застыл в неловкой позе, протягивая ей жестянку, и ждал вердикта. Она не шелохнулась. Её взгляд скользнул по протянутой банке кофе, задержался на его лице и снова вернулся к багровым бликам на стене. Тишина затягивалась, становясь вязкой, как смола. — Энджин, — произнесла она. Голос звучал ровно, без эмоций, но от этого холода по спине пробежали мурашки. — Ты хоть понимаешь, что из-за твоей рассеянности мы потеряли три часа? Пока ты там с "живым" играл, цель ушла в нижние сектора. Она сделала шаг вперед, и Энджин невольно отступил, прижимая банку к груди как щит. — Я не... — начал он, но она оборвала его взмахом руки. — Я не закончила. Она приблизилась почти вплотную. Теперь между ними оставалось не больше полуметра. В её глазах, подсвеченных алым, плясали отблески далеких пожаров. — Ты думаешь, меня волнует выговор? — её голос дрогнул, от лёгкой злости. — Меня волнует то, что в следующий раз, когда ты решишь поглазеть на "что-то живое" в архиве, я буду прикрывать твою спину. И моя голова полетит следом за твоей. Энджин замер. Банка с кофе вдруг показалась нелепой и никчемной. Он опустил руку, пряча её за спину. — Прости, — выдохнул он. Всего одно слово, но в нём было больше, чем в предыдущих оправданиях. — Я правда... я не думал. Просто рефлексы исследователя сработали, знаешь? Там же такая аномалия была... — он осекся, понимая, что снова лезет не туда. — В общем, ты права. Она молчала ещё несколько секунд, потом неожиданно шагнула к нему и выхватила банку из-за его спины. — Кофе оставлю, — коротко бросила она, пряча жестянку в карман куртки. — А идиотом ты был, есть и будешь. Но, — она развернулась и пошла к выходу из коридора, — если в следующий раз увидишь "что-то живое", зови меня. Вместе посмотрим. А потом вместе будем отчитываться перед начальством. Энджин несколько мгновений смотрел ей вслед, потом на его лице расцвела кривоватая, но искренняя улыбка. — Эй! — крикнул он вдогонку, бросаясь следом. — А кофе давай сейчас выпьем? У меня ещё термос есть с горячей водой, утащил из столовой! Она остановилась, обернулась через плечо. В её взгляде мелькнуло что-то, отдаленно напоминающее обреченность. Напарничество, сложная штука.

Занка Ниджику.

Солнце клонилось к закату, окрашивая тренировочные полигоны штаба «Уборщиков» в багровые тона. Тени становились длиннее и холоднее, но Занка Ниджику, замерший у дверей общежития, чувствовал, как холод предательски ползёт именно от него, изнутри. Он всё ещё не понимал. Совершенно. В памяти всплывали обрывки сегодняшнего утра. Обычное задание по ликвидации очередной мусорной твари в восточном секторе. Всё прошло стандартно, без эксцессов. Они сработали как обычно, прикрывая друг друга, перебрасываясь короткими, ничего не значащими фразами. Но после возвращения, когда он, как всегда, предложил вместе зайти в столовую, на него обрушилась ледяная лавина её гнева. Её взгляд, полный разочарования и холодной ярости, был в тысячу раз хуже любого крика. Она просто захлопнула дверь своей комнаты перед его носом, оставив его в полном недоумении. — ..(Имя читателя).., — прошептал он одними губами, запуская пятерню в свои волосы. Что он сделал не так? Нарушил? Пропустил сигнал опасности? Нет. Он прокручивал в голове каждую секунду их совместной работы, но не находил ни единой зацепки. Когда они вернулись с очередного совместного задания, Занка чувствовал, как напряжение между ними достигло пика. Она по-прежнему была холодна, словно его не существовало. Он молча выполнял свою часть работы, прикрывал её спину, но стоило миссии закончиться, как она тут же отворачивалась и уходила, не говоря ни слова. Занка понимал, нужно что-то менять. Словами он не умел, а ждать, пока само рассосётся, было выше его сил. Поэтому, когда задание было окончено и они уже собирались расходиться по своим делам, он решился. — Постой, — его голос прозвучал негромко, но твёрдо. — Ты всё ещё злишься. Я не знаю, что сделал не так, но... я не хочу, чтобы между нами это оставалось. Он сделал шаг вперёд и протянул ей небольшой свёрток, который бережно нёс за пазухой всё это время. Ткань, в которую был замотан предмет, мягко скользнула в её сторону, открывая взгляду аккуратный деревянный футляр с резным узором в виде цветов сакуры. — Это... — Занка запнулся, подбирая слова. — Я заметил, как ты смотрела на витрину в том городе во время прошлой миссии. Ты не стала брать, но я запомнил. Он опустил взгляд, чувствуя, как щёки начинают предательски теплеть. — Это.. Не хочу навязываться, если я действительно виноват. Просто... я подумал, что тебе пойдёт. Он протянул футляр чуть ближе, всё ещё не решаясь поднять глаза. — Я хочу, чтобы ты знала, я не враг тебе. И если я сделал что-то не так, скажи. Я попытаюсь исправить.. — ..Спасибо.. Не стоило конечно.. — она приняла дар с улыбкой на лице. Недолго рассматривая, вернула взор обратно на младшего Ниджику. Быстренько подойдя,и приобняв одной рукой. Не жалеет она, конечно, парня и его невинность. Занка так и не узнал причины ее негодования к нему, может, причины и не было.

Август Стильза.

Лаборатория Августа представляла собой царство контролируемого хаоса. На верстаках среди вороха чертежей и недопитых кружек, покоились прототипы перчаток для сбора мусора с усиленной хваткой и каски со встроенным фонариком, который загорался от чихания. В углу тихо гудел тестовый стенд, испытывая на износ щетки нового образца. В этом мире жестокости Бездны, Август Стильза находил отдушину в оптимизации труда Уборщиков. В прямом смысле слова. Он свято верил, что идеально подобранный костюм залог не только эффективности, но и выживания. И сейчас он, как нашкодивший щенок, мялся у входа в крыле общежития штаба, сжимая в руках странный сверток. В его голове никак не укладывалось, почему девушка, чьи параметры он так заботливо, по его мнению, обновил, швырнула в него гаечным ключом, когда он с гордым видом продемонстрировал ей новый, перешитый по ночным замерам костюм. «Она же спит в неудобной старой робе! — мысленно недоумевал Август, теребя край свертка. — Новая сидит как влитая! И дышит лучше, и защита на коленях теперь идеально по суставу. Почему она кричала, что я "извращенец" и "лапал её сантиметром"? Я же как лучше хотел». Его размышления прервал звук шагов. Из-за угла показалась Она. Та, ради кого он тут торчал последние полтора часа, рискуя нарваться на Сэмиу и получить выговор за нарушение комендантского часа. Вид у неё был всё ещё суровый, с оттенком брезгливого недоумения, которое обычно приберегают для особо надоедливых тараканов. Август встрепенулся. Его глаза, обычно рассеянно-мечтательные, загорелись лихорадочным блеском гениального, но совершенно не понимающего социум изобретателя. Он сделал шаг вперед, перегораживая путь, и выпалил, не давая ей и слова вставить. — (Имя читателя)! Подожди! Я всё понял! — он воодушевленно тряхнул свертком. — Ты злишься, потому что подумала, что я как-то не так к тебе прикасался, да? Но это не так! Я действовал по науке! Смотри! Он лихорадочно развязал тесемки и извлек из свертка не просто форма, а настоящий шедевр инженерной мысли. Ткань переливалась защитной пропиткой, швы были усилены, а на поясе красовался новенький, невероятно компактный, но вместительный карман. Но главное было не в этом. — Вот! — ткнул он пальцем в первую страницу папки данных. — Это страница замеров. Видишь? Левый бицепс, двадцать три и три десятых сантиметра. Правый бицепс, двадцать три и один. А симметрия в ноль целых две десятых! Я думал, это погрешность штангенциркуля, но нет! Оказывается, ты чуть больше опираешься на левую руку, когда сражаешься! — он говорил с таким восторгом, как будто открыл новую звезду. — Я компенсировал это в крое! Теперь нагрузка распределится равномерно, и через месяц-два мышечный дисбаланс должен уйти! Август, не замечая каменного выражения её лица, перелистнул страницу. — Гениально, правда? И, кстати, талия... — он заговорщицки понизил голос, — У тебя за последний месяц уменьшилась на полсантиметра. Это стресс или ты на диету села? Я бы не советовал, лучше добавь в рацион белка. Но в любом случае, старый комбез уже висел мешком, а этот сядет идеально! Он замолчал, переводя дух, и с надеждой уставился на девушку, протягивая ей папку с «Протоколом антропометрического исследования». В его взгляде читалась чистая, незамутненная гордость за проделанную работу и искреннее ожидание похвалы. Он правда не понимал, почему проблема с замерами - это проблема. Ведь результат же налицо. Вернее, в руках. Самый лучший, самый технологичный костюм Уборщика, который когда-либо видел штаб. Созданный с любовью к цифрам, фактам и, конечно же, к их работе. — ..Спасибо, Август. Просто.. В следующий раз, хотя бы меня разбуди. Август доволен, она довольна. Лазейки ещё найдутся в его непростой работёнке. Он и продолжит без спроса делать замеры, просто уже не говоря об этом.

Тамзи Кайнс.

Сырость подземелья пробирала до костей, но Тамзи, словно не замечал холода. Он сидел на корточках в углу тесной пещеры, освещенной тусклым свечением светящихся пары мигающих ламп, и наблюдал. Девушка лежала на груде тряпья, которую он соорудил из того, что удалось найти в пакетах мусора. Она не спала, просто лежала, отвернувшись к стене, и молчала вот уже несколько часов с момента, как пришла в себя. Тамзи терпеливо ждал. Время в бездне текло иначе, и он научился быть бесконечно терпеливым. Особенно с теми, кто был ему нужен. — Там, откуда ты пришла, сейчас, наверное, рассвет, — произнес он наконец, нарушая тишину. Голос его звучал мягко, мечтательно. — Небесная твердь всегда прекрасен на рассвете. Золотистый свет, роса на траве.. Девушка не шелохнулась. Тамзи вздохнул, поправил воротник одежды и пересел ближе, стараясь не делать резких движений. Свет ламп упал на его лицо, делая черты мягче, почти человечными. Он протянул руку к небольшой миске, стоявшей рядом, и пододвинул её ближе к девушке. В миске дымилось какое-то варево, жидкое, неаппетитное на вид, но пахнущее травами. — Поешь. Это не опасно. Я собирал эти коренья сам, там, где мутаген ещё не убил всё живое. Тебе нужно восстановить силы. Тишина. Лишь ровное, нарочито спокойное дыхание девушки. Тамзи отставил миску и оперся спиной о холодный камень стены. Он смотрел в темноту потолка, где едва угадывались сталактиты. — Знаешь, в чём главная ошибка мира сверху? — спросил он, будто бы ни к кому не обращаясь. — Вы все думаете, что Бездна это пустота. Что пропасть забирает. А на самом деле Бездна даёт. Она забирает только иллюзии. То, что было лишним в умах. Помолчав, он добавил тише. — Ты ненавидишь меня сейчас. Но пройдёт время, и ты поймёшь. Я единственный, кто сказал и показал тебе правду. Неудобную, конечно, но правду. В пещере повисла тягучая тишина. Только где-то далеко капала вода, отсчитывая секунды вечности. Минуты тянулись бесконечно. Тамзи не двигался, не пытался снова заговорить, только смотрел в темноту, давая девушке время переварить его слова. Опыт подсказывал, сейчас любое давление вызовет лишь обратную реакцию. Сломленный дух должен либо согнуться, либо сломаться окончательно. Он предпочитал первый вариант. Наконец в углу послышалось движение. Девушка села, и даже в тусклом свете грибов было видно, как горят её глаза, ненавистью, обидой, отчаянием. Тряпьё сползло с плеч, открывая свежие ссадины на руках, память о падении в груды непонятного мусора. — Ты... — голос её сел от долгого молчания, пришлось откашляться. — Ты психованный ублюдок. Тамзи чуть склонил голову, принимая оскорбление с почти кротким смирением. Протяжно ответив. — Возможно.. — Зачем ты это сделал? — она подтянула колени к груде, обхватив их руками. Жест защитный, детский почти. — Зачем сбросил меня сюда? Я могла разбиться! — Но не разбилась, — мягко заметил Тамзи. — Я рассчитал траекторию. Здесь каждый дюйм покрыт мусорными отходами. Он смягчает падение с любой высоты. Я падал так трижды, прежде чем понять. Девушка уставилась на него с таким выражением, будто перед ней сидел инопланетянин. — Ты... Ты специально прыгаешь в бездну? Тамзи улыбнулся, той самой своей странной, детской улыбкой, которая так контрастировала с его холодными глазами. — Изучаю. Это мой дом теперь. Я хочу знать его вдоль и поперёк. И я хочу, чтобы ты стала моими глазами там, куда я сам не могу добраться. — С чего ты взял, что я буду тебе помогать? — в голосе девушки звякнула сталь. — После того, что ты сделал? Тамзи поднялся и подошёл ближе. Медленно, давая ей возможность отшатнуться, но она не отшатнулась, только вцепилась в тряпьё сильнее. Он опустился рядом с ней на колени, так что их лица оказались на одном уровне. — Потому что выбора у тебя нет, — сказал он без угрозы, скорее с сожалением устанавливал свои правила. — Подняться наверх ты не сможешь. Проклятие вертикали, ты знаешь, о чём я. Те, кто падает слишком глубоко, уже никогда не видят солнца. Оставаться здесь одной - смерть. Мутировавшие твари, голод, холод, другие искатели, которые за небесника перережут кому угодно глотку. Он помолчал, давая ей осознать услышанное. — Я предлагаю тебе жизнь. Еду. Жилище.. А взамен прошу лишь немного внимания и... доверия. Со временем. — Доверия? — девушка рассмеялась, но смех вышел нервным, истеричным. — Ты столкнул меня в бездну и говоришь о доверии?.. — Я столкнул тебя в бездну, чтобы ты выжила, — возразил Тамзи спокойно. — Наверху тебя ждала смерть. Медленная, мучительная, от рук тех, кто называет себя твоими братьями и сёстрами по вере. Я видел их истинное лицо. Ты нет. Пока что. Он взял миску с варевом и протянул ей снова. Теперь уже настойчивее. — Ешь. Злость злостью, а силы нужны.. Я не прошу тебя любить меня или прощать. Я прошу лишь дать мне шанс доказать, что мои методы, жестокие, да, но необходимые. Для блага двух миров. Девушка смотрела на него долго, очень долго. Глаза её всё ещё горели ненавистью, но где-то в глубине, в самом тёмном уголке, что-то дрогнуло. То ли любопытство, то ли отчаяние утопающего, хватающегося за свет. Она взяла миску.

Фолло Тунито.

Токсичный снег сменился промозглой весной, когда небо, вечно затянутое свинцовыми тучами, лишь изредка позволяло тусклому свету пробиться сквозь плотную пелену смога. Фолло и девочка, и её имя теперь грело его изнутри всякий раз, когда он думал о ней, стали неразлучны. Два одиночества в жестоком мире нашли друг друга и держались вместе, боялись снова потеряться в бесконечных лабиринтах разрушенного города. Но сегодня что-то было не так. Фолло стоял посреди их убежища, заброшенной комнаты на третьем этаже полуразрушенной хрущёвки, которую они вдвоём привели в относительный порядок. Серая, облупившаяся краска на стенах, продавленный диван и пара ящиков вместо стола, здесь было их крепость. Но сейчас крепость казалась чужой и холодной. Девочка сидела на подоконнике, спиной к нему, и смотрела на улицу. Её плечи были напряжены, и даже со спины было видно, что она злится. Очень сильно злится. Фолло переминался с ноги на ногу, не зная, что делать. Он чувствовал себя так же, как в тот день, когда впервые потерялся среди одинаковых домов. Только тогда было просто страшно. А сейчас внутри что-то болезненно сжималось. — (Имя читателя).. — тихо позвал он, делая осторожный шаг вперёд. — Ты... ты чего? Она обернулась, и Фолло замер. В её глазах стояли слёзы, которые она отчаянно пыталась сдержать, но главное, в них была обида. Такая глубокая и острая, что мальчику показалось, будто его ударили. — Ты спрашиваешь? — её голос дрогнул. — Ты правда не понимаешь? Фолло растерянно моргнул. Он перебирал в памяти всё, что случилось за последние дни. Они вместе ходили на развалины старой пекарни, искали съестное. Он нашёл почти целую банку тушёнки и отдал ей. Вчера она учила его разбирать старый радиоприёмник на запчасти, и он случайно сломал какую-то важную деталь, но она тогда только вздохнула и сказала, что ничего страшного. А сегодня утром он проснулся раньше неё и потихоньку ушёл проверить ловушки, которые они поставили на крысах. Он ничего плохого не сделал. — Я... я не понимаю, — честно признался он, и в его голосе звучала такая искренняя растерянность, что любой взрослый смягчился бы. Но она была не взрослой. Она была его единственным другом, и её обида была для него нечто разрывающим их дружбу. — Я что-то сделал не так? Если сделал, скажи.. — Ты знаешь, сколько я тебя искала сегодня утром? Думала, ты ушёл! Думала, ты провалился! Я обегала полрайона, спрашивала у всех, кто мог тебя видеть.. А ты сидел на крыше и смотрел на свои ловушки!? — она вскочила с подоконника, и теперь они стояли друг напротив друга. Фолло открыл рот и закрыл. До него начало доходить. Он не сказал ей, куда идёт. Просто ушёл, пока она спала. Для него это было обычным делом, он всегда всё делал сам, никого не предупреждая. Но теперь он был не один. И этот факт, оказывается, что-то менял. — Я... я не подумал, — прошептал он, опуская голову. Чувство вины тяжёлым грузом легло на плечи. — Я привык никому не говорить. Раньше некому было говорить. Я просто... Я не хотел тебя будить. Ты вчера поздно заснула, чинила приёмник. Я хотел, чтобы ты хорошо поспала.. — Чтобы я поспала? — она вытерла слёзы рукавом, но голос всё ещё дрожал. — Фолло, я проснулась, а тебя нет.. Ты хоть представляешь, что я надумала за эти часы? Она отвернулась к окну, и Фолло увидел, как вздрагивают её плечи. Он стоял, чувствуя себя совершенно беспомощным. Слова застревали в горле. Он знал, как находить еду, как прятаться от патрулей, как разжигать огонь из мусора. Но он не знал, как утешить человека. Как сделать так, чтобы девичье кокоро не волновалось. Он сделал шаг. Потом ещё один. И ещё. Пока не оказался прямо за её спиной. — (Имя читателя).. Она не обернулась. Тогда он осторожно, боясь, что она оттолкнёт его, потянулся и тронул её за рукав. Легонько. — Я больше так не буду, — тихо сказал он, и в его голосе было столько искреннего обещания, сколько не было ни в одной молитве. — Я буду предупреждать.. И держать тебя в курсе. Он замер в неловкой попытке то ли обнять её, то ли просто стоять рядом, не зная, как правильно. В его кармане лежала маленькая железная крышечка от старого приёмника, блестящая и круглая, как медальон. Он нашёл её вчера, когда они разбирали тот злосчастный приёмник, и подумал, что она похожа на солнце, такое, каким оно было в старых книжках с картинками. Он хотел подарить ей эту крышечку просто так, но сейчас решил, что момент подходящий. — Я... Я тут кое-что нашёл вчера, — он вытащил из кармана крышечку и протянул ей на ладони. Маленький кусочек металла тускло блеснул в сером свете, льющемся из окна. — Она на солнце похожа.. Правда мы его и не видели.. Я хотел... Ну... Чтобы у тебя оно было. Он стоял и ждал, сжимая в другой руке край своей куртки, готовый к тому, что она откажется, засмеётся или снова отвернётся. Но он сделал всё, что мог. Остальное было не в его власти. Она пару раз моргнула ресницами, глядя на вещицу в его руках. Она липо его забрала, даже агрессивно, но по-детски. — Ладно.. Не уходи так больше.

Арха Корвус.

Дождь в секторе был не просто водой, он был кислотой, смешанной с пеплом мусора. Капли с шипением прожигали ржавое железо, оставляя на нём новые язвы, и барабанили по листу поликарбоната, которым Арха наскоро прикрыл вход в их временное убежище. Он сидел у потрескивающего огня, глядя на пляшущие языки пламени. Слова всё ещё жгли изнутри похлеже любой кислоты. Утро началось с запаха гари и далёких разрывов. Арха, как обычно, поднялся затемно, проверил запасы. Девушка ещё спала, свернувшись калачиком у стены, укрытая его старым плащом, своим она прикрывала вход, создавая дополнительный барьер для холода и пыли. — Подъём, — коротко бросил он, пнув носком ботинка пустую консервную банку. Та с грохотом покатилась по бетонному полу. Она вздрогнула, моментально просыпаясь с той готовностью, которую дают только годы выживания в Бездне. Рывком села, убирая с лица спутанные волосы. — Что там? — голос хриплый со сна, но уже собранный. — Ничего. Идти пора. Он уже стоял у входа, вглядываясь в серую мглу. Девушка поднялась, на ходу застёгивая куртку, и подошла к нему. Встала рядом, тоже вглядываясь в туман. — Туман редеет, — заметила она. — К полудню видимость будет приличная. — Если доживём, — отрезал Арха, поправляя рукава. Она лишь вздохнула, привычная к его манере общения, и отошла к стене, где оставила свой вещмешок. Арха покосился на неё. Что-то в том, как она двигалась сегодня, чуть более скованно, более осторожно, задело какой-то внутренний предохранитель. — Рука? — спросил он, кивая на её предплечье, где недавно зияла рана. — В порядке, — не оборачиваясь. — Я спросил, как рука? — голос стал жёстче. Она обернулась, навострив уши, и в её глазах мелькнуло что-то похожее на раздражение. — Я сказала в порядке. Слух отсох? Арха сузил глаза. От него вообще никто не смел так разговаривать, никто из выживших, кому он хотя бы раз спас жизнь. А этой девчонке, похоже, дармовые две дозы регенератора ударили в голову сильнее, чем любой мутаген. — Слух в порядке, — процедил он, делая шаг к ней. — А вот с воспитанием, вижу, проблемы. — Нормально у меня с воспитанием, — она вскинула подбородок, встречая его взгляд. — Я не вижу смысла отчитываться перед тобой каждую минуту. Я не твой боец. Я пошла с тобой, потому что... — она запнулась, подбирая слово. — Потому что? — он скрестил руки на груди, ожидая. — Потому что так сложилось, — закончила она уже тише. — Но это не значит, что ты можешь командовать мной. Арха хмыкнул. Хмыкнул, и это стало началом конца. Вместо того чтобы промолчать, вместо того чтобы остыть, он допустил ошибку. Ошибку, которую опытный выживальщик в Бездне совершать не имел права. Быть против себе подобным. — Слушай.. — он шагнул ещё ближе, нависая над ней. — Ты пошла со мной, потому что без меня сдохла бы ещё в том секторе. Ты жива, потому что я решил, что ты можешь быть полезной. И пока ты таскаешься за мной, ты будешь делать то, что я скажу, и отвечать, когда я спрашиваю. Понятно? Он не ожидал, что она ударит. Тем более, что попадёт. Звонкая пощёчина разрезала тишину убежища, как нож. Арха даже не пошевелился, не от боли, от удивления. Такого с ним не случалось уже много лет. С последней попытки какого-то отчаянного дурака заехать в челюсть прошло столько времени, что он успел забыть это ощущение. В глазах девушки полыхнуло такое, отчего у него на мгновение перехватило дыхание. Не страх. Не злость даже. Обида. Глубокая, жгучая, почти осязаемая. — Сдохла бы, значит? — голос её дрогнул, но она сдержалась. — Слушай, Корвус. Я не просилась к тебе. Ты сам бросил мне этот регенератор. Ты сам сказал идти за тобой. Я думала... — она сглотнула. — Да какая разница, что я думала. Ты прав. Тогда я пойду одна. И она пошла. Просто развернулась, подхватила свой мешок и рванула полог, выходя под не сильно кислый дождь. Арха впал в лёгкий ступор. Впервые за долгое время он не знал, что делать. Окликнуть? Остановить? Приказать? Она ведь не выживет одна в этом секторе. Там твари, там неизвестность, выбросы. Она уже скрылась в серой пелене. Он нашёл её через три часа. Не потому что искал, потому что услышал шум. Когда Арха дошёл, картина открылась неприглядная. Девушка стояла, прижимаясь спиной к покорёженному остову грузовика, и отмахивалась дзинки от мусорного мутанта, помеси собаки и человека с когтями длиной в ладонь. Арха не думал. Просто вскинул рукой, поймал тварь в прицел. Мутант рухнул в трёх метрах от неё, взметнув тучу пепла. Девушка смотрела на него. В её глазах больше не было обиды, только усталость и странное безразличие. — Цела? — спросил Арха, подходя поближе. — Цела.. — она попыталась оттолкнуться от грузовика, но ноги подкосились, и она осела на землю. Арха подошёл. Опустился рядом на корточки. Протянул руку, чтобы осмотреть раны, но она дёрнулась, отстраняясь. — Не трогай. — Ты ранена, — говорит, игнорируя её жест. — Я же сказала, не трогай, Корвус. — голос её сел, но в нём звучала сталь. — Ты свою "полезную" нашёл. Радуйся. Можешь использовать, пока не сдохну. Он замер. Слова резали не хуже осколков. — Я не то имел в виду, — сказал он после долгой паузы. — Какая разница, что ты имел в виду? — она подняла на него глаза. — Ты сказал то, что сказал. Я услышала то, что услышала. Всё честно. Иди давай. Я сама. — Не сама. — Иди. — Я говорю не сама. — он встал, поднял её дзинки, подобрал нож, вытер лезвие о куртку и сунул за пояс. Потом протянул ей руку. — Поднимайся. До убежища полчаса, там перевяжу и пересидим эту кислоту. Она смотрела на его руку долго. Так долго, что Арха уже начал думать, откажется. Встанет и пойдёт сама, или останется сидеть здесь, назло ему, назло всему миру. Но она взялась за его руку. Пальцы у неё были холодные, даже сквозь перчатки чувствовалось, как дрожит её ладонь. Арха рванул её вверх, ставя на ноги. — ..Я привык командовать. Привык, что все вокруг или враги, или подчинённые. Она молчала. Молчала, пока он вёл её обратно. Молчала, пока он усаживал её у огня. Молчала, когда он обрабатывал её раны, свежие, от когтей твари. — Не молчи, — не выдержал он. — Обматери, ударь ещё раз. Сдерживая негатив, он только возрастает. Она подняла на него глаза. В свете огня они казались тёплыми, живыми, несмотря на усталость и боль. — Зачем тебе это? — спросила она тихо. Арха замер. Медленно отложил бинты, до конца перевязав её. Встал. — Потому что ты не немая, — сказал он глухо. — И когда ты ушла под этот дождь, я понял, что если ты не вернёшься, то.. Арха обернулся. В его глазах, обычно холодных и пустых, сейчас плескалось что-то живое. Что-то, чему он сам не мог найти названия. — То ты останешься и вправду помирать, — выдохнул он. — Я не привык видеть умирающих. Повисла тишина. Только дождь барабанил по укрытию, только огонь потрескивал, пожирая последние щепки. Девушка смотрела на него долго. Потом протянула руку — ту самую, которую он перевязывал, и коснулась его пальцев. — Сядь, — сказала она. — Ты заслоняешь огонь, мёрзнуть буду. Он сел. Рядом, на корточки, как привык. Но она потянула его за рукав, заставляя опуститься на пол, рядом с ней. — Корвус, — начала она устало. — Я не знаю, что у тебя там в голове. И не знаю, что ты обо мне думаешь на самом деле. Но если ты надумаешь опять меня оскорблять.. — она запнулась, сглотнула. — Я уйду. И даже не попытаешься найти. Понял? — Понял, — ответил он, без паузы. Она хмыкнула. Арха хмыкнул в ответ, но взгляд не отвёл. Смотрел на неё, на её лицо в свете огня, на ссадины и синяки, на усталые глаза и видел что-то, чего не замечал раньше. Не бойца, не компаньона, не полезный инструмент. Просто юную девушку. — Я принесу воды, — сказал он, поднимаясь. — И мне, — приказала она, и в голосе её мелькнули его собственные командные нотки. — И покушать. Арха ухмыльнулся, уходя в в другую сторону убежища. Принёс, что заказали. Он посмотрел на неё. На эту девчонку, которая посмела ударить. Которая ушла под кислотный дождь, лишь бы не быть рядом с ним. Которая теперь сидела и требовала от него что-то. И Арха Корвус, не стал быть строгим к этому. А дождь всё лил, смывая с разбитых дорог Бездны грязь, кровь и пепел, оставляя после себя только тишину и этот странный, хрупкий миг, когда два одиночества вдруг перестали быть одинокими.

Джаббер Вонгер.

Логово Джаббера находилось в старых дренажных трубах под одним из заброшенных секторов Внешней Бездны. Сырость, запах ржавчины и плесени стали привычным фоном, но сейчас к ним примешивался новый, острый химический аромат, исходивший от девушки и её припасов, которые Джаббер бережно, почти благоговейно разложил на ржавом листе металла, служившем импровизированным столом. Девушка сидела в углу на груде неясного мусора, сжавшись в комок и испепеляя взглядом своего похитителя. Её руки всё ещё дрожали после той короткой, отчаянной борьбы, когда он тащил её через тёмные переходы. Джаббер же, напротив, выглядел абсолютно удовлетворённым. Он то и дело касался пальцами своих щёк и шеи, покрытых уродливыми, мокнущими ожогами, и всякий раз на его лице появлялось мечтательное, блаженное выражение. Некоторое время в трубе стояла тишина, нарушаемая лишь мерным капаньем воды где-то в глубине. Джаббер расхаживал перед ней, его неестественно длинные пальцы нервно подёргивались. Наконец он остановился, его голова склонилась набок, а мутные глаза с расширенными зрачками уставились на неё. — Значит, так, химичка, — начал он, и его голос, обычно тягучий и сонный, сейчас звучал с хохотной настойчивостью. — Мне нужно, чтобы ты сделала кое-что для меня. Он шагнул ближе, опустился на корточки напротив неё, оказавшись с ней почти на одном уровне. Его рука потянулась к её лицу, но девушка резко отдёрнулась, вжавшись спиной в холодную стену трубы. — Не прикасайся ко мне, псих! — вскрикнула она, сверкая глазами. — Ты ненормальный! У тебя кожа слезает, а ты лыбишься!.. Отпусти меня! Джаббер не обиделся. Он вообще, казалось, не умел обижаться. Его улыбка стала только шире, обнажая острые зубы. — Ненормальный? — переспросил он, словно пробуя это слово на вкус. — Возможно. Но тебе-то какая разница? У тебя есть то, что мне нужно, — он кивнул в сторону разложенных склянок. — А у меня есть то, что нужно тебе. — И что же, по-твоему, мне нужно!? — огрызнулась девушка, пытаясь сохранять остатки смелости. — Сдохнуть здесь от твоих рук? — Нет, — Джаббер покачал головой, и это движение выглядело неестественно плавным. — Есть более приятные вещи, помимо смерти.. Еда. Место, где можно спокойно варить свои дранные зелья, не боясь, что тебя поймают торговцы. Я дам тебе это. Всё это. Он говорил тихо, почти ласково, и от этой ласковости по коже девушки побежали ледяные мурашки. — Взамен на что?.. — спросила она, хотя уже догадывалась об ответе. В подтверждение её догадок Джаббер схватил её руку своей холодной, влажной ладонью. Девушка дёрнулась, но хватка оказалась неожиданно сильной, стальной. Он прижал её ладонь к своей щеке, прямо к тому месту, где кожа была повреждена кислотой. — Видишь? — прошептал он, глядя ей прямо в глаза. Его зрачки пульсировали. — Это прекрасно. Ты подарила мне чувства.. А теперь… Теперь я хочу больше. Ты будешь делать мне больно.. Царапать, бить, жечь, резать! Чем угодно из своих запасов. — Нет! — девушка попыталась вырвать руку, но он держал крепко. — Отпусти! Я не буду! Это отвратительно!!.. — Ну же.., — голос Джаббера стал вкрадчивым, почти соблазнительным. — Всего один раз. Попробуй. Тебе понравится видеть, как я корчусь от боли, созданной тобой.. Разве тебе не хочется выпустить пар на том, кто тебя похитил? Он вёл себя как наркоман, уговаривающий дилера сделать первую затяжку, и это было ещё страшнее, чем если бы он просто применил силу. Его пальцы гладили её запястье, а глаза умоляли, сверкая безумным огнём. Девушка молчала, сжав губы, и отводила взгляд. Тогда выражение лица Джаббера изменилось. Ласка исчезла, сменившись чем-то холодным и опасным. — Хорошо, — произнёс он, резко выпуская её руку. — Не хочешь по-хорошему… — он поднялся во весь рост, нависая над ней тенью. — Тогда попробуем по-плохому. Он отошёл к столу, взял одну из её склянок с какой-то мутной жидкостью, повертел в пальцах и небрежно бросил ей под ноги. Стекло разбилось, едкая жижа брызнула ей на голень, удовлетворённо выдохнул, услышав её крики и наступающий плачь. — Видишь? Мне всё равно, как это произойдёт. Но боль мне нужна, — он сделал шаг к ней, другой. — Если ты не будешь делать это на мне, я буду делать на тебе.. Я буду подносить твои руки к огню, буду макать их в кислоту, заставлю тебя смотреть.. Ты будешь страдать. Он снова опустился перед ней на корточки, оказавшись лицом к лицу. Теперь в его голосе не было угрозы, была лишь констатация факта, перемешанная с той же пугающей нежностью. — Но зачем тебе такие хлопоты? — прошептал он. — Зачем тебе быть подопытным, исход которого - две стороны уходили в минус?.. Лучше ведь наоборот. Это веселее. Я обещаю, что буду лучшим испытателям твоих колб, которую ты когда-либо встречала.. Я буду молить тебя о пощаде. Я буду корчиться у твоих ног. И за это… — он обвёл рукой пространство трубы, труб. — Всё это твоё. Твоя лаборатория.. И я, твой ручной пёс, который будет приносить тебе новые ингредиенты, лишь бы ты иногда чесала меня за ухом… Острым скальпелем. Джаббер чуть склонился, ожидая её ответа. В трубе повисла тяжёлая тишина, и даже капли воды, казалось, застыли в воздухе, ожидая, что же решит эта маленькая пленница, от которой сейчас зависело, будет ли её пленник счастлив или просто возьмёт своё силой, лишив её даже иллюзии выбора. И взаправду, ей понравилось его предложение. Своя лаборатория, новые образцы. Неужели яд егбезумства с его когтей пропиталось к ней в нутро? Ибо с чего бы она согласилась.

Зодил Тифон.

Дождь давно закончился, но сырость Нижнего города, казалось, навсегда въелась в стены убежища. Неполноценная организация Зодила Тифона ютилась в старом заброшенном особняке на окраине, месте, где плесень соседствовала с остатками былой роскоши, а по ночам сквозняки играли похоронные марши в разбитых окнах. И вот уже третью неделю здесь поселилось нечто новое. Тревога. Она въелась в каждую складку одежды той самой девушки, что он привел под дождем. Теперь она носила черные одежды организации, но носила их как траур, по себе прежней. Её лицо, ещё недавно застывшее в холодном оцепенении отчаяния, теперь жило. Оно жило слишком активно, сменяя выражения от паники до тоски, от надежды до нового разочарования. Зодил наблюдал за ней уже несколько дней. Видел, как она вздрагивает от каждого резкого звука. Как замирает, когда мимо проходят другие члены организации, особенно после их "заданий". Как смотрит на свои руки, те самые, что теперь держали новую вещь, подаренную им, словно ожидая, что они вот-вот совершат непоправимое. Сегодня он застал её в бывшей библиотеке особняка. Книг здесь почти не осталось, только пара потрепанных томов на подоконнике да груда листов с её собственными каракулями. Она сидела на полу, спиной к стене, обхватив колени руками. Перед ней лежала вещь, его подарок, и девушка смотрела на неё так, словно та могла взорваться в любую секунду. Её губы шевелились. Она что-то шептала. Может, молитву. Может, проклятие. Может, просто считала до ста, чтобы не сорваться. Зодил вошел бесшумно. Он вообще редко издавал звуки, остановился в двух шагах, прислонившись плечом к книжному шкафу, покрытому паутиной. Скрестил руки на груди. Смотрел. Минута. Две. Она так и не подняла головы. Не заметила его. Погружённость в себя была абсолютной, как у человека, который тонет не в воде, а в собственных мыслях. — Ты считаешь, — наконец произнёс он, и его голос мягко разрушил тишину, как камень разрушает гладь болотной заводи, — Что если будешь переживать достаточно сильно, вселенная сжалится? Девушка вздрогнула. Резко вскинула голову, глаза красные, под глазами тени, губы искусаны. Она попыталась быстро принять другое положение, скрыть следы слабости, но Зодил остановил её движением руки, едва заметным, почти ленивым. — Не нужно. Я не за этим пришёл. Он отлепился от шкафа и медленно приблизился. Опустился на корточки напротив неё. Теперь их лица были на одном уровне. Расстояние, чуть больше вытянутой руки. — Твоя вещь, — он кивнул на предмет, лежащий на полу, — Она не кусается. Она не исчезнет, как тот хлам, что ты оплакивала. Так почему ты смотришь на неё, как на чужое? Пауза. Он ждал. Не требовал ответа, просто давал пространство, в котором можно было либо заговорить, либо захлебнуться тишиной окончательно. Девушка поджала губы. Её пальцы потянулись к вещи, коснулись, и отдёрнулись, словно обожглись. — Я не знаю, как с ней.. Как с этим жить, — голос хриплый, простуженный то ли дождём, то ли слезами. — Вы дали мне силу. А я смотрю на неё и вижу только.. Только сколько боли можно сделать. Сколько я уже сделала.. Она замолчала. Сглотнула. В глазах снова начало собираться что-то влажное. Зодил слушал. Его лицо оставалось непроницаемым, вежливая маска человека, который видит всё, но не позволяет видеть себя. Однако в глубине мелькнуло что-то... Нет, не сочувствие. Скорее, узнавание. — Ты боишься себя? — спросил и именно констатировал, как диагноз. — Ты получила инструмент и теперь ужасаешься тому, что можешь им сделать. Он выдержал паузу, давая словам осесть в её сознании. — Знаешь, в чём твоя ошибка? Девушка мотнула головой. Слишком растерянно, слишком по-детски для той, кто уже держал в руках смерть. — Ты думаешь, что если ты будешь достаточно мучиться, достаточно корить себя, это как-то компенсирует то, что ты делаешь.. Искупит. Он чуть наклонился ближе. В его голосе появились новые нотки, не угроза, нет. Скорее, усталость учителя, который в сотый раз объясняет прописные истины. — Это не работает. Твои чувства никого не воскресят. Они не сделают тебя чище. Они просто сдерживают, пока однажды ты сорвёшься. Не потому, что ты монстр. А потому, что будешь не в силах этому противиться. Зодил протянул руку и, впервые, коснулся её. Не вещи, не плеча. Ладонь коснула макушки. Но в этом жесте вдруг проступило что-то почти человеческое. Хотя не почти. И не совсем человеческое. — Ты не надобно любить то, что делаешь. Но если ты продолжишь угнетать свою и без того глупую натуру, то просто сломаешься. А сломанные мне не нужны. Он убрал ладонь. — Смотри на вещь иначе. То, что не даст никому снова разбить твоё, как тогда. Ты не станешь от этого нелюдем. Но ты обязана стать сильной. Достаточно сильной, чтобы твоя доброта легкомыслия не стоила тебе жизни. Поднялся, теперь возвышаясь над ней, как в самую первую встречу. — Однако, ты по уму разуму не особо. Будут трудности.. Он смотрел на неё сверху вниз, и в его глазах на мгновение мелькнуло что-то, похожее на тень улыбки. — ...Мои двери всегда открыты. Зодил развернулся, направляясь к выходу из библиотеки. На пороге остановился, не оборачиваясь. — Вещь оставь у себя. Она не враг. Враг только в твоей мелкой голове. Когда-нибудь справишься с ним. Когда перестанешь считать себя чудовищем за то, что выживаешь. Его шаги затихли в коридоре. Девушка осталась одна, с вещью на полу, с его словами в голове и с тишиной, которая вдруг перестала быть такой гнетущей. Дождь за окном снова начинал накрапывать. Но в этот раз она подобрала вещицу.