Вкус табака

Всего две недели прошло с того момента, как к нему подселили этого кудрявого придурка, а у Дилана уже начал дергаться глаз каждый раз, когда тот возвращается в комнату. Лололошка этот — не человек, а ходячее бедствие. Постоянно носится, что-то ищет, перекладывает, мастерит. У него вечно что-то падает, шуршит, гремит. Дилан уже научился определять его приближение по звуку — этот дурацкий топот, словно слон на цыпочках пытается красться. И ведь специально не шумит, нет. Просто органически не способен существовать тихо. Он говорит постоянно. Постоянно! С утра до вечера, без остановки. Что-то спрашивает, рассказывает про свои дела, про каких-то людей, про заказы, про погоду. Даже когда Дилан натягивает капюшон и врубает музыку на полную громкость — Лолошка всё равно продолжает болтать, обращаясь куда-то в пространство, как будто ему жизненно необходимо озвучивать каждую мысль. И абсолютно не реагирует на оскорбления. Дилан уже устал огрызаться — сосед пропускает мимо ушей все упреки, кивает с этой своей дурацкой полуулыбкой и продолжает как ни в чем не бывало. Обзываешь его — улыбается. Посылаешь — кивает. Хочется задушить просто за то, что не дает нормально ненавидеть себя в ответ. Еще и грязнуля. Приходит из своих лесов весь в земле, в волосах застревают листья, ветки, однажды даже перо какое-то притащил. Дилан сначала думал — издевается. Но нет, Лолошка реально не замечает, что по комнате разносит песок и мусор. Однажды явился в угле! Как вообще можно так измазаться?! Айтишник каждый раз настойчиво прогоняет его в ванную. Не то чтобы ему было дело до чужой гигиены — просто бесит наступать белыми носками на грязь и находить на полу ветки. И бесит, что приходится об этом говорить. Что вообще приходится как-то взаимодействовать. А еще этот придурок оставляет свои вещи где попало. Кружки по всему блоку разбросаны, носки под кроватью, тетрадки на подоконнике, а его дурацкий блокнот с какими-то набросками и записями валяется то на кухне, то в коридоре, то на тумбочке Дилана. Дилан уже трижды молча скидывал его на пол. Лололошка поднимает, извиняется и продолжает в том же духе. Почему именно он? Почему не какой-нибудь другой человек — спокойный, тихий, незаметный? Нет же, к нему обязательно должны были подселить ходячий ураган. Лололошка вызывал слишком много эмоций, постоянно всплывал в голове, и это бесило Дилана еще сильнее. Неотесанный придурок. Деревенщина кудрявая. Третьекурсник сидел за рабочим столом уже который час. Наконец сдал заказ очередному тупорылому клиенту. Можно расслабиться. А лучше — выйти на перекур. Организм требовал никотина. Сколько раз ему говорили, что зависимость ни к чему хорошему не приведет? Вот только отказаться от привычки, которая с ним уже лет пять, было тяжело. Да и не хотелось. Может, это и губительно для здоровья, но сам процесс помогал очистить голову. Едкий запах стал родным, а горьковатый вкус возвращал мысли в правильное русло. На часах 22:27 — еще можно легально покинуть помещение. Дилан накинул куртку, сунул в карман телефон, зажигалка с сигаретами уже лежали внутри. Он мельком глянул на кровать Лололошки — тот опять куда-то свалил, даже одеяло не заправил, бросил комком. Руки чесались стянуть его на пол, но Дилан сдержался. Не сейчас. Он тихо вышел из блока, спустился вниз и шагнул в морозную ночь. В курилку идти не хотелось — далеко. Он завернул за угол корпуса. Здесь курить запрещалось, но многие студенты игнорировали правило, а администрация, видимо, закрывала глаза. И там он снова увидел ЕГО. Лололошка стоял, запрокинув голову, глядя в небо. На удивление, сегодня не было пасмурно — даже звезды проглядывали сквозь темноту. Лицо соседа было... Дилан не мог подобрать слова. Спокойным? Нет. Застывшим. Словно маска, за которой ничего нет. Лолошка смотрел куда-то вверх, но взгляд был пустой, направленный внутрь себя — туда, где, наверное, живет что-то очень личное. Дилан замер на мгновение. Что делать? Снова уйти, как в прошлый раз? Ну уж нет. Пусть сам уходит, есть все такая компания будет не мила. Высокая фигура решительно направилась к ничего не подозревающему шатену. Дилан встал чуть поодаль, прислонившись плечом к холодной стене, всем видом показывая, что ему плевать на присутствие соседа. Он ждал, что вот-вот его начнут донимать вопросами, лезть с разговорами. Но Лолошка словно не замечал его. Он стоял, смотрел куда-то вдаль, изредка поднося сигарету к губам и вдыхая дым глубоко, жадно, словно пытаясь заполнить чем-то пустоту внутри. Движения были механическими, отстраненными — затяжка, пауза, выдох. Затяжка, пауза, выдох. И снова. Как заведенный. Как будто только это и удерживает его здесь, на земле.

Дилан отвернулся. Ну и пусть. Не его дело.

Он достал сигарету из пачки, зажал ее губами и чиркнул зажигалкой. Ветер тут же набросился на крошечный огонек, задувая его раз за разом. Пламя дергалось, гасло, не желая разгораться. — Да твою ж... — выдохнул он сквозь зубы, чувствуя, как холод пробирается под куртку. Щелчок. Щелчок. Еще один. Бесполезно.

И тут рядом оказался Лолошка.

Дилан даже не заметил, как тот шагнул ближе. Шатен молча поднял руку, прикрывая зажигалку от ветра — широкой ладонью, создавая маленький островок тишины и тепла. Пальцы оказались совсем рядом, и Дилан на мгновение замер, чувствуя исходящее от них тепло. Лицо Лололошки было все таким же пустым. Он не смотрел на Дилана — смотрел куда-то сквозь него, мимо, в темноту. Просто выполнил действие и теперь стоял, ожидая. Дилан поднес зажигалку снова. Щелчок. Пламя зажглось ровно и спокойно, надежно укрытое от ледяных порывов. Он жадно втянул дым, чувствуя, как горькое тепло растекается по легким, как расслабляются напряженные плечи, как отпускает ежедневная тяжесть.

Первый вдох — всегда самый глубокий. Самый правильный.

Дым заполнил грудь, растекся по крови, коснулся самых дальних уголков. На миг Дилан зажмурился, позволяя никотину сделать свою работу — притупить, успокоить, выключить лишнее.

Выдох.

Облачко дыма вырвалось наружу, смешалось с паром от дыхания и тут же исчезло в темноте. — Спасибо, — выдохнул он, глядя куда-то в сторону. Лололошка просто кивнул. Молча. И ничего не сказал. Дилан ждал, что раз его заметили, то сейчас начнется обычная болтовня, что этот придурок влезет с расспросами, предложит поговорить или еще что-то. Но Лолошка просто отошел на шаг, прислонился к стене рядом и снова застыл. Он курил медленно, глубоко, с какой-то обреченной обстоятельностью. Каждая затяжка длилась вечность, а между ними он просто смотрел перед собой — пустым, выключенным взглядом. Снежинки падали на его волосы, таяли на коже, но он не замечал. Или ему было все равно.

Дилан украдкой наблюдал.

Юноша был чуть ниже на пару сантиметров. Кудряшки обрамляли лицо, падая на лоб и щеки, на ресницах блестели снежинки. А на ушах Дилан вдруг заметил сережки — голубые, в виде маленьких искр, почти по-детски наивные. Раньше он и не смотрел так близко. Не вглядывался. Сейчас Лололошка не казался раздражающим. Не казался веселым или бесячим. Он казался... потерянным. Словно его здесь не было. Тело стояло, курило, дышало, а сам он находился где-то далеко, куда Дилану не было доступа. Дым тянулся вверх, таял в морозном воздухе, смешивался с паром от дыхания. Где-то далеко мерцали звезды, снег похрустывал под ногами. Тишина была особенной — не та, давящая и тяжелая, которая обычно копится в груди, и не та напряженная, когда рядом чужой. А какая-то... прозрачная. Хрупкая. Дилан поймал себя на мысли, что ему не хочется ее нарушать. Они простояли так минут десять, а может, и все двадцать. Брюнет давно докурил, но не спешил уходить. Просто стоял, смотрел на снег и краем глаза видел застывшую фигуру рядом. Первым ушел Лололошка. Молча, без слов — просто оттолкнулся от стены и побрел в сторону общежития, не оборачиваясь. Плечи опущены, шаги тяжелые, спина сгорбленная, будто он несет на себе что-то невидимое, но очень тяжелое. Дилан проводил его взглядом и только тогда заметил, что в руке до сих пор сжимает погасший окурок. Хотелось постоять еще, насладиться одиночеством, собрать мысли в кучу. Но погода решила иначе. Внезапный порыв ветра ударил в бок, заставив вздрогнуть и уткнуться носом в воротник куртки. — Вот вечно так, — буркнул он в темноту и зашагал следом. В комнате было тихо. Дилан открыл дверь и замер на пороге. Лололошка лежал на своей кровати лицом к окну, накрытый одеялом почти с головой. Он спал — дыхание было слишком ровным, глубоким. Иногда вздрагивали плечи, и тогда доносился тихий, сдавленный звук, похожий на всхлип. Кошмары? Дилан замер, не зная, что делать. И нужно ли вообще? Он ненавидел этого парня. Ненавидел его болтовню, его вещи, его привычку лезть не в свое дело, желание сблизиться. Ненавидел, что тот занял его пространство, его тишину, его жизнь. Но сейчас, глядя на сгорбленную спину под одеялом, Дилан не чувствовал ненависти. Только смутную, тянущую пустоту где-то в груди. Он прошел к своему столу, сел, уставился в монитор. Пальцы замерли над клавиатурой. Работа не шла. Мысли цеплялись за что-то другое — за этот вечер, за пустой взгляд, за голубые сережки в проколотых ушах. Сзади снова донесся тихий звук. Похожий на вздох или скорее на жалобный стон. Дилан резко выдохнул, стащил наушники и откинулся на спинку стула. В комнате было тепло. За окном падал снег. А Лололошка все лежал, отвернувшись. Почему-то брюнет начал сомневаться, что тот спит. Младший не двигался, не ворочался, казалось, даже не дышал. Дилан поднялся, бесшумно подошел к его кровати. На мгновение замер, глядя на торчащие из-под одеяла кудряшки. Потом наклонился и осторожно поправил сползшее одеяло, укутывая плечи. Тот даже не пошевелился. Только дыхание стало чуть глубже, чуть ровнее. Студент вернулся на свое место, выключил верхний свет, оставив только тусклый голубоватый отблеск от монитора. Сел, надел наушники, включил тихую мелодию. Снег все падал за окном, укрывая город белой тишиной. Мысли о Лололошке все еще крутились в голове. И раздражение никуда не делось — оно никуда и не уходило, просто спряталось глубже, зарывшись под что-то другое. Под эту дурацкую тяжесть в груди, от которой хотелось закурить снова.

Дилан прикрыл глаза и позволил неким своим мыслям забрать себя...ведь ему совсем не хотелось думать о том, почему он поправил это одеяло.