Вкус табака

После того инцидента прошло несколько дней. Лололошка перестал вздрагивать, когда просыпался. Это случилось не сразу — он ещё пару раз просыпался от глухой тоски в груди, хватал ртом воздух, но каждый раз рядом оказывался Дилан. Или уже не спал, сидел за компом, и тихое постукивание клавиш успокаивало — ритмичное, привычное, живое. Или сам только открывал глаза и смотрел на Ло — сонно, но внимательно, из-под слипшихся ресниц. — Спи, — говорил тогда. Голос хриплый, сонный, но в нём не было раздражения, только тонкие ноты заботы. — Рано ещё. И кудрявый засыпал снова — проваливался в тёплую темноту без снов, чувствуя, что рядом кто-то есть. Кто-то, кто не уйдёт. Утром в субботу его разбудил шум на кухне. Не грохот — Дилан научился двигаться тихо, когда Ло спал, — а приглушённые звуки: звякнула кружка, щёлкнул чайник, скрипнула дверца холодильника. Кто-то тихо выругался — знакомое «твою ж», приглушённое, почти ласковое. Лололошка сел на кровати, потёр глаза. Соседняя кровать была пуста — заправлена криво, наспех, одеяло съехало набок, подушка помята. На ней — записка, вырванная из тетради, с неровным, почти нечитаемым почерком: «Завтрак на столе. Не проспи, соня». Ло прочитал дважды. Потом ещё раз. Прижал бумажку к груди — глупо, по-детски, но не смог удержаться. Щёки залило теплом. Тот хотел сделать ему завтрак до того, как уйдёт? Видимо не рассчитывал, что шатен проснётся пораньше для сдачи заказа. На кухне старший стоял у плиты — в одной футболке, несмотря на утренний холод, и переворачивал блинчики. Сковорода шипела, масло брызгалось, и он чертыхался сквозь зубы, когда горячее попадало на руку. Плечи напряжены — он явно не привык к готовке, но упрямо продолжал. Лололошка замер в дверях, наблюдая. Дилан не слышал его — или делал вид. Он двигался резко, неуклюже, но в этой неуклюжести было что-то... трогательное. То, что он вообще пытался. То, что встал раньше. То, что написал записку. В груди снова разлилось тепло — тягучее, сладкое, от которого хотелось улыбаться без причины. — Садись, — всё-таки сказал айтишник, не оборачиваясь. — Сейчас дожарю. Голос был ровным, будничным. Но Ло заметил — кончики ушей покраснели. Смущается? Когда этот угрюмый сосед успел стать таким милым. Лололошка сел за стол, положил локти, подпёр подбородок ладонями. Смотрел, как брюнет возится у плиты. Как перехватывает лопатку поудобнее, как поправляет сползший рукав футболки, как закусывает губу, сосредоточившись. — Ты умеешь готовить блины? — спросил Ло, хотя ответ уже знал. — Не умею, — признался Дилан, не поворачиваясь. — Но пытаюсь. — Ради меня? На это сосед промолчал, только чуть слышно цокнул языком. Первый блин вышел комом — буквально. Дилан скривился, швырнул его в мусорку. Второй — чуть лучше, но подгоревший с краю. Третий — почти нормальный, только чуть резиновый. Остальные были похожи на третий, на этот прогресс остановился. — Ешь, — сказал он, ставя перед Ло тарелку. Сам сел напротив, налил чай. Смотрел, как перваш отламывает кусочек, подносит ко рту. Лололошка прожевал. Блин и правда был резиноватым и слегка подгоревшим. Но он вдруг понял, что это — самый вкусный блин в его жизни. — Вкусно, — вдруг произнес Ло. — Врёшь. — Неа, — улыбнулся голубоглазый. Дилан фыркнул, но уголки губ дрогнули. Он отвернулся к окну — пряча улыбку. Но эту довольную от похвалы мордочку сложно было не заметить. Они пили чай молча. Не потому, что не о чем было говорить — а потому, что слова были не нужны. Лололошка смотрел на Дилана — на его руки, сжимающие кружку, на его профиль, освещённый утренним солнцем, на тени под глазами — не спал ночью, опять работал. И внутри всё сжималось от нежности к этому человеку. Странное чувство, к другим друзьям такого не было. Дилан стал особенным. Брюнет поймал его взгляд. Посмотрел в ответ — долго, пристально. — Чего уставился? — спросил он, наклоняя голову на бок. Немного стал похожим на кота. — Ничего, — Ло пожал плечами. — Просто смотрю. — На что? — На тебя. Дилан замер. Кружка застыла в руках. Потом он поставил её на стол — слишком резко, слишком громко. — Ты странный, — сказал он. — Знаю. — Иди собирайся, — буркнул Дилан, вставая. — Опоздаешь на пару. У тебя сегодня только первая вроде, да? — Ага, а у тебя сегодня что? — У меня окно. Но не хочу тут торчать, у Карла тоже сегодня свободный день. Я не выдержу постоянные заходы в комнату. Подожду тебя. Сказал это так, будто ничего особенного. Будто ждать друга после пар — обычное дело. Но голос чуть сел, и кудрявый заметил — пальцы, сжимающие спинку стула, побелели. — Хорошо, — сказал Ло тихо. И улыбнулся — той улыбкой, от которой у Дилана внутри всё переворачивалось, а выражение лица, становилось мягче. Брюнет отвернулся первым. Вышел из кухни, не оборачиваясь. Но младший успел увидеть — его плечи расслабились. Университет встретил их привычным шумом. Коридоры гудели голосами, пахло кофе, дешёвыми духами и бумагой. Лололошка попрощался с соседом у входа — кивнул, махнул рукой — и ушёл в аудиторию. Дилан остался стоять в холле. Засунул руки в карманы, сжал ключи, чтобы было за что зацепиться пальцами. Смотрел вслед — как эколог идёт по коридору, как кудряшки подпрыгивают при каждом шаге, как он улыбается кому-то из знакомых, как останавливается перекинуться парой фраз. В груди снова заворочалось что-то липкое, горячее. Дилан не знал, как это называть. Не умел. Или не хотел признаваться. Просто — неприятно. Когда Ло уходит. Когда Ло улыбается не ему. Когда Ло исчезает за дверью аудитории, и старший остаётся один в шумном помещение, среди чужих людей, которым нет до него дела. Он поднялся на этаж выше. Встал у окна, прислонился лбом к холодному стеклу. До конца пары шатена оставалось полтора часа. Полтора часа, в течение которых айтишник не знал, куда себя деть. Он прошёлся по коридору, заглянул в пустую аудиторию, постоял у автомата с кофе — не купил, просто посмотрел. Потом вернулся к окну. Достал телефон, полистал ленту — ничего не зацепило. Убрал. Уже пожалел, что просто не остался дома, хотя бы поработал.

Вдруг поймал себя на том, что мысли так или иначе возвращались к Лололошке.

К тому, как он спит — раскинувшись, скинув одеяло, лицом в подушку. К тому, как он просыпается — щурится, трёт глаза, и кудряшки торчат в разные стороны. К тому, как он смеётся — запрокинув голову, закрыв глаза, открыто и беззащитно. Дилан не знал, почему думает об этом. Не знал, почему внутри становится тепло, когда первокурсник входит в комнату. Не знал, почему хочется быть рядом — всегда, каждую минуту. Брюнет ведь одиночка, ему не нужна чужая компания, но этот дурацкий Ло занял всё пространство собой, от этого не было душно, тот не сдавливали горло своим вечным нахождением рядом. Скорее наоборот...давал вздохнуть полной грудью. Странное чувство. Старший знал только одно: Лололошка — не такой, как все. И с ним — по-другому. В 11:15 дверь аудитории открылась. Дилан как раз спускался вниз на нужный этаж, услышал голоса — смех, обрывки фраз, топот ног. Выглянул из-за угла. Лололошка вышел в окружении трёх парней и двух девушек. Что-то рассказывал, жестикулировал — широко, ярко, как всегда. Глаза блестели, на щеках — румянец. Смеялся — громко, заразительно. Девушка с блондинистыми волосами — Молли, кажется — шла ближе всех. Касалась его локтя, когда хотела что-то сказать. Поправляла шарф — тот самый, клетчатый, который Дилан уже ненавидел, потому что он был слишком тонким для такой зимы, но кудрявый всё равно его носил. Парень в зелёной толстовке обнял голубоглазого одной рукой за плечи — по-дружески, по-свойски. Ло повернулся к нему, улыбнулся, что-то ответил. Дилан смотрел. И внутри — там, где только что было тепло — разрасталось что-то другое. Колючее. Жгучее. Оно сжимало рёбра, мешало дышать, заставляло пальцы сжиматься в кулаки. Он наконец распознал это чувство, давно забытое и столь ненавистное. Ревность. Но никогда раньше она не была такой сильной, болезненной. «Они просто друзья», — сказал он себе. — «У него много друзей. Это нормально». Но здравый смысл не смог победить колющее чувство под ребрами. Это напугало, брюнет всегда руководствовался логикой, но тело не слушалось. Он вышел из-за угла. Шагнул к экологу — быстро, почти резко, не давая себе времени передумать. Встал за спиной. Положил руки на плечи — не тяжело, но ощутимо, чтобы тот почувствовал. Голову опустил на макушку, коснулся носом кудряшек. Пахло снегом, шампунем и чем-то своим — Ло. — Идём, — сказал он. Голос прозвучал глухо, почти грубо. Лололошка вздрогнул — всем телом, от плеч до пяток. Повернул голову, но не увидел лица — только край чужой челюсти, сжатые зубы, напряжённую шею. — Ди? — голос удивлённый, но не испуганный. — Давно тут? Я не увидел тебя, думал, что ты отошёл покурить. — Давно. Идём. Ребята замерли. Молли убрала руку с шарфа шатена, сделала шаг назад — в её глазах мелькнуло что-то, похожее на понимание. Парень в зелёной толстовке кашлянул, опустил взгляд. Кто-то переглянулся с кем-то. — Ну, мы пойдём, — сказал парень, отступая. — Дружище, созвонимся. — Ага, — кивнул Лололошка, не понимая, что происходит. — Пока. Дилан не убирал рук, пока компания не скрылась за поворотом. Только тогда отпустил плечи — но не полностью. Ладонь скользнула на поясницу, чуть приоьняла, подталкивая вперёд. Жест собственнический, почти инстинктивный — айтишник сам не понял, зачем это сделал. — Ди, — кудрявый попытался заглянуть ему в лицо, но старший отвернулся. — Ты чего? — Ничего. Идём. Старший шёл быстро, не глядя по сторонам. Лололошка едва поспевал — ноги путались, рюкзак съезжал с плеча. Дилан всё-таки сбавил шаг. Не специально — просто ноги сами замедлились, подстраиваясь под Ло, который всё ещё не понимал, что сделал не так или что вообще произошло. — Ты злой, что ли? — спросил младший, когда они вышли на улицу. — Не злой. — А чего тогда... — Ничего. Мороз ударил в лицо. Снег захрустел под ногами — громко, хрупко. Дилан остановился у крыльца, после вместе они отошли за угол, где разрешалось купить, достал сигареты. Пальцы дрожали — от холода или от злости, он не знал. Прикурил с третьей попытки. Затянулся — глубоко, жадно, почти до боли в лёгких. Лололошка стоял рядом. Не торопил. Не спрашивал. Просто — был. Брюнет курил и смотрел в землю. На снег, на собственные ботинки, на окурок, тлеющий между пальцев. Дым уходил в небо, смешивался с паром от дыхания. — Они всё время тебя трогают, — сказал он наконец. Голос сел, стал хриплым. — И ты им улыбаешься. — Они мои одногруппники, — тихо ответил Ло. — Я знаю. — И я им улыбаюсь, потому что мы общаемся. — Я знаю. — Раз ты знаешь, что не так, то может скажешь? Они тоже мои друзья. Дилан затянулся снова, проигнорировав вопрос. Выдохнул — медленно, стараясь успокоиться. Потом повернулся к другу. Глаза были тёмными, колючими — такими, как в первую неделю их знакомства. Но в глубине — что-то другое. Не злость. Страх. — Пойдём, — сказал брюнет, кивая в сторону остановки. — Есть планы? Лололошка моргнул, не ожидая резкой смены темы, но сопротивляться не стал. — Вообще-то нет. — Тогда поехали. Я хочу кофе. Развернулся и пошёл. Младший догнал, пошёл рядом. Молча. Но когда они завернули за угол, кудрявый вдруг почувствовал — брюнет накрыл его ладонь своей. Легко, почти невесомо. На секунду — и убрал. Будто проверял — не исчез ли его сосед. Будто сам себе не верил. Лололошка ничего не сказал. Только шагнул чуть ближе. Плечом к плечу. В автобусе Дилан сел у окна, натянул капюшон, уставился в стекло. Юноша в голубом шарфе сел рядом — не вплотную, оставив сантиметр воздуха между ними. Смотрел на профиль соседа: сжатые челюсти, напряжённые плечи, пальцы, вцепившиеся в край сиденья. Он хотел спросить. Хотел понять. Но знал — не сейчас. Его друг закроется, уйдёт в себя, и тогда всё, что построили за эти недели, рассыплется в прах. Вместо этого Ло достал телефон. Открыл карту, нашёл то, что искал. Конечно, сейчас начнётся ворчание, но это того стоит. — Диии, — позвал тихо. — М? — Смотри. Протянул телофон. Афиша кошачьего кафе — коты, сердечки, яркая вывеска, надпись «МЯУ-кафе» и маленькие лапки по краям. Дилан повернул голову. Посмотрел на афишу, потом на Ло. Потом снова на афишу. — Кошки? — бровь поползла вверх. — Ага. — Ты серьёзно? — А почему нет? Кофе, десерты, можно котов погладить. Говорят, там уютно. Старший молчал. В его глазах боролись два желания — согласиться, потому что Лололошка просит, а ещё потому что кошки, и отказаться, потому что Дилан не любил новые места. Не любил, когда что-то идёт не по плану. — На другом конце города, — сказал он наконец. — Ну и что? У нас весь день свободен. — У тебя — да. У меня — заказы. — Ди. Шатен посмотрел на него. Тем особенным взглядом — просящим, но не навязчивым. Тёплым, как летний ветер. В этом взгляде было что-то, от чего у Дилана внутри всё переворачивалось. Что-то, чему он не мог сопротивляться. — Ладно, — сказал айтишник, закатывая глаза. — Поехали. Но если коты будут линять на мою куртку — ты стираешь. — Идёт. Лололошка улыбнулся. Так ярко, что сосед отвернулся — пряча собственную улыбку. Но Ло всё равно заметил — дрогнувшие уголки губ, расслабленные мышцы лица и шее, пальцы, разжавшиеся на подлокотнике. Автобус качнуло на повороте. Голубоглазого мотнуло в сторону, плечо прижалось к плечу третьекурсника. Тот не отодвинулся. Наоборот — чуть наклонился в ответ. Так они и ехали — соприкасаясь плечами, чувствуя тепло друг друга через куртки. Лололошка смотрел в окно. На заснеженные деревья, на людей, спешащих по делам, на машины, ползущие в пробках. И думал о том, как странно устроена жизнь. Ещё месяц назад он был один. Совсем один — в новом городе, в новом университете, в комнате, где пахло чужой жизнью. А теперь... теперь он ехал на другой конец города, чтобы пить кофе с котами, потому что Дилан — тот самый Дилан, которого все боятся — согласился. Шатен закрыл глаза. В груди было тепло. И спокойно. В какое-то момент юноша умудрился задремал, не взирая на внешний шум, и чья-то рука аккуратно положила его голову на своё плечо, а пальцы стали аккуратно играться с выбьвшимися кудряшками. Кафе оказалось маленьким — почти игрушечным, спрятанным во дворе старого дома. Вывеска с рыжим котом в фартуке, занавески в цветочек, снег на крыльце. Запах — кофе, корицы, ванили, выпечки — витал ещё на улице. Лололошка вдохнул полной грудью и улыбнулся. — Мило, — нехотя признал Дилан, когда они вошли внутрь. — Правда? — Не обольщайся. Но глаза у него были мягче, чем голос. Внутри оказалось тепло и тесно. Маленькие столики, пледы на стульях, подушки в виде котов, на полу — лежанки, и на каждой — по пушистому комку. Коты были везде — на подоконниках, на столах, на диванах. Кто-то спал, кто-то требовал еды, кто-то просто смотрел на посетителей с ленивым превосходством. — Здравствуйте! — их встретила девушка в фартуке с кошачьими ушами. — У нас свободно, проходите. Правила на стене: обувь снимать, котов со стола не кормить, громко не кричать. Кофе и десерты принесу через минуту. Лололошка кивнул, стянул куртку, повесил на вешалку. Дилан сделал то же самое — и замер, глядя на Ло. — Ты в моей кофте, — сказал он. Ло опустил взгляд. На нём и правда была та самая чёрная кофта — мягкая, чуть великоватая, с длинными рукавами, которые он постоянно закатывал. Она пахла Диланом — табаком, мятой и чем-то неуловимым, своим. Тем запахом, который Ло уже начал узнавать в их общей комнате. — Ага, — сказал он, чувствуя, как щёки заливает краска. — Ты не против? Ацтишник смотрел на него долго. Взгляд скользнул по кофте, по оголённым ключицам (шатен не застегнулся, потому что дома было тепло), по кудряшкам, рассыпавшимся по плечам. — Носи, — сказал он наконец. Голос чуть сел. — Мне она всё равно велика. — Тебе? — эколог хмыкнул, пытаясь разрядить обстановку. — Ты выше меня. — Ну и что. Не нравится цвет. — Кофта чёрная. — Именно. Сняв обувь и сделав заказ, они устроились за столиком у окна. Диван был мягким, продавленным — явно любимое место всех посетителей. Ло сел первым, Дилан — рядом, почти вплотную. У них снова — случайно или нет — соприкасались плечи. Сразу же откуда-то прибежал рыжий кот. Толстый, наглый, с глазами-блюдцами. Он запрыгнул на колени к первашу, повозился, устраиваясь поудобнее, и начал громко мурлыкать — требовательно, как дирижёр перед оркестром. — Здравствуй, — Лололошка улыбнулся, почесал кота за ухом. — Ты кто? — Это Персик, — сказала девушка-администратор, ставя на стол две дымящиеся кружки и тарелку с пирожными. — Наш главный наглец и обжора. — Персик, — повторил голубоглазый, наклоняясь к коту. — Красивое имя. Персик мурлыкал громче, тёрся головой о ладонь Ло, щурил глаза от удовольствия. Лололошка забыл обо всём на свете — о кофе, о пирожных, о Дилане, который сидел рядом и смотрел. Сосед тихо наблюдал. На то, как его близкий человек сюсюкается с животным — без стеснения, по-детски открыто. Как его пальцы скользят по рыжей шерсти — медленно, нежно. Как он улыбается — мягко, расслабленно, по-настоящему. В этой улыбке не было ничего от «яркого и общительного» парня, каким его знали в университете. Эта улыбка была только для кота. И для Дилана, который сидел рядом и чувствовал, как внутри разливается что-то тёплое и тягучее. — Ты чего смотришь? — спросил шатен, заметив взгляд. — Ничего. — брюнет отвернулся, взял кружку. — Дай сюда своего кота. — Не дам. — Жадина. — Сам жадина. Дилан наклонился ближе и сам перехватил кота. Персик недовольно мявкнул, выпустил когти, но быстро устроился на чужих коленях, свернулся клубком и закрыл глаза. — Видишь, — сказал старший с торжеством. — Я лучше. — Ему просто теплее. — У тебя холодные колени? — Не холодные! — Холодные. Ты вообще мёрзнешь в последнее время. — Я не мёрзну! — Врёшь. — Ой блин, всё. Младший фыркнул, отпил кофе. Горячий, густой, с корицей и пенкой — идеальный. Он прикрыл глаза, чувствуя, как тепло разливается по телу. Когда открыл — айтишник всё ещё смотрел на него. — Что? — спросил юноша в голубом. — Ничего, — третьекурсник опустил взгляд, взял пирожное. — Ешь давай. Они пили кофе, ели пирожные, гладили котов. Персик ушёл, на его место пришёл чёрный Бастиан — худой, длинный, с огромными ушами. Он улёгся на Диланову куртку, брошенную на соседний стул, и начал вылизываться. — Твою ж, — сказал высокий, глядя на шерсть. — Я постираю. Обещаю. — Врёшь. — Немного. Кудряш протянул руку к Бастиану, почесал за ухом. Кот замурлыкал, потянулся, подставил живот. Ло засмеялся — тихо, счастливо. Дилан смотрел на его смех. На то, как морщинки собираются у глаз, как кудряшки подпрыгивают, как он запрокидывает голову, открывая шею. На ключицы, выглядывающие из-под ворота кофты — его кофты.

В животе сжалось. Не больно — приятно. Томительно.

«Что со мной?» — подумал Дилан. — «Почему я смотрю на него как...» Он не договорил. Отвернулся к окну, закусил губу. Пальцы сжали кружку так, что побелели костяшки. — Ди, — позвал шатен, от чего сосед дёрнулся. — М? — Ты какой-то напряжённый. Всё в порядке? — Да. — Дилан выдохнул, расслабляя плечи. — Всё нормально. Он посмотрел на Ло. Тот смотрел в ответ — внимательно, обеспокоенно. В глазах — вопрос. Дилан не выдержал. Протянул руку, коснулся пальцами запястья Ло. Чуть сжал — там, где бьётся пульс. Быстро. Часто. — Всё нормально, — повторил он тише. — Правда. Ло не убрал руку. Смотрел на пальцы Дилана, сжимающие его запястье. Чувствовал тепло — чужое, живое, настоящее. — Хорошо, — сказал он. — Верю. Айтишник убрал руку. Но не сразу. Подержал лишнюю секунду — ту, что решает больше, чем кажется. 5 Они провели в кафе почти два часа. Коты разбрелись по лежанкам, кофе закончился, пирожные тоже. За окном стемнело — декабрьский день короток, темнота наступает рано. — Пора, — сказал Дилан, глянув на часы. — Жалко, — Ло погладил Персика на прощание. — Тут так хорошо. — Придём ещё. Эколог повернулся к нему. В глазах — радость. — Правда? — Правда, — сосед закатил глаза, но без злости. — Если будешь хорошо себя вести. — А если нет? — Тогда сам пойдёшь. — Не пойду без тебя. Брюнет ничего не ответил. Встал, потянулся — хрустнули позвонки. Ло смотрел на его спину, на напряжённые мышцы под чуть приподнявшейся тканью толстовки, на то, как он запрокидывает голову, закрывая глаза. «Красивый», — подумал Ло. И сам испугался своей мысли. Дилан оделся первым — натянул куртку, застегнул молнию. Потом взял шарф Ло — тот самый, клетчатый, тонкий — и намотал на шею эколога. Сам. Молча. Поправил, чтобы не дуло. Юноша стоял, не дыша. Чувствовал чужие пальцы на своём подбородке, на шее, на плечах. Чувствовал дыхание друга — тёплое, с нотками кофе. — Замёрзнешь ещё, — буркнул Дилан, отступая. — Шарф у тебя ни о чём. — Ты уже говорил. — Повторю. На улице и правда было холодно. Снег перестал идти, но мороз усилился — дыхание вырывалось густыми облаками, щипало ноздри. Лололошка закутался в шарф по самые глаза, спрятал нос. Дилан шёл рядом — не касаясь, но близко. Они шли к остановке. Улицы были пустынны — редкие прохожие, редкие машины. Фонари горели жёлтым, снег искрился, тишина стояла такая, что слышно было, как снежинки падают на куртки. — Смотри, — шатен показал на небо. — Звёзды. Айтишник поднял голову. Сквозь облака пробивались редкие точки — холодные, далёкие, но красивые. Он вдруг подумал, что никогда раньше не смотрел на звёзды. Не было времени. Не было желания. А сейчас — стоит посреди улицы, задрав голову, как ребёнок, потому что близкий человек сказал «смотри». — Красиво, — сказал он. — Очень. Они остановились. Не сговариваясь. Просто — замерли посреди пустой улицы, глядя вверх. Шатен чувствовал холод на щеках, на кончике носа, на пальцах, которые он забыл спрятать в карманы. Но ему было тепло. Потому что Дилан стоял рядом. — Ло, — вдруг неуверенно произнес старший. — М? — Ты не обиделся сегодня? За то, что я... ну. — За то, что ты встал за спиной и сказал «идём»? — младший повернул голову, посмотрел на соседа. В свете фонаря лицо друга было бледным, глаза — тёмными. — Нет. — За то, что я так, можно сказать, нагрубил твоим друзьям. И не дал тебе выбора уйти вместе или остаться с ними. Лололошка помолчал. Вспомнил, как напряглись плечи Дилана, как сжались его челюсти, как он смотрел на Молли — взглядом, от которого хотелось спрятаться. — Не обиделся, — сказал он наконец. — Но было странно. — Я сам не понял, — признался Дилан. Голос сел, стал хриплым. — Просто... бесило. — Что именно? — Я же уже говорил. Что они тебя трогают. Что ты им улыбаешься. Что ты с ними — а я стою за углом и жду. Высокий говорил и смотрел в землю — на снег, на свои ботинки, на тени, что плясали в свете фонаря. Он не умел говорить о таких вещах. Не умел подбирать слова. Но Лололошка заставлял его пробовать. — Ди, — тихо сказал эколог, походя. — Я никуда не ухожу. Никуда не денусь вдруг. — Пока. — Вообще. Не ухожу. От тебя. Дилан поднял глаза. Посмотрел на соседа — долго, внимательно, изучающе. В его взгляде было что-то — надежда, страх, но больше недоверие. — Слова, — сказал он хрипло. — Они ничего не значат. — А что значит? Брюнет не ответил. Отвернулся, достал сигарету, прикурил. Затянулся — глубоко, судорожно, до кашля. Дым вырвался из лёгких, смешался с паром от дыхания. Ло сделал то же самое, нужно было как-то перевести мысли. Они стояли плечом к плечу, курили, смотрели на звёзды. Молчали. Но в этом молчании было больше, чем в любых словах. Докурили почти одновременно. Лололошка затушил окурок о перила мостика — они успели дойти до маленького мостика через овраг, ещё одна остановка была на другой стороне — и спрятал в пачку. Дилан — тоже. — Давай ещё по одной, — сказал вдруг старший. — Замёрзнешь. — Не замёрзну. — Врёшь. — Это ты скорее превратишься в льдину. Шатен не стал спорить, достал новую сигарету, зажал губами. Щёлкнул зажигалкой — ветер задул пламя, маленький язычок дёрнулся и погас. Щёлкнул снова — опять не получилось, ветер гулял по мостику, вырываясь из оврага. Пальцы замерзли, не слушались. — Чёрт, — выдохнул он и цвкнул . Дилан шагнул ближе. Встал вплотную — так, что юноша почувствовал тепло его тела даже сквозь куртки. Взял зажигалку из его рук — холодных, дрожащих — прикрыл ладонью, поднёс к сигарете Ло. Пламя зажглось ровно, спокойно, защищённое от ветра. Голубоглазый втянул дым. Кивнул. — Спасибо. — Ага. Айтишник зажал свою сигарету в зубах. И вместо того чтобы взять зажигалку обратно, наклонился к первокурснику. Близко. Так близко, что тот почувствовал его дыхание на своих губах — тёплое, с нотками кофе, корицы и табака. Глаза шатена смотрели прямо в его глаза — тёмные, глубокие, без привычной маски безразличия. В них было что-то, от чего у кудрявого перехватило дыхание. — Подожги, — сказал Дилан. Тихо. С хрипотцой. Непривычно настойчиво. Лололошка замер. Сердце пропустило удар. Потом ещё один. Кровь прилила к лицу, к ушам, к кончикам пальцев. Рука дрогнула, но он поднёс зажигалку к сигарете соседа — медленно, стараясь не касаться его лица, хотя расстояние было крошечным. Пламя лизнуло кончик. Дилан втянул дым — и не отстранился. Они стояли так — лица в сантиметре друг от друга. Ло видел каждую ресничку соседа, каждую родинку на его щеке, каждую трещинку на губах — обветренных, чуть приоткрытых. Видел, как дым выходит из его ноздрей, как смешивается с его собственным дыханием. Видел, как расширяются зрачки, как темнеют глаза. Дым поднимался вверх, таял в свете фонаря. Снежинки падали на их волосы, ресницы, плечи. Где-то далеко лаяла собака. Где-то хлопнула дверь. Лололошка не дышал. Не мог. Внутри всё горело — не страхом, нет. Чем-то другим. Тем, что он боялся назвать. Тем, что жило в груди уже несколько недель, росло, крепло, требовало выхода. Дилан смотрел на него. В его глазах было что-то — то, что юноша никогда не видел. Желание. Страх. Нежность. И ещё что-то — тёмное, глубокое, что пряталось за маской безразличия, которую Дилан носил так долго. — Ло, — прошептал брюнет. Дым коснулся щеки эколога — тёплый, горьковатый. — М? — голос сорвался, стал тонким, почти детским. Дилан молчал. Только смотрел — жадно, словно пытался запомнить каждую чёрточку, каждую снежинку на ресницах, каждую кудряшку, выбившуюся из-под шапки. Губы его чуть дрогнули — будто он хотел что-то сказать, но не решился. А потом он отстранился. Резко, словно обжёгся. Сделал шаг назад, потом ещё один. Затянулся — судорожно, глубоко, почти жадно. Кашлянул, прижимая локоть ко рту. — Пойдём, — сказал он хрипло. — Последний автобус уйдёт. Лололошка стоял, не в силах пошевелиться. Сердце колотилось где-то в горле, в висках, в кончиках пальцев. В груди было жарко — обжигающе, нестерпимо. Губы горели там, где почти коснулось чужое дыхание. «Я тебя...» — подумал он. И не закончил. Не мог. — Ло, — позвал Дилан уже от фонарного столба. Голос твёрже, но тот видел — его руки трясутся. — Идём. — Иду. Он затушил сигарету о перила, догнал соседа. Они пошли молча. Не касаясь. Но расстояние между ними было больше, чем обычно. Неловкость повисла вместе с тишиной. Лололошка смотрел на снег под ногами, на свои ботинки, на тень Дилана, падающую рядом. И думал о том, что этот момент — у мостика, с зажигалкой, с дыханием на губах — останется с ним навсегда. Врежется в память, как та авария. Но не болью. А теплом. Автобус был почти пустым. Дилан как всегда сел у окна, Ло — рядом, оставив расстояние. Несколько минут молчали — каждый о своём. Первокурсник смотрел в окно на проплывающие огни. На заснеженные крыши, на тёмные окна домов, на редких прохожих, спешащих по своим делам. В голове было пусто и шумно одновременно — как после долгого бега, когда лёгкие горят, а ноги не слушаются. Потом он почувствовал — тепло на своей руке. Синеглазый накрыл его ладонь своей. Не сжал — просто положил сверху, внутренней стороной. Жест получился неловким, почти случайным — будто он сам не понял, зачем это сделал. Пальцы чуть дрожали. Эколог не убрал руку. Не посмотрел на друга. Только замер, боясь спугнуть. Сердце снова пропустило удар. Пальцы Дилана чуть сжались — легонько, осторожно, как будто он проверял, а можно ли сделать что-нибудь непривычное. Потом разжались. Потом снова сжались — уже увереннее. Младший медленно перевернул ладонь. Сплел пальцы с пальцами Дилана — неловко, но правильно. Так они и ехали — держась за руки, спрятав их в складках куртки, чтобы никто не видел. Смотрели в окно на проплывающие огни. Молчали. Но в этом молчании было всё. В общежитии было тихо. Вахтёрша дремала — проскочили незаметно, на цыпочках, стараясь не скрипеть половицами. В блоке — ни звука, соседи или спали, или сидели по комнатам, в наушниках. Старший закрыл дверь их комнаты, прислонился к ней лбом. Выдохнул — шумно, с облегчением. Шатен стоял посреди комнаты, не зная, куда себя деть. Всё ещё чувствовал на руке тепло чужих пальцев. — Ло, — сказал Дилан в темноту. Голос сел, стал низким, почти интимным. — М? — То, что сегодня... у мостика... я не... — Знаю, — перебил Ло. — Не оправдывался. Брюнет повернулся. Свет уличного фонаря пробивался сквозь щель в шторах, рисуя на его лице полосы — тени, блики, полутона. Глаза блестели. — Ты странный, — сказал он. — Знаю. — И я странный. — Тоже знаю. — Нам, наверное, судьба. — Наверное. Дилан усмехнулся. Подошёл к своей кровати, упал на неё, не раздеваясь. Раскинул руки, уставился в потолок. — Устал, — сказал он. — Как будто день длился вечность. — Я тоже. — Спать будем? — Ага. Голубоглазый лёг. В темноте было слышно дыхание — его и слседа. Ровное, спокойное. Но не до конца — в паузах между вдохами Ло улавливал что-то ещё. Напряжение. Ожидание. — Ло, — позвал старший через минуту. — М? — Спасибо за сегодня. — За что? — кудрявый повернул голову на подушке, хотя в темноте всё равно ничего не видел. — За котов. За кофе. За мостик. За то, что ты...ну пошёл и не заставлял оправдываться. — Не за что, — сказал Ло. — Ты бы тоже пошёл со мной. — Пошёл бы, — согласился Дилан. Пауза. Тишина. Снег шуршит за окном. — Ло. — М? — Я не умею... говорить о таком. Не умею быть... добрым. Или открытым. Я не знаю, как это делается. Лололошка слушал. Сердце сжималось от каждого слова. — Я просто... — брюнет замолчал. Вдохнул. Выдохнул. — Когда ты рядом — мне легче. Когда ты уходишь — я не знаю, куда себя деть. Когда на тебя смотрят другие — я хочу... не знаю что. Спрятать тебя. Или себя. Или всех их. Ло закрыл глаза. В груди было тепло — не обжигающе, как у мостика, а ровно, спокойно. Как пламя свечи в безветренную ночь. — Я никуда не ухожу, — сказал он тихо. — Повторяю это в который раз. Но ты всё равно не веришь. — Верю, — голос Дилана дрогнул. — Пытаюсь. — Продолжай пытаться. Синеглазый не ответил. Но первокурсник услышал — кровать скрипнула, сосед повернулся на бок. В темноте Ло чувствовал его взгляд — тёплый, внимательный. — Спи, — сказал сосед. — Спокойной ночи. — Спокойной. Лололошка закрыл глаза. В комнате было тепло. За окном падал снег. А в груди — там, где ещё недавно жила только пустота и страх — теперь поселилось что-то новое. Что-то похожее на счастье. За окном падал снег. Крупные хлопья кружились в свете фонаря, ложились на подоконник, таяли на тёплом стекле. В комнате было тихо — только дыхание двух людей и редкие звуки с улицы. Лололошка уже засыпал, проваливаясь в тёплую темноту без снов, когда вдруг услышал — шорох. Кто-то встал с кровати. Шаги — босые ноги по холодному полу. Потом его кровать скрипнула, чуть продавалась ниже, кто-то сел рядом Ло не открывал глаза. Чувствовал тепло — чужое тело рядом, чужую руку, осторожно коснувшуюся его кудряшек, как тогда в автобусе. Запах табака и мяты. Именно тот, который можно назвать домом. И который плотно был связан только с одним человеком. Он не знал, что это значит. Не знал, как называть то, что между ними происходит. Не знал, куда это приведёт. Но точно не хотел сейчас открывать глаза и ставить дорогого человека в неловкое положение. Наверняка тот бы не сделал так, если бы не был уверен, что друг без сознания. Или Лололошка ошибается? Уже неважно. Знал только одно: ему не страшно. Не холодно. Не одиноко. И этого было достаточно. Лололошка закрыл глаза и провалился в сон — без скрежета, без криков, без пустоты. Только тепло. Только чьё-то дыхание рядом. Только рука, которая гладила его так ласково, как ничья другая, не давала упасть в темноту.

В первый раз за очень долгое время одиночество перестало существовать совсем.