Яд для героя щита

Телега тащилась по южному тракту вторые сутки. Фауст сидел на козлах, лениво теребя вожжи. Временами переводил взгляд на системную карту, где крохотным алым маркером пульсировала иконка раскрытой книги — она появилась после встречи с существом. Под его управлением лошадь энергично трусила, задорно болтая хвостом — несколько гранул стимулятора добавили ей выносливости. — Недолго осталось, — объявил Фауст. Лама кивнула. С того самого момента, когда Фауст вышел из пещеры и нашёл её среди мёртвых верзил, она растеряла половину задора, а вторую, спрятала за скованной молчаливостью. И понятно почему. Преследователи лежали вокруг неё растоптанными плодами: кто ничком, кто на боку, кто неестественно вывернув руки, будто пытался отползти от невидимого хищника. Раны не подавались анализу — такие не сделаешь ни одним клинком, даже если очень постараться: грудные клетки вмяты сдутыми мячами, позвонки выкручены спиралями, конечности оторваны, а на их месте — узлы затянувшейся плоти. Влажная земля стала бордовой от крови, а там, где лежали тела, тянулись к солнцу крохотные росточки — плоды прошедшей бойни. Иногда, оборачиваясь на Ламу, Фауст замечал, как на её плечах сгущается тьма — тонкая, почти прозрачная, как паутина на рассвете, облекая тело едва заметным контуром. После — исчезает, прячется под чёлку или в ворот рубахи, смущённая чужим вниманием. Ползёт по коже мурашками, вызывая зуд и раздражение. Фауст знал об этом — чувствовал на себе то же самое. — Под мостом люди, — сообщила Лама. — Живые? — обернулся он. — Явно не мёртвые. Пятеро. — дёрнула ушками Лама. — Кто-то из них пыхтит, другой пердит, а третий — сморщила она носик — давно не мылся. Мне разобраться? Перед глазами, как наяву появилась поляна с убитыми. А что, если существо питается их душами? Нет уж, раз так, пусть поголодает. Лимит дурных дел исчерпан. Копим новый. — Погоди. — ответил Фауст. — Послушаем, что скажут. — А что они могут сказать? — невесело усмехнулась Лама. — Грабить будут. Когда до моста оставалось вершок с мизинцем, из-за рва вышли пятеро мужиков, судя по виду из простых крестьян. Вышли с видом старых приятелей, разводя руками, и широко улыбаясь. С топорами и серпами — то ли лесорубы, то ли грабители. Вопрос оставался открытым. — Мил человек, — вышел вперёд один из них, широкоплечий и лысый с одним раскрытым глазом, которому позавидовал бы гомеровский циклоп, — куда путь держишь? — Эндервиль, — простодушно ответил Фауст. Четвёрка за лысым сокрушённо замотала головами. Точно грабители. Вопрос закрыт. — Не доедешь, отец, не доедешь. — щёлкнул языком Циклоп. — Мы чужаков не пускаем. Авось бандиты? — Разве я похож на бандита? — А кто тебя знает. Развелось тут всяких, понимаешь. Едут, дорожки наши мнут, а платить — не платят. Может, чего и дают, да только не нам. В морду бы тебе дать, ублюдок, — лишним не будет, подумал Фауст, но вслух произнёс: — Если не вам, то кому? — Понятно кому, — усмехнулся Циклоп, делая жест приятелям, — святым отцам, но не их детям. Четвёрка забралась в телегу, разместившись вокруг Ламы. Двое из них сели по обе стороны от неё, другая пара заняла скамьи напротив, смыкая коленями девичьи ноги. От такой близости верная спутница Фауста напряглась — тень под чёлкой ожила, задрожала, застилая лицо плотной, почти осязаемой маской, которая так и норовила соскользнуть, сжатая крепко стиснутыми зубами. — Таки-таки, — присвистнул грабитель, — что тут у нас?.. — Что там у вас? — вытянул голову Циклоп. — Банки какие-то. Склянки. — И красавица, — положил ладонь на колено Ламы второй грабитель. Она уже готовилась ответить — может, хуком справа, может, отработанной двоечкой под дых — когда Фауст вытянулся струной на козлах и, протянув ладони вперёд, громко заявил: — Шабконбруге! Грабителей как обухом ударило. Соскочив с телеги, они встали за спину Циклопа, хлопающего единственным глазом — пытался смахнуть соринку замешательства, не иначе. — Ты? — нахмурился Циклоп. — Я. — гордо ответил Фауст. — Так чего сразу не сказал? — глупо улыбнулся Циклоп. — Устроил тут, понимаешь. Пускай лошадку — мы проводим. Тут до Эндервиля рукой подать. Старики рады будут, да и жонка моя свары не устроит. Заглянешь, а? Она на сносях неполный полгода. Разрешатся скоро, а что-то у неё там сжимается. Говорю: жри меньше, ни то, что горох, что бульба, всё в одно рыло. — Мужики загоготали. — И это, обид-то не держит. Мы ведать-то не ведали, кто пожаловал. Пожаловал, кстати… Всё-таки хорошее это слово — Шабконбруге. Чтобы оно, чёрт возьми, не значило. — Обратил внимание на повязки? — шепнула на ухо Лама. Мужики шли впереди, задорно гогоча. — Обратил. — отозвался Фауст. — Я видела такие в столице. Вышитые жёлтыми нитками стрелы на красной повязке— «Ноины», ополченцы героя лука. Чем больше стрел — тем выше статус. Выступают за финансовое равенство, и мир во всём мире. Слышал, что сказал одноглазик про отцов и детей? У них видимо какие-то тёрки с местной церковью, вот и пыжатся, чтобы прихожан перехватить. — Бог с ними. Заберём книгу и уедем. Мне нет дел до песочницы героя лука — пусть лепит мир из дерьма и палок. У нас есть дела важнее. Эндервиль встретил гостей запахом спелого навоза и свежих яблок. Громко блеяли овцы — пастушка гнала стадо через широкую дорогу, позвякивая привязанным к посоху колокольчиком. Старуха, выглянув в оконце хаты, звала горе-ополченца домой. Другая озлобленной псиной лаяла на измазанного в грязи ребёнка, то ли своего, то ли чужого. Мир другой, проблемы — те же. В таверне, куда их привёл Циклоп, удалось выторговать комнатушку по смешной цене. Теперь Фауст понимал все преимущества ополчения — ноины героя лука, продолжая вести социально-экономическую жизнь, сужали круг «своих людей», тем самым распространяя удобства только для местных жителей и тех, кому хватило наглости назваться Шабконбруге. Удобно они устроились, ничего не скажешь. Кровать, набитая свежим пухом, которую облюбовала Лама, пара подушек, глубокая бадья — комнату им предоставили хорошую, особенно по меркам небогатого селения. Впрочем, учитывая промысел местных мужиков, ко всему прочему, стоило добавить пару бутылок вина. Желательно десятилетней выдержки. — Маркер подсказывает, что книга в церкви, — рассказал Фауст, когда поздним вечером они сели за жареные бёдрышки с овощами. Свеча между ними тонула в воске. — Ну так поди в церковь, господин Шабконбруге. — ответила Лама, смачно причмокивая. — Не вижу проблем. — Проблема только одна: меня там не ждут. А знаешь, что случается с теми, кого не ждут? — Их бьют палками? — Я хотел сказать: прогоняют, но ты по-своему права — да, бьют. Меня, само собой, жалеть не станут, а вот тебя… Будешь мои рёбрышки? — По-твоему я продамся за пару рёбрышек с твоей тарелки? — изогнула бровь Лама. — Выкуси, старый. — Полно, Лама! — В миске у тебя полно, а в голове — пустота. Фауст отложил рёбрышко — аппетит пропал, вслед за уверенностью. — Послушай, дорогуша, мы не сможем закончить яд, пока я не узнаю, что в этой книге. Я ведь не собираюсь присваивать её себе. Посмотрю, полистаю и вернём на место. — Ты имел в виду: «я верну на место»? — Это уже мелочи. — Два мешка драже. — отложила обглоданную кость Лама. — Шарики за ролики не заедут, а? — Какие шарики? — Не важно, — пододвинул свою тарелку Фауст, — будет тебе два мешка. — Обещаешь? — Разве я тебя когда-нибудь обманывал? — Обманывал, когда дал попробовать ту зелёную жижу, уверяя, что это повысит иммунитет. В итоге единственное, что у меня повысилось — это температура! — Ошибки неизбежны, — повёл плечами Фауст. — Доедай и вперёд. Если всё выйдет как надо, утром нас тут уже не будет. Когда над Эндервилем опустилась ночь, Лама выскользнула из окна неуловимой тенью. Фауст не сомневался — девчонка справится с задачей, и следующее утро они проведут на пути к одной из подпольных лабораторий. Синтезируют яд, отправят его принцесске, а там, можно и об отпуске подумать. Правда ещё следовало бы разобраться с откупом для существа из пещеры. Но это так, пустяк. Взял он немного, значит и отдавать придётся мало. Размышляя об этом, Фауст задремал. Отчего-то ему снилась принцесса Малти, топчущая его голову влажными пятками. «В чём они вымазаны?» — задавался он вопросом. Казалось в крови, бьющей родником из проломленного черепа. Вытекающей наружу вместе с гением. Топ-топ, топ-топ — били пяточки, проникая через границы сна в реальности. В какой-то момент, Фауст осознал, что звук раздаётся в комнате. Шатаясь спросони, он не сразу сообразил, что стук доносится со стороны окна. Стучали, не прибегая к тайному шифру, какой они с Ламой привыкли использовать. Неужели та пастушка набралась смелости? То-то она так смотрела на него. — Шабконбруге! — показалась лысая голова, когда Фауст отворил створку. — Нужно идти. Нет, не пастушка. А жаль. — Куда идти? — непонимающе уставился на Циклопа Фауст. — К жонке идти! Она разрешается! Чтобы понять, чем разрешается его жонка, понадобилось не меньше времени, чем для осознания, что разрешается она не «чем», а «кем». Сон как рукой сняло. Вслед за Циклопом, Фауст побежал к хижине на окраине. Внутри горели светильники. Кричали женщины. Одна истошно, точно её колесовали. Другие — не тише, на разные тона, бегая вокруг роженицы, как черти в кругу призыва, подавая воду и обмахивая тряпками. — Все вон! — потребовал Фауст. — Оставьте воды. Да не ей воды, мне, сюда, сюда неси! Промыть руки, вколоть роженице анестетик — руки Фауста работали быстрее, чем мозги. Анализ пристально следил за пульсом, ловил каждое мельчайшее изменение, будто от этого зависела судьба мира. «Бог есть мир, продолженный в чадах». Кажется, так говорил один средневековый учёный. Сожгли беднягу, а жаль — мог бы стать хорошим философом. Так, что там дальше? Думай Фауст, думай!.. — Фауст!.. — Лама вломилась в дверь, сбивая с ног Циклопа. — Помощь нужна? — Тряпку. — протянул ладонь Фауст. — Да не эту! Она вся в моче. Свежую тряпку, быстро! — Пойдёт? — Пойдёт. Чего перепугалась-то так, Лама? Женская, — мягко потянул Фауст, — солидарность разыгралась? — Молчал бы лучше. Она выживет? — Выживет?! — громче повторил Циклоп. — Выживет, — обещал Фауст. — Помню Аннушку разрешал, королеву чешскую, так там помучатся пришлось. Мелкая погонь никак не хотела вылезать. Зарылся аки крот, и сидит. Тужимся бабоньке, — прикрикнул он на роженицу — тужимся! Ты его и так, и этак, посулами да пересулами. Старик обещал полкоролевства отдать, если жёнушка его спасу. — И что с ним случилось? — поддала новую тряпку Лама. — Помер. — отрезал Фауст. И потянул. Не сильно, но этого хватило, чтобы маленькое тельце выскользнуло наружу, оглашая мир громким мощным визгом — криком рождения, и победы над смертью. Одна тряпка, другая — и малыш перевязан гусеницей. Нет, не убежишь. Сидеть тебе на руках алхимика, дышать его воздухом. Он, конечно, не святой дух, и родить от него второго Спасителя не выйдет, но вдруг крупица гениальности перепадёт? Впрочем, нет, не перепадёт — это девочка. — Что с церковью? — неожиданно спросил Фауст. Лама красноречиво покачала головой. — Плохо. — Что «плохо»? — подняла голову роженица. Что приходится бегать по всему Мелромарку, искать по наитию «то, не знаю, что» и при этом, оставлять автографы из трупов для поклонницы Сеавет; что в этом захолустье нет ни одного банка, где можно обналичить бумаги принцесски; что внутри Фауста, уже вторые сутки, что-то крутится, пыжится, рвётся наружу, вместе со слезами обиды; что, наконец, они были так близко к цели, а теперь — так далеко. — Для вас, матушка, ничего — передал роженице малыша Фауст, задержав на несколько секунд, ладони на его спинке. Шприц непроизвольно выскочил, — запястье согнулось само собой, — формула синтезировалась в сознании за мгновение, яркой ослепляющей вспышкой, затмевающей разум — он сам не понял, что натворил, а когда понял, стало слишком поздно. — Что с тобой, Фауст? — тронула его локтём Лама. — Пойдём отсюда. Что-то мне нехорошо. Под визг новой жизни, и обещая вечных благ, они вышли на свежий воздух. За порогом собралась толпа: старуха с изъеденными оспинами лицом, толстячок в запачканной рясе священника, держащий небольшой сосуд с водой, — который анализатор определил, как «святую», — и десятки мужиков и баб с корзинами да пёстрыми венками, устремившими вопрошающий взгляд на Фауста. В глазах каждого читался только один вопрос. — Выжила ваша баба, — отмахнулся от венков Фауст, расталкивая толпу. Его била дрожь, ноги не слушались. — Да что с тобой происходит? — не унималась Лама. Ладони прятались под мышки, руки смыкались на груди. — Как думаешь, Лама, что произойдёт, если святая вода войдёт в реакцию с проклятьем? — спросил Фауст, когда полное тело священника скрылось за порогом. — Думаю ничего хорошего. И оказалась права: хижина позади взорвалась с оглушительным хлопком, разлетаясь на тысячи щепок, — раздался крик, толпа бросилась врассыпную, — а изнутри, набухая с визгом, показалось нечто, ещё недавно бывшее младенцем, а теперь, ставшее ещё одной ошибкой в расчётах.