Вкус табака

      Лололошке снилось что-то тёплое.       Он не знал, что именно. Не мог вспомнить лиц, имён, голосов. Только ощущения — мягкие, уютные, как старый плед, в который кутаешься с головой. Рядом кто-то был. Любил его. Присутствие этого человека делало мир безопасным.       Пахло чем-то знакомым и забытым одновременно. Может быть, пирогами, может, духами, а может, просто теплом. Тем теплом, которое исходит от другого человека, когда он сидит рядом, когда смотрит на тебя с нежностью, а его рука лежит на твоей голове, перебирая волосы.       Он был маленьким. Или нет? Не знал. Ло просто чувствовал — его защищают. Он в безопасности. Чьи-то руки обнимают его тело, прижимают к груди, и парень слышит биение сердца — ровное, спокойное, такое родное. Человек что-то говорит, и в этом голосе улыбка. Лололошка не понимает слов, только интонацию — мягкую, ласковую, как летний ветер.       Это было давно. Очень давно. Или недавно? Он не помнил. Только чувство осталось — то самое, которое просыпалось в нём иногда среди бела дня. Оно щемило где-то под рёбрами и уходило, не дожидаясь ответа. Оставляя после себя пустоту. Тянущую, ноющую пустоту, которую ничем нельзя заполнить.       «Кто вы?» — хотел спросить он. «Почему я вас не помню? Почему вы оставили меня одного?»

Но во сне нельзя задавать вопросы.

И вдруг — скрежет.

      Лололошка дёрнулся всем телом во сне, будто его ударило током. Резкий звук, пронзительный, страшный — закладывает уши, хочется закричать, но голоса нет. Металлический визг, от которого стынет кровь, сердце пропускает удар, а всё внутри сжимается в один тугой, ледяной ком.

Тепло исчезло. Испарилось, будто его и не было.

Вместо него — боль. Вместо уюта — ужас.

      Мир переворачивается. Он летит. Падает. Где верх, где низ — не понимает. Только чувствует, как тело бросает вперёд, как что-то огромное, неумолимое сминает пространство вокруг, как стёкла разлетаются тысячей осколков, сверкая в воздухе, как звёзды. Но это не звёзды — это смерть, летящая прямо в лицо.       Женщина кричит. Её голос рвётся, ломается, в нём такое отчаяние, что сердце останавливается. Это не просто крик — это животный страх человека, который видит, как рушится его мир. Который понимает, что сейчас потеряет всё. И не знает, как это исправить.       Кровь. Её запах — железо, медь, смерть. Лололошка чувствует его даже во сне. Этот запах въелся в память тела, остался где-то глубоко, в тех слоях сознания, куда нет доступа, но которые просыпаются каждую ночь.       Что-то острое впивается в лицо. В руку. В ногу. Шатен не чувствует боли — только ужас, безысходность. Только понимание, что что-то кончается. Что-то важное, что-то, что нельзя терять.       Он хочет позвать её. Хочет сказать: «Я здесь, я рядом, не бойся». Но не знает, как её зовут. Никогда не знал. И никогда не узнает.       «Мама? — шепчет он в темноту. — Это ты? Почему я не помню твоего лица?»

А потом — тишина.

Самая страшная тишина в мире.

      После крика, после скрежета, после всего — эта пустота, это безмолвие, в котором нет ничего. Ни дыхания. Ни голосов. Ни звуков. Она пугает, забираясь под самую кожу, в каждую ранку, пронизывая тебя насквозь.

Теперь он один. Совсем один.

      Лололошка открывает глаза.       Резко, будто выныривая из-под толщи воды. Грудную клетку сдавило стальным обручем — тугим, горячим, неумолимым. Воздух не шёл. Совсем. Он хватал ртом пустоту, но лёгкие отказывались наполняться.       Вдох — спазм. Горло сжалось, не пускает. Выдох — беззвучный всхлип.       Сердце колотилось где-то в животе, в висках, в глазницах — везде сразу. Гулко, часто, отчаянно. Казалось, оно сейчас пробьёт грудную клетку и выпрыгнет наружу, оставив парня пустым, мёртвым.       Ло не понимал, где он. Темнота давила на глаза, стягивала виски, сжимала голову в тисках. Кровать? Он на кровати? В общежитии? Да. Наверное. Должен быть. Только почему такая кромешная тьма, ещё и холодно...Почему нечем дышать? Почему в месте, которое тот уже начал называть домом, так страшно?

Вдох. Выдох. Просто дыши. Ты умеешь.

Не получалось.

      Кислород застревал в трахее — острым комком, который царапал, резал, не пускал дальше. Эколог судорожно хватал ртом воздух, раз, другой, третий, и с каждым разом паника нарастала, потому что дышать становилось только труднее. Каждая попытка вдохнуть отдавалась болью в груди, в горле, в самой глубине лёгких.

«Я задыхаюсь. Я сейчас умру. Прямо здесь?»

      Тело перестало слушаться. Руки тряслись крупной дрожью, пальцы сводило судорогой. По спине катился холодный, липкий пот, майка прилипла к телу, кудряшки на затылке тоже стали мокрыми. Его трясло так сильно, что зубы стучали — мелко, часто, противно, и он не мог их сжать, не мог остановиться. Всё тело билось в каком-то безумном ритме, не подчиняясь воле.       «Кто вы?» — стучало в висках. «Почему я вас не помню? Почему вы снитесь мне почти каждую ночь, если я не могу вспомнить ваши лица?»       Он зажал рот ладонью, пытаясь заглушить рвущиеся наружу всхлипы. Нельзя шуметь. Нельзя будить соседа. Нельзя, чтобы кто-то видел его таким — раздавленным, сломанным, жалким. Пальцы вдавились в губы так сильно, что он почувствовал вкус крови. Или это только казалось?       Внутри поднялась тошнота. Резкая, мучительная. Желудок скрутило спазмом, желчь обожгла горло, и он с силой сжал челюсти, зажмурился, вдавил пальцы в губы до боли, до синяков. Только не это. Только не здесь. Только не сейчас.       Он сглотнул. Раз. Другой. Третий. Желчь снова обожгла горло, но он сдержался. Сдержался, хотя казалось, что внутренности сейчас вывернутся наизнанку, что всё, что внутри, выйдет наружу и оставит его пустым.       Слёзы текли по щекам — Лололошка даже не заметил, когда начал плакать. Просто вдруг осознал, что лицо мокрое, что подушка мокрая, что он весь мокрый, чужой самому себе. Чужой в собственном теле, которое помнит то, что он забыл. Которое помнит запах крови и бензина. Которое помнит мамин крик. Которое помнит тишину.       «Тело помнит. А я — нет. Почему? Почему я не могу вспомнить?»       Надо встать. Надо дойти до ванной. Вода помогает. Солус говорил, вода помогает успокоиться. Надо просто встать.       Он спустил ноги с кровати. Пол был ледяным — декабрь, батареи греют через раз, — но он уже не чувствовал холода. Только этот ужас, разъедающий органы и душу изнутри.       Встал. И чуть не упал — ноги подкосились, пришлось схватиться за спинку кровати. Перед глазами плыли круги, в ушах шумела кровь, сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать окончательно. Тело двигалось само — на автомате, на одной лишь отчаянной воле не умереть прямо здесь.       Шаг. Ещё один. Дверь. Коридор. Ещё более холодный пол под босыми ногами. Темнота, только тусклый свет из кухни где-то вдалеке, видимо, кто-то забыл выключить. Юноша шёл, держась за стену, потому что без этого упал бы. Голова кружилась, в глазах темнело, кислорода оставалось кретически мало. Каждый шаг давался с трудом, будто он шёл по болоту, будто ноги увязали в чём-то вязком, тягучем.

Только бы никто не проснулся. Только бы не увидели.

      Дверь в ванную была открыта. Первокурсник даже не вспомнил, закрывал ли её за собой. Просто шагнул внутрь — и ноги подкосились окончательно.       Он упал на колени. Больно — кости об кафель, но это даже хорошо, это отвлекает. Потом завалился на бок. Кое-как дополз до стены, прижался спиной к холодному кафелю, обхватил колени руками, вжался в угол между стеной и раковиной.       Здесь было зябко — кафель ледяной, пробирающий до костей, — и это помогало. Немного. Самую малость. Прохлада отрезвляла, возвращала в реальность.

Дышать. Надо дышать.

      Вдох — не получается. Горло сжато, не пускает. В груди горит, лёгкие кричат. Выдох — всхлип, который он давит ладонью.       Вдох — снова не получается. Воздуха не поступает. Совсем нет. Лёгкие ноют, требуют кислорода, но его нет. Только этот спазм, только этот ужас. Выдох — снова всхлип, громче, и он вновь зажимает рот обеими руками, чтобы никто не услышал. Чтобы сосед не услышал.       Перед глазами плывут точки, принимая причудливые формы. Темнеет. Или это свет моргает? Лололошка уже не понимает, где реальность, где сон. Ему кажется, он снова в той машине, снова слышит металлический визг — тот самый, от которого закладывает уши, от которого хочется закричать, но ты не можешь, потому что нечем дышать. Снова чувствует, как мир переворачивается, как тело бросает вперёд, как что-то острое впивается в грудь, в запястье, в голень, как кровь заливает глаза, заливает рот, лёгкие.       Что-то внутри кричит, что это галлюцинации. Юноша в безопасности, в ванной собственного блока, где в соседней комнате спят друзья. Но всё заглушает паника, крики о помощи, которые никто не услышит.       Снова в голове тот крик. Женский. Отчаянный. Тот, который внезапно приходит во сне. Тот, который он никогда не сможет забыть уж точно.       — Нет, — выдыхает он в ладони. Голос сорван, хрипл, почти беззвучен. — Пожалуйста, нет. Не надо. Не надо кричать. Я здесь. Я с вами. Я рядом. Только скажите, кто вы. Пожалуйста. Я хочу вас вспомнить.       Слёзы текут по лицу ручьём — горячие, солёные, бесконечные. Смешиваются с потом, капают на колени, на кафельный пол. Он не может их остановить. Не может ничего остановить. Тело трясёт с каждой секундой сильнее и ничего не помогает это остановить. Первогодку начинает знобить, бросает в жар, а после резко в холод.       Сердце бьётся где-то в висках с новой силой— глухо, часто, отдаёт болью в затылок, в глазницы, челюсти. Оно не выдержит. Сейчас остановится. Сейчас всё кончится.       Стены сжимаются, давят, душат. Он тонет. В темноте, в страхе, в этой чудовищной пустоте, которая разъедает его изнутри.

Один.

Совершенно один.

      Он закрывает глаза. Сознание уплывает куда-то, и он даже рад этому. Сейчас отключится, и боль уйдёт. Сейчас станет легче.       Вдруг Лололошка услышал шаги сквозь пелену ужаса.       Кто-то бежал по коридору, направлялся сюда. Тяжёлый, быстрый топот, которые эхом разносились по тихому блоку. Он вжался в угол сильнее, спрятал лицо в коленях, пытаясь стать невидимым. Только не сюда. Только не он.       — Ло?       Голос хриплый, испуганный, но твёрдый. Дилан.       Он не мог ответить. Не мог поднять головы. Только сильнее вцепился в колени пальцами, сжимая ткань шорт.       — Ло, — снова позвал брюнет. Теперь ближе, тише, но в голосе звучала некая решимость. — Я здесь. Я сейчас войду.       Скрипнула дверь. Шаги. Сосед опустился на корточки рядом. Шатен чувствовал присутствие — тепло, дыхание, запах табака и мятной жвачки. Но не мог открыть глаза.       — Ло, — позвал Дилан в третий раз. Голос спокойный — нарочито спокойный, будто он заставлял себя не показывать страх. — Посмотри на меня.       Младший не мог. Ему казалось, что если он посмотрит на соседа — развалится на части.       — Ло, — голос стал мягче, но не потерял твёрдости. — Ты слышишь меня? Кивни.       Он кивнул. Судорожно, едва заметно.       — Хорошо, — выдохнул старший. — Отлично. А теперь послушай. Ты будешь дышать со мной. Смотри на меня.       Голубоглазый не смотрел.       — Ло, — голос стал строже, но в нём прорезалось что-то ещё — неожиданное для того, кто всегда казался таким холодным и безразличным ко всему. — Пожалуйста. Посмотри на меня. Давай. Я здесь. Я не уйду. Просто посмотри.       Ло заставил себя поднять голову. Открыть глаза.       Программист сидел напротив — на корточках и смотрел на него. Лицо бледное, но спокойное. Глаза тёмные, сосредоточенные. В них не было страха — только решимость и что-то ещё. Что-то теплое, озоряющее темноту вокруг.       — А теперь смотри на меня и дыши. Вдох.       Брюнет сделал глубокий вдох — шумно, намеренно поднимая грудь, чтобы было видно.       Лололошка попытался. Судорожно, рвано. Его плечи ходили ходуном, грудная клетка едва расширялась.       — Выдох.       Выдох — дрожащий, но выдох. Из горла вырвался сдавленный звук, похожий на стон.       — Ещё. Вдох.       Ло втянул воздух — на этот раз чуть глубже. Дилан кивнул, ободряя.       — Выдох. Медленно. Давай, ты можешь.       Они дышали так минуту. Две. Пять. Дилан не отводил взгляда, не позволял себе расслабиться. Сосед дышал — ровно, глубоко, размеренно, и это стало самым настоящим спасательным кругом. Иногда он тихо проговаривал: «Вдох. Выдох. Хорошо. Ещё».       Постепенно дыхание эколога выравнивалось. Сердце замедлялось. Мир переставал вращаться.       Айтишник не выдержал первым. — Ло, — выдохнул старший, и в голосе прорезалась хрипотца. — Ты как? Ты со мной?       Очкарик кивнул. Медленно, тяжело, как после долгого бега.       — Со мной всё в порядке, — прошептал он, но голос дрожал, и они оба знали, что это неправда.       — Врёшь, — тихо сказал Дилан. И вдруг протянул руку — медленно, чтобы не напугать, но уверенно. Остановился в сантиметре от плеча Лололошки. Посмотрел в глаза — спрашивая разрешения.       — Можно? — голос сел, стал тихим, почти интимным.       Ло снова кивнул.       Синеглазый положил ладонь на его плечо. Тёплую, тяжёлую, надёжную. Пальцы чуть сжались — не больно, скорее ощутимо, как напоминание: «я здесь, я реальный, ты не один».       — Я здесь, — сказал он просто. — Я никуда не уйду.       И от этих слов у младшего внутри что-то дрогнуло. Слёзы снова потекли — но уже не от ужаса, а от облегчения. От того, что он не один. От того, что кто-то сидит с ним на холодном полу уже под утро и не требует объяснений.       Дилан не убирал руку. Сидел рядом, чувствуя, как дрожь постепенно уходит из тела Ло, как плечо под его ладонью перестаёт постоянно вздрагивать от малейшего вздоха.       — Ди, — прошептал Лололошка. Голос сел окончательно, сорванный беззвучными криками.       — Я здесь, — повторил айтишник, и его голос дрогнул — первый раз за всё это время. — Я рядом.       Они сидели так ещё долго. Дилан не обнимал, не прижимал к себе — просто держал руку на плече и молчал. Позволял плакать. Позволял быть слабым. Его пальцы иногда чуть заметно поглаживали плечо кудряша — успокаивающее, почти бессознательное движение.       Эколог постепенно перестал трястись. Слёзы иссякли, осталась только глухая усталость, которая тянула вниз, в пол.       — Прости, — выдохнул он, когда смог говорить.       — За что? — тихо спросил старший.       — За это. За всё. Что разбудил. Что ты тут сидишь на холодном полу…       — Не извиняйся. Никогда не извиняйся за такое, — голос синеглазого был твёрдым, но в нём чувствовалась какая-то надломленность. Он помолчал, потом добавил тише: — Я… я сам через это проходил. Знаю, как это.       Ло поднял на него покрасневшие глаза. В них мелькнуло удивление — и что-то ещё, похожее на облегчение. Неужели этот холодный, отстранённый парень, который всегда держал всех на расстоянии, тоже знает, что такое паника?       — Правда? — прошептал он.       Дилан кивнул. Не вдаваясь в подробности — но сам факт признания повис между ними, делая что-то в их отношениях другим. Более настоящим.       — Пойдём, — сказал сосед после долгой паузы. — Надо умыться.       Он помог Лололошке подняться. Тот был слабым — ноги не держали, руки всё ещё тряслись. Дилан придержал его за талию, и Ло, сам того не замечая, прижался к нему чуть сильнее, чем требовалось для равновесия. От брюнета пахло табаком, мятой и чем-то ещё — чем-то тёплым, домашним, прям как в их совместной комнате. Ло втянул этот запах носом и вдруг понял, что дрожь ещё немного покинула тело.       — Умывайся, — сказал третьекурсник мягко, подводя его к раковине.       Парень в шарфе открыл кран, плеснул холодной водой в лицо. Раз. Другой. Третий. Стало легче. Он взглянул на себя в зеркало и поморщился — красные , опухшие глаза, под которыми ещё и синяки виднелись. Жалкое зрелище.       — Идём на кухню, — сказал Дилан, когда тот выключил воду. — Воды попьёшь.       Он не убрал руку с талии Лололошки, когда они вышли из ванной. А наш герой и не возражал. Более того — он почти бессознательно придвинулся ближе, когда они проходили мимо тёмного коридора.       На кухне всё ещё горел тусклый свет. Айтишник усадил шатена за стол, налил воды, поставил перед ним.       — Пей. Маленькими глотками.       Ло покорно пил. Вода смывала горечь и привкус желочи из горла, возвращала к жизни. Дилан сел напротив, сцепив пальцы на столе. Смотрел, как Лололошка пьёт, как его кадык двигается в такт глоткам. В его взгляде было что-то, чего эколог не мог разобрать — беспокойство, облегчение и ещё что-то тёмное, глубокое, что пряталось за маской безразличия, которую Дилан носил так долго.       — Спасибо, — тихо сказал очкарик, отставляя стакан. — Что пришёл. Что не ушёл.       — Я уже говорил, — брюнет пожал плечами, но его голос дрогнул. — Я не мог уйти.       — Почему?       Дилан посмотрел на него долгим взглядом.       — Потому что ты… — он запнулся, словно подбирая слова, словно не привык говорить такие вещи. — Ты не заслуживаешь быть один. Никто не заслуживает.       Младший опустил глаза. В горле снова встал комок, но на этот раз он не был острым. Просто — тепло.       — Ди, — сказал он тихо. — Можно я тебя кое о чём попрошу?       — М?       — Ты не мог бы… — Лололошка замолчал, не зная, как сформулировать. — Не мог бы ты посидеть со мной ещё немного? Я… я не хочу сейчас оставаться один. В комнате.       Сосед молчал. Первогодка уже пожалел, что спросил — наверное, это слишком, наверное, он переступает какую-то границу, наверное, сосед, который всегда держит всех на расстоянии, сейчас встанет и уйдёт…       — Хорошо, — сказал брюнет тихо. — Только не здесь. Есть одно место. Пойдём.       Ло удивлённо поднял глаза.       — Пойдём, — повторил айтишник, протягивая ему руку. — Ты мне покажешь своё тайное место.       — Моё? — шатен моргнул. — Откуда ты…       — Я видел, как ты поднимаешься наверх ночью, — перебил старший, и в его голосе впервые проскользнуло что-то похожее на смущение. — Думал, не моё дело. Но… сейчас, наверное, стоит.       Лололошка медленно поднялся, принимая руку. Пальцы Дилана были тёплыми, сухими — и такими надёжными, что у Ло перехватило дыхание.       — Пойдём, — сказал он, сжимая их в ответ. — Я покажу.       Они вышли из кухни так же тихо, как и вошли. Дилан не отпускал руку друга — или Лололошка не отпускал его, они оба не знали. Это просто было. Правильно.       Вместе парни проскочили мимо чужих дверей как тени. Брюнет потянул Ло за руку, и тот споткнулся на ровном месте — сил совсем не осталось. Старший вовремя подхватил его, придержал за плечи.       — Ты как? — прошептал он, заглядывая в лицо.       — Нормально, — выдохнул шатен. — Просто… устал.       Айтишник посмотрел на него с сомнением, но ничего не сказал. Просто не убрал руку, когда они пошли дальше, наоборот сжал сильнее.       В холле третьего этажа было пусто. Только автомат с кофе мерцал красным огоньком в углу да часы на стене показывали половину четвёртого утра.       — Наверх, — сказал Ло. — На два этажа выше.       — Туда же вообще никого не пускают, ведь это помещения для персонала.       — Ага. Там никто не живёт. Только кладовки и чердак.       Они поднялись по главной лестнице — широкой, с высокими ступенями. Здесь было темнее. Лампочки горели через одну, некоторые мигали, создавая жутковатую атмосферу.       — Жуть, — прокомментировал синеглазый, и младший показалось, что он придвинулся чуть ближе.       — Привыкнешь, — отозвался Лололошка, и в его голосе впервые за ночь проскользнула лёгкая усмешка.       На пятом этаже голубоглазый остановился перед массивной деревянной дверью — старой, обитой железными полосами, с огромной ручкой.       — Сюда.       Достал из кармана ключ — тяжёлый, старый, с вычурной головкой — и вставил в замочную скважину. Щелчок прозвучал как выстрел.       Оба замерли. Тишина.       Дилан выдохнул — громко, облегчённо. И только тогда заметил, что до этого момента вообще не дышал.       — Идём, — Ло потянул его за руку.       За дверью оказалась узкая лестница, уходящая вверх. Пахло пылью, старым деревом и временем. Ступени были стёртыми, скрипучими.       — Света нет, — шепнул Дилан, нащупывая перила.       — Держись за меня. Сорок семь ступенек.       — Ты считал?       — Когда было плохо. Чтобы отвлечься.       Дилан сжал его руку чуть сильнее.       На середине лестницы Ло остановился. Прислонился лбом к стене. Дыхание сбилось, ноги отказывались идти дальше. Перед глазами начало всплывать то, что было всего пару десятков минут назад. Где-то внизу живота всё сжалось в ком. Главное, чтобы это не переросло в тошноту.       — Ди, — выдохнул он.       — Что?       — Я думал, что умру. Прямо там, на полу. Думал, сердце не выдержит.       Старший шагнул ближе. Оказался вплотную — так близко, что шатен чувствовал тепло его тела даже сквозь холод. Для человека, который всегда казался таким холодным и безразличным, от него исходило удивительное тепло.       — Ты не умер, — тихо сказал брюнет, и его голос был где-то прямо над ухом. — Я здесь. Ты не один.       — А если это повторится? Если я снова... а тебя не будет?       Дилан помолчал. Потом младший почувствовал, как его рука ложится на затылок — осторожно, почти невесомо. Пальцы запутались в кудряшках.       — Буду, — сказал он тихо, но твёрдо.       — Откуда ты знаешь?       Айтишник снова замолчал. Лололошка чувствовал его дыхание — обжигающее нежную кожу, немного сбитое, нервное устал поднимаясь. На секунду эколога показалось, что тот стал ещё ближе, ведь сердце соседа стало громче или это у шатена?       — Потому что ты важный, — сказал сосед наконец. — Для меня.       Ло замер. Сердце, которое только начало успокаиваться, снова пропустило удар — но на этот раз не от страха.       — Пойдём, — сказал Дилан, убирая руку. — Тут немного осталось, вроде?       Они поднялись наверх. Ло толкнул тяжёлую дверь. Та открылась со старческим скрипом.       Брюнет шагнул внутрь — и замер.       Это была не просто чердачная комната. Это было убежище. Большое помещение под самой крышей — с покатыми стенами, с огромным окном во всю стену. Тепло — видимо, где-то здесь проходили трубы отопления. Пахло деревом, краской и тем особенным запахом, который бывает только в старых домах.       Диван, застеленный мягким пледом в клетку, стоял у стены. Рядом — деревянный стол, заваленный чертежами, инструментами, банками с краской. На полу — потёртый ковёр. В углу — торшер, дающий мягкий жёлтый свет, после того, как сам старший его включил. И окно. Огромное, чуть ли не на половину, выходящее на ночной студенческий городок. Снег всё ещё падал, и в свете фонарей это было невероятно красиво.       — Ты тут живёшь, что ли? — спросил Дилан, оглядываясь. В его обычно равнодушном голосе проскользнуло искреннее удивление.       — Почти, — Ло попытался улыбнуться. — Дядя разрешил. Я тут мастерю. Или просто сижу, когда хочется побыть одному.       — Дядя? У тебя что старик Солус в родственниках, хаха. — Сосед явно сказал это в шутку, вот только лицо очкарика загасило весь смех. — Погоди, реально? Ну, тогда неудивительно, что тебя ещё не выселили.       Младший прошёл к дивану, сел. Тело всё ещё ныло, руки подрагивали. Дилан застыл в дверях, разглядывая комнату — чертежи на столе, фигурки на полках, гитару в углу.       — Идёшь? — позвал Ло тихо.       Дилан медленно подошёл, опустился на диван. Расстояние между ними было приличным — высокий юноша явно оставил пространство, не привыкший подпускать кого-то близко. Но Ло вдруг почувствовал, что ему слишком далеко. Слишком холодно. Слишком…одиноко.       — Ди, — тихо позвал он.       — М?       — Можно я… — первокурсник запнулся. — Можно я сяду ближе? Я всё ещё…       Он не договорил. Дилан посмотрел на него — долго, изучающе. Потом кивнул и сам придвинулся, сокращая расстояние.       Ло выдохнул. Прижался плечом к его плечу. Просто — чтобы чувствовать тепло. Так было спокойнее, всё тело в мгновение чуть расслабились. Вечно ворчащий сосед явно положительно влияет состояние Лололошки, даже забавно.       — Чувствуй себя как дома. — тихо сказал шатен       — Ага       Прошло минут двадцать. Дрожь постепенно проходила, но эколог не отодвигался. И хикка собственно тоже не спешил разорвать контакт. Они сидели плечом к плечу, и это было… правильно.       — Что это за штуки? — спросил Дилан, кивая на стол с инструментами. — Ты говорил, что мастеришь когда-то.       Ло оживился. Чуть-чуть, самую малость, но старший почувствовал, как его плечо напряглось — не от страха, от предвкушения. От этого на лице безразличного ко всему парня промелькнула улыбка.       — Это моя мастерская. Хочешь, покажу?       — Покажи.       Юноша с синем шарфом встал, протянул руку. Его сосед без раздумий взял её — это уже становилось привычным в каком-то смысле. Лололошка подвёл его к столу, взял деревянную фигурку — птицу с расправленными крыльями.       — Нашёл на барахолке ножку от старого стула. Обточил, вырезал крылья, покрыл лаком. Неделю возился.       Дилан взял фигурку, рассматривая. Дерево было тёплым на ощупь, гладким — лак лёг идеально. Птица словно замерла перед полётом.       — Сам сделал? Из ножки от стула?       — Ага.       — Ло, это круто. Очень круто, — сказал высокий парень, и в его обычно равнодушном голосе прозвучало что-то искреннее, даже восхищённое.       — А это, — Ло показал на чертежи, в груди затаилось желание вновь услышать похвалу...именно от этого горе программиста — проект кресла. Хочу собрать из старых поддонов. Для чердака.       — Ты всё это сам придумываешь?       — Черчу, потом собираю. Иногда получается, иногда не очень.       — И часто получается?       — Чаще, чем нет, — первокурсник пожал плечами. — Солус говорит, у меня талант. Но он предвзят.       — А я говорю — талант, — твёрдо сказал третьекурсник. — Я никого не хвалю просто так.       Лололошка посмотрел на него. В чужих глазах мелькнуло что-то тёплое...а к щекам младшего юноши пришила кровь, заставляя их чуть подрумяниться.       — Ну… спасибо.       Они задержались у стола. Шатен показывал инструменты, рассказывал, для чего каждый. Брюнет же слушал, задавал вопросы, и постепенно напряжение уходило — из плеч, из спины, из груди. Очкарик заметил это. Улыбнулся — впервые за ночь по-настоящему.       — Идём, — сказал он, снова беря Дилана за руку. — Покажу кое-что ещё.       Они вернулись на диван, и эколог потянулся к полке, достал старый альбом.       — Это я в детстве рисовал, — сказал он, открывая. — Дядя сохранил.       Айтишник рассматривал рисунки — неумелые, детские, но в них уже угадывался тот самый стиль, который он видел в деревянных фигурках на столе.       — Ты всегда этим занимался?       — Всегда. Сколько себя помню. Это… это единственное, что всегда было со мной, по рассказам дяди. Даже после..       — После чего?       Лололошка замолчал. Лицо помрачнело, словно минуту назад тот не улыбался, показывая соседу всё, что смог найти на всяких барахолках. Шатен сгорбился, чуть отвернул голову в бок, взгляд друга был слишком проницателен.       — У меня амнезия, — сказал он тихо. — После аварии. Я не помню ничего из жизни до неё.       Дилан замер.       — Только обрывки. Картинки без лиц. Голоса без имён. Я знаю, что у меня были родители. Что отец погиб на месте, мать в карете скорой помощи. Только я чудом выжил и после Солус забрал меня к себе...до этого я и вовсе жил в соседней стране. Но у отца из родственников никого, а мать со своими в ссоре.       Он сцепил пальцы в крепкий замок до выступающих белых костяшек.       — Но я не помню их лиц. Не помню голосов. Только чувство, что меня любили. Оно осталось. Здесь. — Он прижал руку к груди. — Я просыпаюсь почти каждую ночь и пытаюсь вспомнить. И не могу.       Старший молчал. Голубоглазый не смотрел на него — боялся увидеть жалость или равнодушие. Но Дилан вдруг положил ладонь поверх его рук — легко, почти несмело.       — Давай продолжим этот диалог, когда ты будешь готов, — сказал он тихо. — Я никуда не уйду.       Парень в шарфе поднял глаза. В тёмно-синиэ глазах айтишника не было жалости. Только — понимание. И что-то ещё, чего Ло не мог разобрать, но от чего стало тепло. Вновь воцарилось спокойствие.       — А ты? — спросил младший, переворачивая страницу. — Чем занимаешься?       — Я делаю игры, — сказал брюнет. — Квесты, головоломки. Для души. На заказ — сайты, приложения. Это на жизнь.       — Игры? Покажешь?       Сосед достал телефон, разблокировал, протянул.       Они склонились над экраном — так близко, что головы почти соприкасались. Ло листал скриншоты, рассматривал персонажей, локации.       — Это ты рисовал?       — Ага. Сам. Долго мучился с пропорциями.       — Это потрясающе. Ты талантливый.       — Ты просто предвзят, — усмехнулся Дилан.       — Я никого не хвалю просто так, — парировал голубоглазый, и оба рассмеялись.       Смех получился нервным, сбитым — после всего, что было, — но настоящим. Лололошка откинулся на спинку дивана и вдруг понял, что больше не дрожит. Не мёрзнет. Не боится.       — Ди, — сказал он тихо.       — М?       — Спасибо. За всё. За то, что пришёл. Что не ушёл. Что… что ты есть. Может странно звучит, но я хотел сказать это ещё ранее.       "Главный токсик" смотрел в окно. Молчал долго.       — Только не вздумай плакать опять, — сказал он наконец. — Я не умею успокаивать.       — Умеешь, — улыбнулся шатен. — Ещё как.       Они проговорили до рассвета.       Темы в основном были бытовые, поверхностные, но иногда диалоги сворачивали куда-то глубже. Так сам айтишник пару раз обмолвился о собвенныз родителях и не особо лестно. Лололошка понял, что с семьёй его сосед не общается, ведь в последнюю из встречу те очень повздорили. Шатен уж хотел расспросить его, но друг обрезал на корню. Видно, не готов. Ну и настаивать наш мастер на все руки не станет.       — А ты в школе кем был? — спросил Дилан.       — Не знаю, — тихо ответил Ло. — Я не помню школу.       — Блин, чувак...прости, — сказал Дилан, выглядило явно виноватым. — Забыл что-то в моменте.       — Ничего.       — А я вот был ботаником, — сказал брюнет, явно переводя тему разговора. — Сидел дома, учился. Друзей не было. Гулять не разрешали.       — Грустно.       — Было. Сейчас норм.       — А сейчас у тебя есть друзья?       — Карл, Брендон, Чед — скорее соседи. А так... никого, наверное.       — А я?       Старший посмотрел на него долгим взглядом, в котором было что-то ещё. Чужое лицо выглядило чуть взволнованным, словно его обладатель не знал, что ответить.       — Ты — другое.       — Что значит «другое»?       — Не знаю. Ты — это ты. Друзья мне не нужны, но ты...кхм, давай не будем об этом.       Лололошка улыбнулся. Ну, его хотя бы не считают просто соседом, уже радостно       — Ты тоже другое. Для меня.       — Это хорошо или плохо?       — Хорошо. Очень хорошо.       За окном начало светлеть. Снег перестал идти, и улица лежала белая, чистая.       — Пары через два часа, — заметил Дилан.       — Я не пойду.       — Прогуливаешь? Разве тебя староста не ругает?       — А что? Не в первый раз.       — Тогда и я не пойду.       — Останешься?       — Останусь.       Ло потянулся, зевнул. Усталость наваливалась тяжёлой волной, видимо из-за бессонной ночи и стресса.       — Проголодался? — спросил айтишник.       — Немного.       — Я сейчас.       Он встал, но голубоглазый схватил его за руку — резко, испуганно. Сам от себя такого не ожидал, как-то само..       — Ты куда?       — Отойду на минуту. Вернусь. Обещаю.       — Только быстро, — попросил первокурсник, не отпуская. — Я тут один... не очень хочу быть сейчас.       Сосед сжал его пальцы до боли нежно.       — Я быстро. Обещаю.       Эколог остался один. Сначала было нормально — он рассматривал комнату, разглядывал инструменты, книги. Потом страх начал подкрадываться снова. А вдруг не вернётся? Вдруг ему всё это было некомфортно? Вдруг всё, что было — просто жалость?       Он зажмурился, прижал ладони к лицу, начал матьать головой, отгоняя мысли. Дыши. Просто дыши. Дилана сказал, значит сделает. Когда дверь открылась и вошёл сосед с пакетом, очкарик выдохнул так облегчённо, что стало стыдно. Как у него вообще могли появиться такие мысли? Это же Дилан. Дилан...такое красивое имя, если быть честным. Раньше не замечал.       — Испугался? — спросил программист, ставя пакет на стол.       — Нет.       — Врёшь.       — Немного.       Дилан вздохнул. Подошёл, сел рядом — так близко, что их плечи снова соприкоснулись.       — Я же обещал. Я всегда возвращаюсь.       Выложил на стол коробки. Блинчики — с творогом, с вареньем, с мясом. Кофе. Сок. Булочки.       — Это всё нам? — улыбнулся Ло, переводя удивлённые глаза на стол.       — А что, мало?       — Нет. Спасибо.       Они ели молча. Но это молчание было уютным. Дилан иногда пододвигал Ло коробку с вареньем, заметив, что тот тянется именно к ней. Ло толкал его локтем, когда Дилан пытался отпить его кофе. Маленькие, бытовые жесты — такие простые, такие… домашние.       — Вкусно? — спросил темноволосый, когда первокурсник доел второй блинчик.       — Очень.       — Я там часто беру. Когда совсем тошно всякой ерундой питаться.       — Понимаю.       Ло допил кофе, откинулся на спинку. Усталость навалилась с новой силой — теперь, когда живот был полон, а тело наконец согрелось.       — Ди, — сказал он тихо.       — М?       — Спасибо. За всё. За то, что пришёл. Что не ушёл. Что завтрак принёс.       Айтишник смотрел в окно. Молчал. Потом Лололошка почувствовал, как его рука ложится поверх его собственной — осторожно, почти несмело.       — Не за что, — сказал Дилан хрипло. — Ты бы тоже не ушёл.       — Откуда знаешь?       — Знаю.       После еды навалилась усталость.       Не та, привычная. Другая — тёплая, тягучая, когда тело само просит отдыха. Глаза слипались.       — Ты чего? — заметил сосед.       — Ничего.       — Врёшь.       — Ах, насквозь меня видишь.       — Ложись. Поспи.       — А ты?       — Я посижу. Никуда не уйду.       Ло откинулся на спинку, закрыл глаза.       — Холодно, — пробормотал он.       Дилан посмотрел на него. Потом встал, стянул с себя кофту — простую, чёрную, мягкую — и накинул Ло на плечи.       — На, — сказал он, садясь обратно. — Согреешься.       Шатен открыл глаза. Посмотрел на кофту, потом на старшего — в одной футболке, на которой проступили очертания ключиц.       — Ты сам замёрзнешь, — тихо сказал он.       — Не замёрзну.       — Врёшь.       — Немного, — усмехнулся Дилан.       — Это уже правда слишком. Ты и так очень заботишься обо мне... — голубоглазой у правда было неловко. Видеть таким соседа и так было непривычно, а тут ещё и кофта.       — Ты у меня на глазах чуть не задохнулся. Вопросы ещё будут? То ноешь, что грубый, то теперь, что добрый. Определись уже. — беззлобно сказал брюнет.       Очкарик натянул кофту. Она пахла табаком, мятой и тем самым «домашним» запахом, который он уловил ещё в ванной. Лололошке утонул в ней, чувствуя, как тепло разливается по телу.       — Ди, — сказал он после паузы.       — М?       — Можно я…ну рядом лягу?       Дилан замер, в синих глаз читалось непонимание.       — В смысле?       — Ну вдруг ты замёрзнешь, вот об меня немного погреешься. Да и место на диване в любом случае мало, чтобы я разложился, а прогонять тебя на стул как-то не очень. Да и мне неуютно будет остаться одному...вот...       Айтишник молчал долго. Слишком долго. Младший уже хотел сказать «забудь, прости, глупая идея», но темноволосый вдруг выдохнул — шумно, сдавленно.       — Ложись, — сказал наконец. Голос сел, стал хриплым. — Иди сюда.       Лололошка приоткрыл глаза. Посмотрел на него — сонно, доверчиво.       — Точно можно?       — Я сказал — можно. Но только в этот раз. Усёк?       Юноша с голубым шарфом кивнул, нн осторожно придвинулся ближе. Опустил голову Дилану на плечо. Замер, ожидая, что его оттолкнут.       Но старший не оттолкнул. Сидел неподвижно. Напряжённый, как струна. Шатен чувствовал, как бьётся его сердце — быстро, часто, совсем не так спокойно, как хотел бы показать владелец.       — Расслабься, — прошептал кудрявый. — Это просто я.       — Знаю, — выдохнул программист. — В этом и проблема.       — Какая проблема?       Сосед молчал. Наш герой чувствовал, как его рука поднимается, замирает в воздухе — колеблется. А потом медленно опускается на плечо эколога. Осторожно. Почти невесомо.       — Ты не просто «ты», — сказал Дилан хрипло. — Ты… Ло. Ты…       Он не договорил. Лололошка ждал, но брюнет так и не закончил фразу.       — Потом скажу, — выдохнул он вместо этого. — Спи.       Первокурсник закрыл глаза. Чувствовал тепло — особенного человека, его руки, его дыхание где-то над макушкой. Чувствовал, как чужие пальцы начинают медленно, едва заметно гладить его плечо — успокаивающе, бережно.       — Ди, — прошептал Ло уже сквозь сон.       — М?       — Ты хороший. Знаешь? Дилан не ответил. Но его рука на плече дрогнула — и сжалась чуть крепче. Не отпуская.       — Спи, — повторил он. Тихо. Почему-то с некой болью или показалось?       Лололошка провалился в сон — без снов, без скрежета, без криков. Только тепло. Только чьё-то дыхание рядом, рука, которая держала его, не отпускала, не давала упасть в темноту.

В первый раз за очень долгое время одиночество перестало витать в воздухе. Они не одни, они есть друг у друга.