Woke Up A Rebel

Март, 2004 год. Музыка в клубе не просто била по ушам, она врезалась в рёбра, проходила сквозь грудную клетку и оседала где-то внутри, заставляя сердце подстраиваться под чужой, навязанный ритм. Басы пульсировали, как второй пульс, глухой и тяжёлый, смешиваясь с вязким гулом голосов, запахом дешёвых и дорогих духов, алкоголя и разгорячённых тел, которые двигались слишком близко, слишком беспорядочно, стирая границы между людьми. Девушка уже давно не чувствует ритма, она сама стала его частью. Бёдра двигаются плавно, почти лениво, она не пьяна, но здесь, в этой давящей со всех сторон толпе, позволяла себе это состояние искусственного забытья, когда шум вокруг становится чем-то вроде щита, за которым можно спрятаться от самой себя. Чья-то рука ложится ей на талию. Она даже не вздрогнула. Пальцы мягко, почти ласково скользнули по чужому запястью и в следующую секунду так же спокойно, без усилия, отвели руку в сторону. Он что-то сказал, наклоняясь ближе, перекрикивая музыку, но слова растворились в общем шуме ещё до того, как успели обрести смысл. Она уже отвернулась, легко сменив угол движения, позволяя потоку людей унести его куда-то назад, заменить другим лицом, затем третьим, четвёртым. Все они сливались в одно, в безликую массу, которая не вызывала ни интереса, ни эмоций. В какой-то момент ловит себя на мысли: она здесь не отдыхает, она прячется. Среди этих людей, среди этого шума, среди этого хаоса, где никто не смотрит, можно на мгновение перестать быть реальностью. Можно просто быть женщиной, которая танцует. Но даже здесь её взгляд время от времени скользит к выходу. Тело помнит. Всегда помнит. Резкий выдох срывается с губ почти незаметно, но именно он становится точкой, в которой всё заканчивается. Как будто кто-то внутри щёлкает выключателем. Хватит. Она идёт к выходу, не оглядываясь. На улице воздух бьёт в лицо холодом, отрезвляя окончательно. Девушка замирает на секунду, запрокидывает голову, смотрит в грязное мартовское небо, где не видно звёзд. Потом открывает дверь машины и скользит внутрь, захлопывая её за собой, отсекая шум, свет и людей, оставляя всё это по ту сторону стекла, как ненужный, быстро забываемый эпизод. Чёрный джип мягко скользнул на парковку штаба и, сделав короткий, выверенный поворот, занял своё место. Дверь открылась почти беззвучно, каблук коснулся асфальта и в следующую секунду из салона появилась девушка в тёмном пальто, подхватывая кожаную дорожную сумку лёгким, отработанным движением. В её походке чувствовалось что-то хищное и вместе с тем лениво-уверенное: каблуки хлёстко отбивали ритм, эхо разлеталось по коридорам, но не раздражало, не привлекало лишнего внимания. Оно само становилось частью пространства, вписывая её присутствие в холодную, строгую геометрию штаба. В её движениях не было ни спешки, ни расслабленности. Коридоры встретили её привычным резким светом, в котором не было ни намёка на тепло - только чистая функциональность и порядок. Кто-то кивнул ей в знак приветствия, кто-то на секунду задержал взгляд, но она отвечала одинаково спокойно, не замедляя шага и не позволяя этим мимолётным контактам зацепиться за её внимание. Раньше подобные взгляды заставляли её автоматически чуть сильнее выпрямлять спину, чуть внимательнее следить за собой, словно постоянно находясь под невидимым наблюдением. Сейчас - нет. Сейчас это стало не более чем расслабленным фоном. Остановилась у двери, на которой тускло светилась маркировка - Царёва А., и, не раздумывая, толкнула её бедром, заходя внутрь. Комната встретила её тишиной. Пустой, чуть застывшей, показывая, что за время её отсутствия здесь ничего не изменилось. Это вызвало едва уловимую тень удивления, мелькнувшую в глубине взгляда и исчезнувшую так же быстро, как появилась. Агент бросила сумку на диван, не глядя, точно зная, куда та упадёт, прошла мимо стола, машинально проводя пальцами по его поверхности и, открыв шкаф, без лишних движений выудила сменную одежду. Дверь ванной закрылась за ней с тихим щелчком, и уже через мгновение горячая вода ударила по коже, обжигающе резкая по началу, смывая остатки дороги, усталость и напряжение, которые она не позволяла себе чувствовать до этого момента. Только здесь, под этим потоком, тело наконец дало слабину, позволив мышцам расслабиться, а дыханию стать глубже. Когда она вышла, волосы ещё были слегка влажными, а кожа тёплой после душа. Она только успела накинуть на себя верхнюю одежду, как дверь её комнаты открылась без стука, пропуская внутрь широкоплечего брюнета с двумя стаканами кофе в руках. Она подняла взгляд и выражение её лица изменилось почти мгновенно. Тёплая, живая улыбка легко коснулась губ, делая её черты мягче, ближе, настоящей. Она шагнула к нему, принимая один из стаканов, и, не задумываясь, притянула его к себе в короткое, но крепкое объятие. От него пахло кофе и чем-то домашним, тем, что не имело никакого отношения к этому зданию.       – Задержался ты, – небрежно бросила она, отстраняясь, но не отпуская стакан. В голосе скользнула привычная насмешка, но глаза светились иначе. – Не соскучился, что ли?       – Я слышал твоё мычание двадцать четыре на семь, – тут же отозвался он, легко поддевая её и обнимая в ответ с тем же спокойствием. – Соскучишься тут. Царёва закатила глаза, но уголки губ дрогнули в улыбке. Отпустила его, сделала глоток горячего кофе, горечь и тепло одновременно разлились по горлу, прогоняя остатки клубного угара и направилась к сумке, начиная разбирать вещи без особого внимания. Ноа тем временем устало опустился на диван рядом и, откинувшись назад, провёл ладонью по лицу - жест человека, у которого в последние часы всё шло не по плану, но который всё ещё держал ситуацию под контролем. Хотя бы внешне.       – В аналитическом сейчас какой-то полный аврал, – наконец проговорил он, чуть приглушённым голосом, наблюдая за тем, как она перекладывает вещи, не особенно вглядываясь в них. – Так что я ненадолго. Она кивнула спокойно, без лишних вопросов, и не ожидав ничего другого.       – Во сколько поставили дебрифинг, говоришь? – спросила она, опускаясь рядом, всё ещё держа стакан в руках. В голосе скользнула лёгкая усталость, которую она не пыталась прятать, по крайней мере, перед ним. Ноа посмотрел на неё и ухмыльнулся, отрицательно помотав головой.       – Обрадую тебя. Его отменили, отделаешься только отчётом. Анна удивлённо перевела на него глаза, приподняв бровь, а затем довольно хмыкнула.       – Нормально добралась? – спросил он уже тише, без привычной насмешки. Она на секунду задержала взгляд на тёмной поверхности кофе, будто там можно было увидеть что-то большее, чем отражение собственной усталости, а потом перевела его на него.       – Да, без проблем. И это «без проблем» было сказано так лениво, так привычно, что Ноа, конечно же, понял: проблем было достаточно. Просто она не собиралась делать из них отдельную драму. Телефон зазвонил резко, почти раздражающе, разрезая эту короткую передышку. Царёва недовольно поморщилась, потянулась к сумке, выудила аппарат и, бросив быстрый взгляд на экран, протянула его другу.       – Твой благоверный, возьми, – небрежно бросила она. Ноа тут же окрысился и отодвинул её руку.       – В стенах этого здания он больше похож на маниакального трудоголика. Сама бери. Анна тихо фыркнула, приняла звонок, не прижимая телефон к уху, а сразу включив громкую связь, и небрежно кинула его на диван рядом, продолжая копаться в вещах. Показывая, что разговор не требовал её полного внимания.       – Анна, – раздался из динамика голос.       – Я, – отозвалась она так же спокойно, почти скучающе.       – Вернулась?       – Нет. Ответ прозвучал настолько сухо и безэмоционально, что на секунду даже воздух будто замер, не понимая, шутка это или нет. Ноа подавил смешок, прикрыв рот ладонью. В тот же момент раздался настойчивый стук в дверь.       – Открывайте, – добавил тот же голос из трубки. Анна устало посмотрела на Ноа, закатив глаза так демонстративно, что это почти можно было считать отдельным комментарием, и, не спеша поднявшись, направилась к двери. Она встала сбоку, как будто уступая невидимому зрителю пространство, и с подчёркнутой театральностью распахнула её, даже не глядя на того, кто стоял снаружи. Мужчина вошёл внутрь уверенным шагом, на ходу убирая телефон в карман и держа в руках папку с документами. Анна так же демонстративно толкнула дверь, и та с глухим щелчком закрылась за его спиной.       – Рад, что ты вернулась. Идите сюда, – коротко бросил он, уже раскладывая на столе бумаги. Она подошла, не спеша, скорее из вежливости, чем из интереса, и остановилась рядом, наблюдая, как он раскладывает фотографии, одну за другой, будто каждая из них должна была сказать больше, чем слова.       – Может, тебе будет что-то знакомо. Взгляни. Анна опустила взгляд на снимки, но в её выражении не появилось ни сосредоточенности, ни интереса, только лёгкая, почти ленивая отрешённость, словно её уже пытались втянуть в это раньше. И, кажется, не раз.       – Есть мысли? – не отставал он.       – Да, – спокойно ответила она, делая короткую паузу и переводя на него взгляд. – Пойти пообедать.       – Анна, – в его голосе был оттенок едва скрываемого нетерпения. В этот момент за её спиной появился Ноа и, не говоря ни слова, положил руку мужчине на плечо. Жест простой, но достаточно уверенный, чтобы остановить дальнейшее давление.       – Оставь её, Том. Я посмотрю, – сказал он, уже потянувшись собрать фотографии обратно в папку.       – Её мнение тоже может быть важно.       – Брось. Подойдёт чуть позже. Анна едва заметно усмехнулась, благодарно, почти по-кошачьи, и коротко кивнула, не вступая в спор. Это было проще и честнее. Парни вышли, забрав с собой папку, разговор и тот лёгкий, но ощутимый нажим, который всегда оставался после Тома, и дверь за ними мягко, почти беззвучно закрылась, возвращая комнате её прежнюю, почти стерильную тишину.

Dream - Imagine Dragons

Царёва осталась стоять посреди комнаты, чуть прижимая к груди уже начинающий остывать стакан кофе, и её взгляд, на секунду зацепившись за дверь, за которой только что растворилось чужое присутствие, медленно скользнул в сторону окна, где за мутным стеклом растекалось серое, безликое мартовское небо, лишённое глубины и движения, как будто и там, снаружи, всё замерло в таком же выжидании. Она сделала ещё один глоток. Горько. В самый раз. Какое-то время она просто стоит, глядя на пустой стол, где минуту назад лежали фотографии. Чьи-то лица, чья-то смерть, чья-то чужая боль, которую ей предлагали сделать своей. Кофе окончательно остывает, и она, словно заметив это только сейчас, отставляет стакан на стол, наблюдая, как тёмная поверхность внутри чуть дрожит от лёгкого толчка, быстро успокаиваясь, возвращаясь к неподвижности. Мысль о еде возникает скорее по инерции, чем из реальной потребности и она делает шаг к двери, но останавливается почти сразу, будто что-то внутри, неуловимое и вязкое, удерживает её на месте. Это не усталость в привычном смысле, а что-то глубже, плотнее, накапливающееся годами, которые невозможно стряхнуть ни движением, ни усилием воли, ни попытками «отключиться» в шуме клуба, где она всего час назад пыталась раствориться среди чужих тел и чужих жизней. Она тихо выдыхает, почти беззвучно, словно признавая это состояние, но не собираясь с ним бороться, и, отбросив мысль о еде так же легко, как та появилась, проходит к дивану и буквально падает на него, не утруждая себя аккуратностью, утыкаясь лицом в подушку. Рука находит телефон почти вслепую, пальцы привычно скользят по кнопкам, включая беззвучный режим, и в этот момент мир за пределами этой комнаты словно окончательно перестаёт существовать, растворяясь. Агент не слышит, как открывается дверь. Не слышит шагов. Она вообще редко спит так глубоко, но здесь, в этом здании, где за стенами Ноа, где Соня под защитой, где каждый метр пространства простреливается камерами и контролируется до мелочей, она позволяет себе то, что в любой другой точке мира было бы роскошью на грани глупости. Она позволяет себе выключиться. Первое, что возвращает её к реальности, тепло. Кто-то ложится сверху, на спину, аккуратно и породному устраиваясь.       – Ты как бревно, – звучит тихий, чуть насмешливый голос у самого уха. – Я уж думала, ты померла. Анна не открывает глаз, только уголки губ дёргаются в улыбке.       – А ты как слон, – голос хриплый после сна, но в нём прорезается ленивая ирония. – Слезь.       – Неа. – девушка устраивается удобнее, кладёт подбородок на плечо сестры, и Анна чувствует, как её волосы щекочут шею.       – Скучала.       – Мы виделись неделю назад.       – Это много. Короткая пауза. Старшая всё ещё не открывает глаза, но рука сама тянется назад, нащупывает Сонины пальцы, сжимает.       – Я тоже, – всё же тихо, почти невнятно, срывается с губ. Соня молчит секунду, ровно столько, чтобы это признание успело повиснуть в воздухе. Потом легонько бьёт её по плечу.       – Тогда вставай. Корми меня. Я тут без тебя почти с голоду помираю.       – Ноа говорил, что вчера пиццу вам заказывал.       – Пицца - это не еда, – парирует Соня с таким видом, будто цитирует великого философа. – Это вынужденная, но приятная мера. А я хочу нормальной еды. С вилкой. И чтобы никто не стоял над душой. Анна наконец открывает глаза и переворачивается на спину, вынуждая Соню потерять равновесие. Та возмущённо ойкает, цепляется за её плечи, но удерживается, оставаясь сидеть на ней верхом, растрёпанная, живая, с этим упрямым, знакомым блеском в глазах, который, кажется, не меняется, даже несмотря на всё остальное. Семнадцать. Каждый раз эта цифра звучит внутри чуть иначе, с лёгким запаздыванием, потому что Анна не успевает привыкнуть к тому, как быстро она растёт, как меняются черты лица, взгляд, интонации, и каждый раз, возвращаясь, она словно сталкивается с новой версией сестры, это одновременно радует и давит, напоминая о времени, которое она проводит вне этой жизни.       – Ладно, – выдыхает она. – Обед. Дай мне встать, паразит. Соня спрыгивает легко, но тут же, не теряя импульса, хватает её за руку, помогая подняться, хотя в этом нет никакой необходимости - скорее жест, чем помощь. Девушки выходят в коридор, и Царёва чувствует, как воздух вокруг них становится плотнее. Мужчина-охранник, в неприметной куртке, который слишком внимательно смотрит по сторонам, чтобы быть просто прохожими, делает шаг навстречу. Старшая не сбавляет шага.       – Мы в город, – бросает она на ходу, даже не удостоив его полноценным взглядом, как будто разговор уже завершён ещё до того, как начался. – Своим ходом.       – Мисс Царёва, инструкции предписывают…       – Инструкции, – перебивает она, и в голосе появляется та самая сталь, которая делает её агентом, – предписывают обеспечивать безопасность. Я её обеспечиваю. Ты можешь ехать сзади. Это не просьба и даже не приказ в прямом смысле - это констатация, сухая и окончательная, в которой уже не предусмотрено возражений. Он замирает на долю секунды, будто прикидывая, где проходит граница дозволенного, но Анна уже проходит мимо, не оставляя ему пространства для манёвра. На парковке Соня, не дожидаясь ни указаний, ни одобрения, ловко ныряет на переднее сиденье, двигаясь с той лёгкой, уверенной привычностью, которая появляется только тогда, когда ты много раз делал это раньше и ни разу не получил за это по шапке. Мужчина пытается перехватить ситуацию, делает шаг к передней двери, уже открывая рот, чтобы что-то сказать, но Анна оказывается между ним и машиной раньше, чем он успевает сформулировать мысль.       – Сзади, – повторяет она спокойно, без угрозы, но так, что спорить не хочется. Мужчина замирает на секунду, встречается с ней взглядом и отступает. Садится на заднее сиденье, плотно закрывая за собой дверь. Анна занимает водительское место, заводит двигатель, и машина плавно трогается с места, выскальзывая с территории штаба так же уверенно, как она сама двигается по его коридорам, оставляя позади бетон, камеры, протоколы и всё то, что неизбежно возвращает её в рамки. Как только они выезжают на основную дорогу, она почти физически ощущает, как напряжение начинает медленно стягивать плечи, словно напоминая, что за пределами защищённого периметра правила немного другие, и расслабляться здесь - роскошь, которую она себе не позволяет, даже если делает вид, что всё иначе.       – Что нового? – спрашивает она, не отрывая взгляда от дороги, но в голосе проскальзывает что-то небрежное. Словно они не в машине с вооружённым сопровождением, а просто две сестры едут обедать.       – Хм, ничего особого, – Соня смотрит в окно, лениво следя за тем, как за стеклом скользят витрины, редкие прохожие, серые фасады, и на секунду кажется, что она действительно не собирается говорить ничего важного. – Хотя… Она резко толкает Анну в плечо, без предупреждения, без всякой причины, кроме собственного импульса, и та только улыбается краем губ, даже не поворачивая головы.       – К нам распределили нового охранника. – начинает младшая, но тут же осекается, будто вспомнив о чём-то, и резко оборачивается назад, впиваясь взглядом в мужчину на заднем сиденье.       – Расскажешь хоть слово, я тебя убью, Мэтт. Охранник, тот, что пытался сесть на переднее сиденье, усмехается, поднимая руки в примирительном жесте. Похоже, он уже знаком с этим тоном.       – Так вот, – Соня возвращается в исходное положение, понижая голос до заговорщического шёпота, который, впрочем, отлично слышен на весь салон, – молодой. Сто процентов, лет двадцать. И красавчик. Она бросает на сестру многозначительный взгляд, тот самый, который должен означать что-то вроде «ну ты понимаешь». Старшая выдерживает паузу чуть дольше, чем нужно, позволяя этому моменту повиснуть.       – Заарканила?       – Ещё нет, – голос Сони звенит от уверенности. – Но он быстро сдастся. Девушки смеются одновременно и свободно.       – Как Шерри? – спрашивает агент, когда смех стихает и почти сразу видит, как меняется младшая. Плечи опускаются, улыбка гаснет, и она смотрит в окно с таким видом, будто видит там что-то, что её бесит физически.       – Бесит всё, – выдыхает она сквозь зубы, сдерживая раздражение. – Даже не спрашивай. Анна не спрашивает. Она знает, но всё равно спрашивает каждый раз, ведь где-то глубоко внутри остаётся крошечная, упрямая надежда, что однажды ответ будет другим. Младшая резко разворачивается к сестре, и в её глазах огонь.       – Может, ещё раз попробуешь? Анна сжимает челюсть, не потому, что не хочет, потому что уже пробовала. И не раз упиралась в ту же самую стену.       – Попробую, – отвечает она твёрдо, не давая сомнениям пробиться в голос. – Но ты сама понимаешь.       – Урод, – выплёвывает Соня, отворачиваясь. – Симмонс просто урод. Самое страшное, что моральный. Старшая скользнула по ней глазами. В этом коротком движении: и понимание, и бессилие, и обещание, которое она не может произнести вслух, потому что не уверена, что сможет его выполнить.       – Будет возможность, я постараюсь добиться хоть какого-то послабления, – говорит она, и голос звучит ровнее, чем она чувствует. – Они давят сразу на твой счёт, и тут я не могу ничего предпринять. Соня кивает. Без надежды, но с принятием, она уже взрослая, чтобы понимать.       – На обратном пути забери то, что привезла вам, – Анна переводит тему, чувствуя, что разговор зашёл слишком далеко. – Загляну ещё к вам с утра. Соня чуть оживает, уголки губ поднимаются, и в глазах появляется тот самый живой блеск, который так легко гаснет, но всё ещё возвращается.       – Подарки?       – Что-то вроде того. Машина сворачивает на знакомую улицу, и впереди, между серыми фасадами и тусклыми витринами, наконец появляется небольшая вывеска кафе, та самая, о которой Ноа говорил с какой-то неожиданной для него настойчивостью, будто это место действительно стоило того, чтобы запомнить. Анна сбрасывает скорость, ловко встраивается в узкое парковочное пространство и глушит двигатель, не торопясь выходить, позволяя тишине внутри салона на секунду задержаться. Рядом Соня проверяет своё отражение в зеркале, быстро поправляет волосы, приглаживает выбившиеся пряди, хмурится, снова поправляет. Старшая наблюдает за ней краем глаза, ничего не говоря, и только когда та, наконец, удовлетворённо выдыхает, тянется к двери. Кафе маленькое, почти домашнее, с выцветшими скатертями в клетку и пластиковыми цветами на подоконниках. Здесь пахнет свежим хлебом, корицей и чем-то ещё, неуловимым, тёплым, не имеющим чёткого определения, но именно этот запах неожиданно заставляет плечи Анны опуститься чуть ниже. Соня уже сидит за столиком у окна, листая меню с видом знатока. Анна садится напротив, спиной к стене. Привычка, от которой она не может избавиться, даже когда в пустом зале всего три посетителя.       – Может, хоть раз, сядешь рядом? – замечает Соня, не поднимая головы, но в голосе её слышится лёгкая усмешка.       – Что?       – Ты всегда сидишь спиной к стене. Чтобы видеть вход. Анна не отвечает. Соня права, и они обе это знают, но ничего не меняется. И вряд ли изменится когда-нибудь. Это не привычка даже, а необходимость, вросшая в позвоночник.       – Ладно, – сестра откладывает меню и смотрит на неё с лёгким прищуром, в котором прячется улыбка. – Я буду пасту с морепродуктами. И лимонад. Два.       – Откуда ты знаешь, что я буду пить?       – Ты всегда пьёшь одно и то же. И никогда не ешь, когда устала. Анна поднимает бровь, изображая удивление, хотя внутри что-то тепло сжимается от того, как точно Соня её видит.       – Я не устала.       – Ты приехала из командировки и завалилась спать в одежде, – Соня перечисляет спокойно, почти буднично, загибая пальцы. – Ты устала. Пауза. Анна смотрит на сестру, на её непослушные волосы, которые никак не хотят лежать ровно, на знакомый изгиб бровей, на то, как она сидит, чуть наклонив голову, ожидая ответа с терпением, которого раньше в ней не было. Когда Соня стала так много замечать? Когда перестала быть маленькой девочкой, которую нужно защищать, и превратилась в кого-то, кто видит насквозь? Может быть, это произошло незаметно, пока Анна была в командировках. А может, они просто обе выросли – каждая по-своему.       – Может быть, – наконец говорит она, и это признание стоит ей больше, чем любой отчёт. Официантка подходит, принимает заказ, и на несколько минут между ними устанавливается тишина, которая бывает только у людей, которым не нужно говорить, чтобы понимать. Старшая смотрит в окно, наблюдая за редкими прохожими, за машинами, за тем, как серое небо медленно темнеет, собираясь то ли на дождь, то ли на снег. Соня крутит в руках салфетку, складывая её в замысловатые фигуры.       – Ты долго будешь здесь? – спрашивает она наконец.       – Несколько дней, надеюсь, – старшая пожимает плечами. – Потом, возможно, снова уеду.       – Надолго?       – Без понятия... Соня кивает, и в этом кивке нет ни капли обиды, лишь смирение. Приносят лимонады. Анна берёт свой, проводит пальцами по холодному стеклу, смотрит, как пузырьки поднимаются вверх, лопаются, исчезают. Соня уже успела сделать глоток и теперь сияет, как будто лимонад - лучшее, что с ней случилось за последнюю неделю. Может быть, так и есть.       – Хорошо? – спрашивает Анна, чуть повернув к ней голову.       – М-м-м, – Соня закатывает глаза от удовольствия. – Ты даже не представляешь. Там, в этой «клетке», нормального лимонада не бывает. – она морщится.       – Привезу. Ящик? – смотрит на неё вопросительно и, не дожидаясь ответа, сама кивает. – Два.       – Правда? – Соня оживляется, но тут же её глаза делают оборот. – Устроят проверку, как обычно. Скажут, что это угроза безопасности. Контрабанда цитрусовых.       – Тогда будем пить тайно, – старшая улыбается, чувствуя, как уголки губ поднимаются сами собой. – Как в старые времена.       – Когда мы ещё ныкали его от Ноа?       – Он до сих пор уверен, что это была вода. Соня хохочет, запрокидывая голову, и на секунду Анна видит ту самую маленькую девчонку, которая не боялась темноты, которая верила, что старшая сестра может всё. Которая до сих пор, кажется, верит. Приносят пасту. Соня наматывает спагетти на вилку с сосредоточенным видом архитектора, проектирующего небоскрёб.       – Ты не ешь, – замечает она спустя пару секунд, уже с набитым ртом.       – Смотрю.       – Это жутко.       – Что?       – Когда ты так смотришь, – младшая поднимает на неё глаза. – Как будто, я исчезну. Анна улыбается уголками губ.       – Хрен тебе.       – А тебе - нет, – Соня говорит это просто, без надрыва. Тишина повисает между ними. Анна хочет сказать что-то: может быть, «я всегда возвращаюсь», может быть, «это ненадолго», может быть, ту правду, которую никогда не произносит вслух. Но телефон вибрирует на столе, разрезая тишину коротким, настойчивым сигналом. На лице Анны ещё держится остаток тепла - уголки губ чуть приподняты, взгляд всё ещё мягкий, но это длится ровно столько, сколько нужно, чтобы прочитать имя на дисплее. Она берёт телефон, открывает сообщение. Выключатель щёлкает и её лицо меняется мгновенно. Тепло исчезает, глаза становятся холодными, собранными, плечи выпрямляются. Соня видит это превращение в десятый, в сотый раз, но каждый раз оно пугает её по-новому. Потому что это не игра. Это - настоящая Анна, та, которая идёт туда, куда она бы снова никогда не сунулась. Та, которая не возвращается по ночам. Та, которую Соня не может удержать.       – Не прошло и пяти минут, – говорит младшая тихо, без насмешки, констатирует факт, который они обе знали с самого начала. Анна поднимает на неё взгляд, и в нём мелькает короткое, почти неуловимое — сожаление, сжатое до точки. Соня ловит его, как всегда.       – Мне нужно вернуться, – припечатывает голос Царёвой старшей, с тем оттенком усталого раздражения, которое она не позволяет себе показывать никому, кроме самых близких.       – Я знаю.       – Я отвезу тебя, потом…       – Нет, – Соня перебивает её мягко, но безапелляционно, откладывая вилку. В этом движении - окончательность, принятие, и слишком взрослая для её возраста уверенность. – Я сама. С Мэттом. А ты езжай.       – Соня…       – Не надо, – сестра смотрит прямо, спокойно, и в этом взгляде нет ни просьбы, ни слабости, лишь ясное понимание того, как устроен их мир. – Ты нужна там. Я понимаю. Анна замирает на секунду, глядя на неё. Потом тянется через стол, крепко сжимает её пальцы, как будто если сжать достаточно сильно, можно оставить след, который не сотрётся, когда она снова исчезнет.       – Плевать, здесь тоже нужна. Соня не отвечает, смотрит твёрдо, говоря без слов: «Иди.»       – Я заеду утром, – обещает она.       – Да, – младшая улыбается, но улыбка выходит невесёлой, которая продержится только до тех пор, пока Анна не выйдет за дверь. – Ты всегда заезжаешь, когда можешь. Анна поднимается, на ходу доставая телефон, чтобы набрать Ноа. Уже у двери она оборачивается, Соня сидит за столиком, одинокая в своём пальто, с недоеденной пастой, и смотрит на неё так, как будто хочет запомнить. Каждую чёрточку. Каждую секунду. Каждый момент, когда они были просто сёстрами, а не агент и та, кого нужно защищать. «Я тоже запоминаю», – думает Анна, но только кивает и выходит на улицу. Холодный воздух бьёт в лицо, и она уже не та женщина, которая десять минут назад пила и смеялась над лимонадом, она - агент Царёва и у неё есть работа. Телефон вибрирует снова.       – Я уже выхожу, – говорит она в трубку, не дожидаясь приветствия. – Что у нас?       – Грэм приехал. Ещё одна вспышка, уже в Екатеринбурге, – голос Ноа сухой, собранный. – Та же картина. И, Анна…       – Что?       – Засекли нашего знакомого. Анна замирает у машины, сжимая телефон так, что костяшки белеют. Внутри всё сжимается в тугой узел от предчувствия.       – Кто? Ноа молчит секунду. Этого достаточно, чтобы ответ стал понятен без слов.       – Отца, – наконец говорит он, и в его голосе впервые за долгое время проскальзывает что-то, похожее на напряжение. – Там был мой отец. Анна закрывает глаза на секунду.       – Я буду через двадцать минут, – бросает она и заводит двигатель. Машина срывается с места, и серый город смывается за окном, превращаясь в размытые пятна света и тени. В зеркале заднего вида мелькает чужое кафе, чужой перекрёсток и родная жизнь, которую она оставила там, за столиком у окна. Телефон снова мигает. На этот раз сообщение от Сони. «Возвращайся. Не забудь лимонад.» Она смотрит на эти слова секунду. Потом нажимает ответ, не глядя на дорогу. «Люблю тебя.» На следующее утро две молодые блондинки в компании молодого охранника пили лимонад, который отправили доставкой.

***

Агент идёт вперёд, не сбавляя шага, и двое мужчин в строгих костюмах распахивают перед ней тяжёлые двери, даже не взглянув на пропуск. Кабинет встречает её пространством и воздухом - редкая роскошь для подобных мест. Здесь нет давящего ощущения замкнутости: высокие окна пропускают тусклый дневной свет, который ложится на массивную мебель из тёмного дерева, на идеально ровную поверхность стола, на строгие линии кресел. Анна не останавливается на пороге. Она сразу идёт к столу, вписываясь в эту геометрию без малейшего колебания.       – Адам, – кивком отмечает она мужчину и протягивает руку. Тот отвечает коротким, крепким рукопожатием, без лишних эмоций, но без холодности. Они знают друг друга достаточно, чтобы не тратить время на формальности. Следом она поворачивается к тому, кто только что вышел из-за стола. Мужчина средних лет, с цепким взглядом и той особенной выправкой, которая не пропадает даже в самом дорогом костюме.       – Господин президент, – Анна чуть склоняет голову, протягивая руку. Рукопожатие задерживается на секунду дольше, чем у Адама. Она выдерживает его без труда.       – Анна, – его голос ровный, без приторной вежливости, но и без высокомерия. – Рад, что вы смогли так быстро вернуться.       – Я была неподалёку, – отвечает она спокойно, и в этом «неподалёку» - целая жизнь, которую никто здесь не собирается обсуждать. Двери снова открываются, пропуская Ноа. Он входит бесшумно, но Анна чувствует его присутствие ещё до того, как он оказывается рядом. Лёгкое напряжение в плечах, чуть более жёсткая линия губ. Он подходит и встаёт чуть позади неё.       – Раз все в сборе, начну, с вашего позволения, – Адам занимает место во главе стола, и в его голосе появляется та официальная нота, которая превращает разговор в брифинг. – После инцидента в Москве ни одной из сторон не удалось найти нашего представителя. На данный момент нам удалось временно урегулировать конфликт с российской стороной и договориться о проведении собственного расследования. Он делает паузу, и в этой паузе повисает то, что не произнесено вслух: «временно». Это слово сейчас важнее всех остальных. Временно - значит, ситуация может взорваться в любую секунду. Временно - значит, у них есть окно, и это окно закрывается. Мужчина буравит взглядом Анну и Ноа. Анна выдерживает этот взгляд без труда, Ноа чуть напрягается, но не отводит глаз.       – Как вы понимаете, учитывая последние данные, – Адам сосредоточивается на Ноа, и это не случайно. Сейчас будет то, что касается его лично. – СОБиИ, вероятно, подпольно продолжила свои исследования, что обернулось нам потерей союзника и угрозой эскалации конфликта. Он не произносит имени отца Ноа. Не нужно. Каждый в этой комнате знает, о ком идёт речь. Ноа стоит неподвижно, но Анна чувствует, как воздух вокруг него становится плотнее. Она не смотрит на него, это было бы слишком явно, слишком лично для этого кабинета. Но её плечо едва касается его руки, и это касание заземляет.       – Операция имеет срочный характер, – вмешивается президент, и его голос звучит уже не как мнение, а как решение. – Исходя из этого, вы - лучшие кандидаты, которые знают всё изнутри. Он делает паузу, давая словам осесть.       – И при этом, – его взгляд скользит по их лицам, – уверен, вы сами захотите разобраться во всём. Анна кивает. Медленно, коротко, без лишних эмоций. Этого достаточно. Президент переводит взгляд на Ноа, ожидая такой же реакции.       – Хорошо, – Адам даёт им время осознать, что дальше действия будут проходить без промедлений. – Перейдём к деталям. Следующие полчаса проходят в сухих формулировках, картах, спутниковых снимках и коротких отчётах, которые Адам раздаёт скупым движением. Анна слушает, впитывая информацию: координаты последних вспышек, профили подозреваемых, оперативные данные, которые успели собрать за те несколько часов, пока они с Ноа пили кофе и делали вид, что живут нормальной жизнью. Парень в какой-то момент начинает задавать вопросы. Его голос звучит ровно, но Анна слышит в нём ту самую ноту, которая появляется, когда он работает с данными, которые имеют значение лично для него. Она не перебивает, не подсказывает. Они уже давно научились работать так, что слова не нужны.       – Ещё вопросы? – Адам обводит их взглядом. Анна качает головой. Ноа молчит.       – Тогда готовьтесь. Анна, вылет через два часа. Двери кабинета закрываются за ними с глухим, окончательным звуком. Ноа идёт вперёд, не оглядываясь, и Анна видит, как напряжены его плечи от груза того, что нельзя просто снять и положить. Он останавливается у окна в конце коридора, и свет снаружи обрезает его силуэт, делая плоским, почти нереальным, принадлежащим одновременно и этому коридору, и той, прошлой жизни, которая ждёт за окном. Анна не подходит близко. Оставляет расстояние и смотрит на его размытое отражение в стекле.       – Я не буду говорить, – произносит он, и в голосе нет горечи. Есть что-то другое, более глубокое. Усталость от самого себя, может быть или принятие того, что не меняется, сколько ни бейся. – Что должен ехать с тобой. Она делает шаг. Ещё один. Останавливается рядом, но не касается. Смотрит туда же, куда и он, в серое небо, которое ничего не обещает.       – И всё же, сказал, – её голос тише, чем обычно. Где-то за стеной лифт открывает двери, чьи-то шаги удаляются, и снова только они и гул вентиляции. Ноа достаёт телефон. Короткое движение и экран гаснет, убирая сообщение, которое он так и не отправил. Анна видит это краем глаза, но не спрашивает. Некоторые вопросы не требуют ответов, потому что ответы уже есть в жестах, в паузах, в том, как он сжимает телефон в кармане куртки, а потом убирает руку, словно передумал.       – Закроем гештальт? – говорит он, и не нужно уточнять, какой.       – Закроем, – отвечает она. Умещая в слове: обещание, которого она не может дать, но даёт. Знание, что они оба заплатят за эту попытку свою цену и принятие того, что другого выхода нет. Он кивает. Один раз. Коротко. Анна не прощается. Она вообще редко произносит это слово. Вместо этого она поворачивается и идёт по коридору, и её шаги постепенно затихают, растворяясь в общем шуме здания. Друг и напарник остаётся у окна. Он смотрит на её отражение, пока оно не исчезает за поворотом. Потом переводит взгляд на свои руки - пустые, безоружные, которые здесь, в этом здании, могут сделать больше, чем любое оружие. И меньше, чем хотелось бы.