Яд для героя щита

О том, что за ними увязались верзилы госпожи Сеавет, Фауст понял ещё три дня назад. За это время, они с Ламой объехали прибрежные столичные деревни, покупая недостающие ингредиенты. Успели поменять колёса на телеге. Поссорится с трактирщиком на постоялом дворе. Умыкнуть куру со свадьбы селянина. И перебрать все знакомые хулы, адресуя их в адрес преследователей. Верзилы не отставали. Как гончие, почуявшие след раненого кабана, они беспрестанно следовали за телегой, оставаясь на видимом расстоянии. Не скрывались — хотели, чтобы Фауст понимал своё положение. Чтобы утвердился в мысли, что отныне он — беглец. Фауст понимал. Злился. Вместо того, чтобы синтезировать яд для героя щита, черти бы его побрали, ему приходилось бессмысленно колесить по пустым дорогам, надеясь, что рано или поздно верзилам надоест это небольшое путешествие, и они вернутся под хозяйский бок. — Гоблин-трюкач, — с надеждой выпалила Лама. Со вчерашнего вечера, они разгадывали загадку слайма — единственное развлечение в дальней дороге. — А почему «трюкач»? — усмехнулся Фауст. — Потому что «гоблин» уже был. Был. Как и «демон», «бог», «древняя шушня», «отшельник», «маразматик», «Фауст» — Лам, ты серьёзно? — и ещё сотни догадок от верной спутницы, которые разбивались об однозначное «нет» Фауста. — Может спросим у наших друзей? — повернулся на козлах Фауст. Как и прежде замечая двух всадников вдалеке. Судя по длинным мечам за спиной, и низко надвинутым капюшонам, кроме приказа слежки, они получили указания на случай сопротивления. Фауст не собирался создавать такой случай. Если верзилы неожиданно пропадут, все обвинения Эклер, получат основания, а это ровно противоположное тому, чего хотел Фауст. Ну уж нет. Пусть себе следят до поры до времени. — Наши «друзья» не отличаются разговорчивостью, — буркнула Лама, вертясь туда-сюда; ей всё не сиделось на месте. И добавила, хватая Фауста за руку: — Золотой жук? Нет, не золотой жук. И даже не серебряный. Вовсе не жук. После взрыва слайма, Фауст запустил пассивное умение «ответ на вопрос», позволяющее использовать личные, даже забытые, знания. С тех пор, анализ безостановочно предлагал варианты, выносимые в маленькие, всплывающие на периферии, системные окошки. Шабконбруге до сих пор лидировал. Чтобы это не значило. — Великое око? — опустила голову на плечо Фауста Лама. — «Око» уже было? — Нет, но «око» должно быть великим, иначе, толку от него не больше, чем от наших преследователей. — Скоро узнаем, Лама. — смачно потянулся Фауст. — Скоро узнаем. Двое прошедших суток, прибавили преследователей. Лама, имеющая такое же хорошее зрение, как и слух, заметила это случайно, обратив внимания на плащ капюшона одного из верзил — порванный, заляпанный грязью. У того, что следовал за ними, плащ был новенький, совсем чистый. Да и окрасом отличался. Это могло означать, что они менялись раз в сутки, чтобы не прерывать слежки. Браво, госпожа Сеавет, браво! Или, размышлял Фауст, собирались взять их в кольцо, медленно, но верно окружая — вариант, куда более правдоподобный. С двумя или даже тремя, Лама сумела бы справится. Но если противников окажется в несколько раз больше — пиши пропало. Пиши: «Фауст — гений во языцех». Пиши: «Лама — девушка, недожившая до совершеннолетия». На их надгробных плитах. — Хочешь, я им зад покажу? — предложила Лама. Фауст усмехнулся: — Ещё немного, и я сам им зад покажу. Это начинало утомлять. Когда Лама уже собиралась исполнить свою угрозу, система неожиданно дала ответ. Собрав возможные варианты «того, кто живёт в пещере, но наружу не выходит», анализатор определил его приблизительное местонахождение. Мелочь, а приятно. Отныне их дорога обрела смысл, впрочем, не утратив колдобин раздражения.

***

Фауст уже несколько минут разглядывал системную карту — невидимое для других окошко, сверяясь с оставленной системой точками маршрута. Они почти поглотили последнюю — до цели, оставалось рукой подать. — Куда ты смотришь, старик? — смущённо прикрылась Лама. — На Малую Висельницу. — задумчиво ответил Фауст, вводя пальцем по воздуху. Палец прошёлся по щеке Ламы, опустился по плечу, застыв там, где обычно ни один палец ещё не застывал. — Мы давно проехали Висельницу. — отмахнулась от пальца Лама. — Не пойму: тебя опять кроет? Как в тот раз, — усмехнулась она, — когда ты хлюпал из свиной бадьи. А я говорила: три драже за раз — это слишком даже для меня! Проморгавшись, Фауст спрыгнул с козел. Покрутился возле телеги, рассматривая окрестности. Они остановились в густом перелеске, захваченным цветочными полянами. Южный ветер приносил запах еловых шишек, и чего-то сладкого, что анализ определил, как смесь фимиама и амбры. Приехали они с севера, значит запах не может исходить от верзил. Да и едва ли, мужики вроде них пользуются благовониями. Разве что рисуют боевые узоры на лицах, вспоров кишки незадачливых беглецов.   — Идём, — поманил за собой Фауст. — Мы уже близко. Минуя заросли вереска, они вышли к неестественной насыпи из молотого камня. Изнутри веяло стылым ветром, и трудноразличимым сладким благоуханием прогнившей плоти. Это мог быть курган, или склеп, но никаких опознавательных знаков, способных прояснить назначение этого монументального чуда, рядом не оказалось. — Мы ведь туда не пойдем, да? — без особой надежды спросила Лама. — Пойдём. Разве ты не хочешь узнать, кто «живёт в пещере, но наружу не выходит»? — Я хочу помыться, и поспать на кровати. Больше ничего. — А я хочу, чтобы ты принесла с телеги стопку факелов, пару одеял и съестные припасы. — Ты спятил! — Уже давно. — Нет, Фауст, послушай: там явно сидит золотой жук, бог или демон. Можешь называть это нутром, но я так чувствую. Хозяин не будет рад гостям. Точно не будет. Возможно, он нас съест. Вероятно покалечит. Ещё вероятнее — прибавит пару косточек в свою коллекцию. — Вот и узнаем. За деревьями, что-то промелькнуло. Что-то определённо большое, не смотрящее куда ступает. Может медведь, задумался Фауст? Лучше бы медведь — от него можно убежать. От верзил убежать тоже можно, но только единожды — на тот свет. Лама кивнула, мол давай, действуем как обычно. Когда Фауст уже занёс шприц с львиной долей стимулятора над её плечом, ветки громко хрустнули — на поляну выскочил олень, обмотанный чёрным плащом с порванным капюшоном. Мать Мария и семь небесных ангелов! Олень дёргался, бился рогами, пытаясь скинуть ткань. И когда это наконец удалось, перепрыгнул через куст можжевельника, скрывшись так же внезапно, как и появился. — Коня в пальто мне встречать доводилось, — выдохнул Фауст, привычным движением скрывая шприц в рукаве, — а вот оленя в мантии, ещё ни разу. — Что такое «пальто»? — выдохнула Лама. — Не важно. Неси вещи, да побыстрее. Что-то мне подсказывает, местный хранитель жаждет встречи, ничуть не меньше нашего, и будет очень расстроен если мы задержимся. И, Лама. — Ну? — Захвати драже.

***

Тёмные внутренности пещеры виляли кишкой, давили влажным запахом перегноя. Фауст шёл впереди, освещая дорогу из золотых крапинок, сверкающих в свете факела тусклыми звёздами. Лама плелась сзади, закинув походный рюкзак с самым необходимым на хрупкие плечи. Анализ работал на сто процентов, но всплывающие окошки уведомлений оставались пусты. – Лама?.. – окликнул Фауст. Ему хотелось услышать её голос. Хотелось прикоснуться к жизни в этом мёртвом месте. – Что? Вопрос разлетелся по пещере громким эхом. – Что-то мне нехорошо стало. Наверное, давление поднялось. – Драже не дам – остатки нужно экономить. – Не прошу. Ты только скажи: сколько мы уже идём? – Только вошли. – А тебе не кажется, мы движемся на месте? – Мне кажется, что старичку пора переходить на зелёный чай. – усмехнулась Лама. – Куда делась твоя храбрость, Фауст? Наверное, затерялась среди глазиков с золотыми радужками, следящими с пола пещеры за каждым его движением. Веки их раскрывались брюшками слизняков, выпуская наружу сочную желчь; лопались гнойными язвами, стекая под ноги приторной субстанцией. – Если тебя это успокоит, – продолжила Лама, – я до сих пор вижу вход. Можем вернуться. – Не хочу создавать забот нашим «друзьям». Они только и ждут, как бы быстрее обнажить клинки. Темнота забивалась в лёгкие, щипала ноздри. Противная и плотная, она скользила по спине ледяной змейкой, смыкалась на ногах тяжёлыми кандалами. Сколько они уже идут? Сколько ещё осталось? Глазики — худо бедный ориентир в море мрака — совсем исчезли. Оглянутся назад — пустота. Бездонная, как Мамоново чресло. Впереди — ни зги, ни силуэта, ни формы, ничего, что могло бы служить ориентиром пройденного пути. Теперь Фауст понимал, как чувствует себя муха увядшая в киселе. Наконец, пещера расширилась, но насколько широко оставалось только гадать — тьма впереди разверзлась стылым лоном. Только слух едва волновало затерянное эхо стекающих с высоких сводов капель. Подошвы захлюпали в мягкой грязи, когда в лицо Фаусту ударило свежей влагой. Темнота впереди ожила, выросла перед Фаустом приобретая формы тела, испещрённого золотыми нарывами. С едва слышимым хлопком, они лопались — желчь стекала, струилась, обозначая артериальные вены, очерчивая внушительный торс: полную грудь, хлопающую звериной пастью, — хлоп-хлоп, — сосочки, со сомкнутыми губками, которые смачно размыкались, выбрасывая наружу массивные язычки. Кто в пещере живёт, но наружу не выходит? – Вот мы и встретились, Фауст, – причмокнули язычки. – Сделай глубокий вдох. Теперь говори. – Не могу дышать. – закашлял Фауст. – Ещё раз: вдох. Молодец. Ну, теперь говори. Впрочем, мне и так всё известно. В поисках философского камня, ты продолжаешь упорно разменивать свою душу. Похвальные стремления, но, увы, тщетные. Кто всё знает, но ни с кем не делится? Анализ не давал ответа, забившись глубоко в нутро Фауста. Скукожился внутри. Замолчал. – Я пришёл.., – продолжил было Фауст. Но существо перебило: – Знаю. Ты пришёл, чтобы просить знаний, этих крошек с пира богов. Битая собака и того разборчивей – она понимает в какую миску опасно совать нос. Но люди животные иной породы. Они охочи до чужого хлеба. Своего им всегда мало. Почему так происходит, Фауст? Почему такие как ты, готовы отдать всё за проблеск надежды для этого мира? – Этот мир интересует меня не больше, чем слизни под подошвой, – тяжело пыхтел Фауст; дыхание завязалось в лёгких тугим клубком. – Если тебе и правда открыты все тайны, то должно быть известно в какое дерьмо я попал. Какое положение занимаю. И что со мной станет через месяц, если не перестану совать носа в чужие миски. – Так чего ты хочешь на самом деле: покоя или оружия в борьбе против жизни? Капельки желчи на язычках застыли... – Одно вытечет из другого. – ответил Фауст. – Ты уверен в этом? ...дрогнули... – Уверен. ...срываясь в грязь. Одна капля – глазики на сталактитах раскрылись, занимаясь мягким золотым сиянием, освещая полости пещеры. Фауста закачало, и казалось, всё вокруг словно увеличилось, а он сам, сделался совсем маленьким – ещё одним нарывом на внушительном торсе, пережёванным куском солонины, проходящим через пищеварительный тракт. Окружение сужалось и ширилось, давило влажными стенками, продвигая, проталкивая глубже. Вот впереди, насколько хватало глаз, растелилось озерцо с мутной алой водой. На поверхности, как медузы на морской глади, покачивались человеческие скальпы: женские, мужские, детские – с чётко узнаваемыми чертами, однообразные в разложившейся плоти, и физиономически различаемые. Нанизанные на выступающие из воды жёрдочки, сообщённые единой перевязью из… – Матерь божья, – унял подступающую тошноту Фауст. Анализ боязливо высунулся из нутра, скупо сообщив: «…соединительные ткани…». …они следили за ним остекленевшими глазами. – Ступай ближе, Фауст, – с влажным причмокиванием, облизнулись язычки. – Прими свою судьбу. Давай, это не трудно. Сначала шаг левой ногой, после – правой. Отлично. – Для начала, объяви свои условия. – Тебе нечего мне предложить. – Но помогать задарма ты не станешь. – Верно, – разошлись перед Фаустом лица, – не стану. И не смогу, ибо искомого тобой предмета не существует. Единственное, что подвластно мне – это указать уготованную тобой стезю, и провести по ней. Ты согласен, Фауст? Будто у него есть выбор. – Согласен. – Я не хочу принуждать тебя, – почти ласково причмокнули язычки, – можешь уйти, коль пожелаешь. – Не могу, и тебе это известно. – Тогда ступай ближе. Мы сочтёмся, когда придёт время. Не страшись: я возьму не больше, чем дам, но если дам многое, то и заберу равноценно. Понимаешь? – Понимаю. – Ещё ближе. Однажды ты уже продал свою душу, и был награждён сторицей. Тебе известно: что предложишь – то получишь. Змей укусит свой хвост, но может и откусить. Давай, Фауст, последний шаг. Ближе, – захлопали язычки. – Ступи в мои объятия!.. Стопы Фауста омыло холодом. Из грязи, взбираясь цепкими ручками, выросли женские безликие силуэты. Как уготовленное для священного закалывания животное, они подвели его ближе к озеру, и ещё ближе, пока земля не ушла из-под ног, и стылая вода не сомкнула над ним свою прожорливую пасть. Сталактиты над головой погасли. Он застыл в бесконечном падении, утягиваемый проводницами на глубину. Пустота накрыла с головой. Содрала плоть от макушки до пят. Облизала кости, обсасывая каждый кусочек, как рыбью кость. Заботливо переживала. Боль стала телом, и тело стало болью, вместилищем чего-то инородного, что проникло внутрь, в саму суть естества Фауста, глубже нутра, глубже сознания. Расщепляя. И собираясь заново.

***

– Herr, das tut mir gar zu leid, doch das Gericht hat sein Urteil gefällt . – развёл руками инквизитор. Будто ублюдку есть дело до обычного лекаря! –  Ich bin nicht schuldig! Was tun Sie? Weg?! Fassen Sie mich nicht an! Косточка к косточке. Лоскуток к лоскуту. – Как долго вы употребляете? – поинтересовался женский голос. Приятный до тошноты, какой может сорваться только с подведённых помадой губ. Безэмоциональный, как сообщение в мессенджере. – Несколько лет. – Ответил он. Соскабливая прошлое. И нанизывая новое.

***

Активировано принудительное пробуждение. Перезагрузка системы анализа. Интеграция симбиотической связи. Интеграция завершена на 10%... – Живой? Голос Ламы вывел Фауста из созерцания сталактита. Понадобилось несколько минут, чтобы вспомнить произошедшее – полости пещеры, озеро, – и что-то, что пульсирует в голове, каждый раз, когда он пытается найти этому объяснения, что-то странное вызывающее мурашки под кожей ползучими червяками. – Живой. – отозвался Фауст, поднимаясь на локтях. – С тобой тоже?.. – Тоже. – отрезала Лама. Она сидела возле разведённого костра, лениво подбрасывая магические гранулы – одно из первых изобретений Фауста в новом мире. Подумать только, казалось, это было ещё вчера, а прошло уже ни много ни мало, почти три месяца. Сколько же случилось за это время! И сколько ещё случится. Фауст задумался об этом, рассматривая профиль Ламы. Сейчас, её осунувшееся лицо, освещённое тусклым пламенем, вызывало жалость. Напоминало о том дне, когда он стоял перед лезвием ножа, а она смотрела по-звериному, готовая преждевременно закончить его путешествие в этом мире. Он не сразу заметил неестественную темноту, поглотившую её тело, накинутую на плечо погребальным саваном. Посмотрел на собственное тело – тоже самое. Что-то тёмное покрыло его кожу, проникло внутрь, расслабляя мышцы и нервы. Так хорошо Фауст себя ещё не чувствовал. – Что с тобой? – задался вопросом Фауст. Спрашивая то ли себя, то ли Ламу. – Тоже, что и с тобой. – отозвалась верная спутница. – Странные ощущения. Будто что-то ползёт под кожей. Чешется. Зудит. Драже будешь? – Буду. – поймал брошенный мешочек Фауст. – Мы нашли, что искали? – Пожалуй. – Тогда самое время уходить. Не могу здесь находиться – это дурное место. Проклятое. Интеграция завершена на 90%... – Подтянулись ещё несколько, – дёрнула ушками Лама. – Судя по звуку, собираются штурмовать пещеру. Пора с ними что-то делать. – Пора. – согласился Фауст. Они в тупике. Бежать больше некуда. Единственное что остаётся – это принять бой, а там пусть Эклер строчит любые рапорта. Имеет ведь он право на самозащиту, не правда ли? – Я разберусь. – поднялась Лама. – Разберись. И, Лама, я никогда тебе не говорил, но… Интеграция завершена на 99%... – И не говори, Фауст. Я тоже тебе не скажу. Она отошла от костра, растворяясь в темноте. На мгновение, Фаусту показалось будто мрак соскочил с её плеч, принимая форму длинной осязаемой тени. Но он под драже. А под драже разное может почудится.