Woke Up A Rebel

Самолёт идёт на посадку, плавно снижаясь сквозь плотный слой облаков, которые расступаются медленно, не желая открывать то, что скрывалось под ними всё это время. Анна не отрываясь смотрит в иллюминатор, и где-то глубоко внутри, на границе между грудной клеткой и рёбрами, возникает то самое чувство, которое она не пыталась бы описать, даже если бы кто-то попросил. Внизу, постепенно проступая из темноты, рассыпаются яркие огни Москвы – сотни, тысячи маленьких светящихся точек, которые с высоты кажутся россыпью драгоценных камней, брошенных на чёрное бархатное полотно. Город живёт, дышит, течёт своей огромной, непостижимой жизнью, и где-то там, в этом хаосе света и движения, есть места, которые она когда-то называла домом. Она не была здесь шесть лет. Шесть лет – срок, который в её жизни никогда не измерялся календарём, потому что время для неё давно потеряло ту равномерную, спокойную текучесть, которую знают обычные люди. В этот отрезок уместился побег. В него уместился Раккун-Сити – запах крови и гари, смешанный с криками, которые до сих пор иногда приходят по ночам. В него уместились чужие имена в документах, которые она выучила так же хорошо, как своё собственное, новые лица, которые она научилась не запоминать, чтобы однажды не пришлось их оплакивать. И её личная война, давно переставшая быть чередой событий, ставшая просто состоянием, тем самым, в котором она просыпается каждое утро и с которым засыпает, если вообще удаётся заснуть. Москва успела стать чужой и в то же время осталась настолько знакомой, что каждое здание, каждый поворот, каждый заросший двор за промышленной зоной отзывается где-то в памяти с той болезненной отчётливостью, которая не даёт относиться к этому городу как к любому другому. Она не ностальгирует – это чувство не для неё, но тело помнит. Тело помнит всё: как сворачивать, чтобы не попасть в камеру, как уходить через арки, как растворяться в толпе на Садовом кольце, как дышать этим воздухом, который сейчас, на высоте ещё даже не успел проникнуть в лёгкие. Самолёт касается полосы. Возвращение на территорию, где она никогда не была хозяйкой, но которая навсегда осталась её частью. Выход из аэропорта встречает её резко и грубо, без той снисходительной мягкости, с которой другие города иногда позволяют привыкнуть к себе. Воздух плотный, тяжёлый, смешанный из выхлопов, влажной снежной крупы, которая тут же тает на щеках, и какого-то неуловимого, почти химического запаха большого города, который невозможно описать словами, но который мгновенно оседает на коже, проникает под одежду, забивается в лёгкие и заставляет плечи непроизвольно передёрнуться. Анна не задерживается. Движения становятся быстрее, точнее, как будто тело само вспоминает ритм. Она направляется к парковке, где её уже ждёт арендованная машина – серый, ничем не примечательный седан, один из сотен таких же, теряющийся в общем потоке. Именно поэтому он и выбран. Она садится за руль, закрывает дверь мягким, почти бесшумным движением и на секунду замирает, не включая зажигание. Зеркало заднего вида фиксирует стоянку: такси, люди с чемоданами, автобусы, кто-то курит у входа, кто-то спешит, не поднимая головы. Но Анна всё равно ждёт три минуты, прежде чем завести двигатель. Ноа на связи.       – Добралась, – говорит она, не трогаясь с места, и её голос звучит буднично, словно она не возвращается в город, который мог бы стать для неё ловушкой, а просто приехала по делам из соседнего района.       – Вижу, – его голос в наушнике сухой, собранный, без лишних интонаций. – Сигнал чистый. Навигация работает.       – Что по настроению? – спрашивает она, и в голосе проскальзывает та беспечность, которую она всегда использует, когда хочет разрядить его серьёзность. Она не любит, когда он становится таким – слишком собранным, слишком замкнутым, слишком похожим на того Ноа, который был задолго до побега, когда каждое слово взвешивалось на невидимых весах, а каждая эмоция пряталась за семью замками.       – Хорошо, — отвечает он, и она слышит, как он фыркает. – Но я не хочу разговаривать.       – Сирота казанская, – бросает она на русском, намеренно коверкая интонацию, поддевая, пытаясь вытащить его из этой холодной сосредоточенности. Пальцы поворачивает ключ зажигания, и двигатель оживает с тихим, ровным урчанием, которое тут же смешивается с общим шумом стоянки.       – Да иди ты, – голос Ноа наконец теряет свою стерильную чистоту, и в нём проскальзывает тень улыбки. Но улыбка гаснет так же быстро, как появилась, и он возвращается к делу. – Старый архив?       – Да, проверим нашу теорию, – ответила Анна, выруливая на основную дорогу, в поток машин, который тут же поглощает её, делая ещё одной точкой в движении города. Теория эта родилась из обрывков информации, которые Ноа когда-то собирал месяцами, из старых документов, которые, в свою очередь, он вытащил из архивов в девяносто восьмом. Интуиция говорила, что это единственно верная зацепка, которая может привести их к тому, кто когда-то считал их своей собственностью, кто теперь снова тянет руки туда, куда не имеет права. Машина продолжает движение в потоке, плавно перестраиваясь, следуя маршруту. Город за окном течёт мимо, с его высотками, которые она помнит ещё с тех времён, когда смотрела на них из окон казённой квартиры, с его широкими проспектами, по которым они когда-то носились, уходя от погони, с его узкими переулками, где можно раствориться быстрее, чем кто-либо успеет понять, что произошло. Она ведёт машину спокойно, без лишней агрессии, но и без той расслабленности, которую позволяют себе обычные водители. Впереди, в нескольких километрах от неё, находится здание, которое пять лет числится закрытым и списанным. Здание, где она когда-то сдавала анализы, думая, что это просто формальность, где её кровь, её ДНК, её тело становились данными в чьих-то отчётах. Здание бывшего НИИ появляется из темноты не сразу, сначала лишь сгусток тьмы на фоне более светлого неба, потом проступают тяжёлые, угловатые очертания крыши, а затем и весь массивный прямоугольник корпуса, кажущийся вырезанным из самого бетонного нутра этого района, сделав здание ещё более мрачным и чужим среди облупившихся пятиэтажек и редких фонарей. Анна сбавляет скорость за три квартала до цели, сворачивая в узкий переулок, где фары её машины не выхватят случайный взгляд из окна, где тени от старых тополей ложатся на асфальт так плотно и так густо, что можно раствориться в них. Она глушит двигатель и некоторое время просто сидит.       – Я на месте, – выдавила девушка.       – Понял, – Ноа отвечает сразу, держа в голове десятки переменных одновременно, не упуская ни одной. – Сканирование периметра показывает четыре камеры. Одна у охраны, две на фасаде, одна на западном торце. Охрана внутри – два человека по документам, но система сигнализации старая, проводная. Если они её не меняли, я смогу держать её под контролем, пока ты внутри.       – Чудненько, – Анна уже открывает дверь, выбираясь из машины плавным, бесшумным движением, которое не выдаёт её присутствия даже случайным хлопком. Подходит к багажнику, открывает и перед ней раскладывается небольшой арсенал. Пальцы её пробегают по знакомым предметам, останавливаясь на пистолете, который она достаёт с той же лёгкостью, с какой другие люди достают из сумки ключи или кошелёк. Глушитель накручивается на ствол коротким, почти музыкальным движением, завершающим этот маленький ритуал подготовки.       – Ну что, устроим сюрприз-диверсию? – спрашивает она, злорадно ухмыляясь.       – Поддерживаю, – глубокомысленно отвечает Ноа. – С внешними камерами сама разберёшься?       – Угу, – бросает она коротко и начинает движение вдоль домов, держась теней, совершенно естественно сливаясь с ними. Москва в этом районе – это не блестящие витрины и широкие проспекты центра, не огни высоток и бесконечное движение Садового кольца. Здесь всё иначе: старые пятиэтажки с облупившейся краской на фасадах, редкие фонари, которые освещают только то, что прямо под ними, оставляя всё остальное во тьме, и тишина, которая бывает только в спальных районах глубокой ночью, когда город замирает на несколько часов, готовясь к новому дню. Она огибает жилой дом и подходит к точке сбоку от нужного здания – достаточно далеко, чтобы не засекли камеры, и достаточно близко, чтобы быстро и незаметно проникнуть внутрь после их отключения. Здесь, за углом трансформаторной будки, пахнет сыростью и старым железом. Агент прицеливается, и выстрел получается таким тихим, что его можно принять за щелчок переключателя, красный огонёк камеры у входа охраны гаснет. Быстро перемещается и прячется за углом, прижимаясь спиной к холодной стене, чувствуя, как бетон отдаёт свой вековой холод через ткань пальто, и ждёт. Мужчина выходит проверить считок, его шаги тяжёлые, неосторожные, он явно не ждёт ничего, кроме очередной ложной тревоги, и это его спокойствие, эта его привычная расслабленность становятся его главной ошибкой. Анна подходит сзади бесшумно, её рука закрывает ему рот раньше, чем он успевает издать хоть звук, а пальцы с точностью находят сонную артерию. Тело охранника обмякает, и она опускает его на землю плавно, почти нежно, как будто укладывает спать. Прокравшись внутрь охранной будки: маленького, тесного помещения, где пахнет дешёвым кофе, сигаретами и той особенной затхлостью, которая бывает в местах, где люди проводят слишком много времени, не заботясь о том, чтобы проветривать, она проделывает то же самое со вторым охранником, который даже не успевает понять, что произошло, застывая в неудобной позе перед монитором, где мелькают изображения с камер, теперь уже бесполезных. Затем она подбирает ключи – связка тяжёлая, металлическая, с множеством карточек и брелков, и после вставляет чип в пункт управления камерами, подключая Ноа.       – Ты внутри, – оживился он.       – Как видишь, – она выходит из будки и, повернувшись к ближайшей камере, поднимает руку и машет кончиками пальцев.       – Оу, новое пальто? – слышит она в наушнике, – Секси. Девушка улыбается и двигается дальше. Западный торец встречает её глухой стеной, в которой угадывается старая, металлическая дверь. Замок щёлкает на удивление легко и дверь открывается, пропуская её внутрь с тихим, жалобным скрипом петель, которые явно не знали смазки с тех пор, как здесь в последний раз работали люди.       – Готово, – шепчет она, переступая порог, и её голос глохнет в коридоре, поглощается темнотой, которая здесь кажется почти осязаемой, почти живой.       – Не задерживайся особо, – голос Ноа в наушнике кажется контрастно громким, почти грубым на фоне этой вязкой, тягучей тишины, и Анна на секунду зажмуривается, давая глазам привыкнуть к полумраку.       – Мне особо и не хочется, – отвечает она. Коридоры бывшего НИИ пахнут временем, осевшим на стенах, въевшимся в каждую трещину бетона, в каждую щель между плитками пола. Анна идёт по коридору, не включая фонарик – света от редких аварийных ламп, вмонтированных в стены на уровне пола, достаточно. Ноги сами несут её по лестнице вниз, на минус первый этаж, где располагался архив, куда свозили документы по всем проектам, по всем образцам, которые проходили через систему СОБиИ. Останавливается у той, что в конце коридора, замирает, подбирает ключ.       – Линкс*, – голос Ноа возвращает её в реальность. – У тебя три минуты. Есть движение у главного входа, пять человек, вооружены. Она не отвечает, просто ускоряется и проникает внутрь. Царёва включает фонарик – узкий, острый луч света разрезает темноту, выхватывая из неё металлические стеллажи, уходящие вверх, насколько хватает взгляда, коробки, аккуратно подписанные чьей-то рукой, папки, выстроенные в ровные ряды, как солдаты на плацу. Тысячи папок. Находит нужную секцию почти сразу и начинает перебирать папки, чувствуя, как время сжимается вокруг неё, как каждая секунда становится тяжелее предыдущей, как Ноа там, наверное, уже считает вслух, хотя она его не слышит, потому что всё её внимание сосредоточено на этих корешках. Находка с истрепавшимся краем, надпись от руки, сделанная чёрным маркером, который не стёрся даже за столько лет: «Наследник. Царёвы.». Анна выдыхает медленно и луч фонарика скользит по пожелтевшим листам, по машинописному тексту, который печатали на старой технике, по подписям, которые она узнаёт. Некоторых из этих людей она видела в лицо, некоторых знала только по фамилиям в отчётах, некоторые, возможно, до сих пор работают. Отчёты о попытках воссоздать её штамм, страница за страницей, год за годом, списки испытуемых и в самом низу последней страницы, жирным шрифтом: «Руководитель проекта: Г. Герберт. Статус: действующий.» Последняя запись значится 2001 годом – три года назад, когда они уже думали, что всё кончено, когда СОБиИ официально закрыли, когда Герберта должны были отдать под суд, но он не только не исчез, он продолжил работу, он остался тем, кто управляет, кто решает, кто снова тянет руки к тому, на что не имеет права. Она фотографирует страницы быстро, почти лихорадочно, щёлкая затвором телефона и в этот момент где-то наверху, над её головой, раздаётся звук. Короткий. Резкий. Тот самый, который она узнала бы из тысячи других, потому что слышала его слишком часто, чтобы спутать с чем-то ещё.       – Уходи. Сейчас, – голос Ноа в наушнике становится жёстче. – Через чёрный, успеешь улизнуть наверх. Она уже закрывает папку, уже прячет телефон, уже движется к выходу, но в голове проносится мысль: они отреагировали слишком быстро. Коридор встречает её тем же вязким полумраком. Анна бежит к чёрной лестнице, той самой, что выводит не на другую сторону здания, а в переулок, где можно затеряться быстрее, чем охрана успеет понять, в какую сторону она исчезла. Она вылетает на улицу, когда сзади уже слышатся голоса, явно не те, что принадлежат обычной охране. Она не оглядывается. Не сбавляет шага. Просто бежит, ныряя в переулок, потом в арку, потом во дворы. Только когда шум преследования остаётся позади, когда она оказывается на другой стороне района, в машине, которая ждала её там, только тогда она позволяет себе замедлить шаг, запрыгнуть в салон, завести двигатель с поспешностью, которая говорит о том, что время на исходе, что каждая секунда, проведённая здесь, увеличивает риск быть обнаруженной.       – Я вышла, – говорит она в тишину, и отъехав, отправила Ноа фотографии. Лицо Царёвой хмурится, перелистывая их мысленно, понимая, что информации всё ещё недостаточно, что этих документов, этих отчётов, этих имён мало, чтобы составить полную картину, чтобы понять, где сейчас находится Герберт, где находится лаборатория, где то самое место, которое они должны уничтожить. Ноа молчит. Она чувствует это молчание, не то, которое бывает, когда он занят или отвлёкся, а то, которое говорит о разочаровании, о том, что он тоже видит: того, что они нашли, недостаточно. И ещё что-то, какое-то движение мысли, какое-то осознание, которое он обдумывает, прежде чем озвучить.       – Чащина больше не работает, – вдруг определяет он. – Открой последнее фото. Указано, что отстранена от исследований. Анна ненадолго отвлекается от дороги и бросает взгляд на телефон, лежащий на пассажирском сиденье, и удивление отражается на её лице.       – Думаешь, она согласится? – спрашивает Анна.       – Уверен, – отвечает он, и в этом коротком слове – вся его вера в то, что люди, однажды выбравшие сторону, остаются на ней до конца.       – Что ж, пробуй, – Анна делает короткий, резкий поворот, уходя с основной дороги в лабиринт дворов, где можно оставить машину, – в нашем кафе. А я пока проверю «комнаты сохранения». Прошло около шести часов с того момента, как она вынырнула из лабиринта московских дворов. Шесть часов, за которые Анна успела сменить две машины, дважды пройтись по Садовому кольцу пешком, растворяясь в утренней толпе, которая заполнила тротуары с первыми лучами солнца, и, наконец, добраться до квартиры, купленной Ноа шесть лет назад на чужое имя. Квартира находилась в старом доме на Пресне, с высокими потолками и тяжёлыми, массивными дверями. Она так же быстро покинула её после проверки. Сейчас она сидела в конспиративной квартире Страткома и ждала сигнала от Ноа, который сейчас, должно быть, сидел за тысячи километров отсюда, вглядываясь в экраны, прокручивая данные, пытаясь восстановить связь с Ириной Чащиной. Тихая музыка разряжала обстановку ровно настолько, чтобы мысли не зацикливались на одном, но не настолько, чтобы отвлекать. Анна сидела за столом, заваленным распечатанными документами, которые она успела достать из архива, и которые теперь лежали перед ней неровными стопками. Девушка копалась в этих бумагах уже второй час, перечитывая отчёты, сравнивая даты, ища ту самую нить, которая привела бы её к Герберту, к лаборатории, к тому месту, где всё это продолжилось и где, возможно, должно было закончиться. Но чем больше она читала, тем тяжелее становилось дышать. Вспышки агрессии, которые стали причиной её возвращения, были не такими, как в Раккун-Сити, не такими, как в тех немногочисленных инцидентах, которые она видела за последние годы. Люди не мутировали, их тела не искажались, кожа не сходила с костей, глаза не затягивались мутной пеленой, превращая их в тех самых ходячих мертвецов. Нет, здесь всё было иначе: люди просто срывались с места – внезапно, без предупреждения, без той постепенной деградации, которая обычно предшествует заражению, и начинали нападать на всех, кто оказывался рядом, с той слепой, неконтролируемой яростью, которая не знает ни страха, ни жалости, ни даже инстинкта самосохранения, который в нормальных условиях заставляет тело остановиться, когда оно достигает предела своих возможностей. Так случилось и на переговорах между США и Россией. Там, в том самом здании, мимо которого она проезжала сегодня утром, несколько недель назад коридоры были залиты кровью, а дипломаты, которые должны были обсуждать мир, вдруг превратились в зверей, набрасываясь друг на друга с голыми руками, с зубами, с той первобытной, животной жестокостью, которую нельзя объяснить ни политикой, ни страхом, ни чем-то, что укладывается в привычные представления о человеческом поведении. Участники встречи – люди, которые всю жизнь учились контролировать себя, свои эмоции, свои слова, свои жесты, внезапно потеряли этот контроль, и в считанные минуты комната превратилась в поле боя, где каждый был врагом, где не было союзников, не было переговоров, не было ничего, кроме крови и криков. А потом, так же внезапно, как началось, всё закончилось – тела, исчерпав тот неведомый ресурс, который толкал их вперёд, рухнули на пол, и вскрытие показало: в их крови был Т-вирус, изменённый, адаптированный, превращённый из оружия массового поражения в инструмент точечного, почти хирургического воздействия. У жертв после инкубационного периода, говорилось в заключении, снимались психические ограничения, те самые, что делают человека человеком, что позволяют ему не набрасываться на ближнего своего при малейшем раздражении, что удерживают руку, когда она уже готова нанести удар, что шепчут «стоп» там, где животное кричит «вперёд». Усиливались эмоции, в частности, агрессия. Разрушался контроль. А потом организм, не выдерживая этой нагрузки, этого бешеного, нечеловеческого темпа, в который его загоняют, этой ярости, которая не знает предела, просто отказывался работать – сердце останавливалось, мозг угасал, тело превращалось в пустую оболочку, и в отчёте появлялась короткая, сухая запись: «летальный исход». И смотря на отчёты СОБиИ, которые так же лежали перед ней на столе, освещённые тусклым, жёлтым светом лампы, Анна принимала то, что знала с самого начала. Всему виной была её ДНК, которую она оставила здесь, в этих стенах, в этих пробирках, в этих отчётах, когда была ребёнком, когда не знала, что её кровь – это не просто кровь, а формула к созданию того, что не должно существовать. Её организм, который когда-то приручил вирус, стабилизировал его, заставил работать на себя, стал образцом по какой-то чистой случайности или из-за игр генофонда. А теперь, спустя годы, её ДНК напомнила ей о том, что от себя не убежать, что оставленные следы всегда найдут того, кто их оставил, и что цена, которую придётся заплатить за то, что она когда-то была всего лишь ребёнком, попавшим в руки тех, кто не видел в ней человека, может оказаться выше, чем она готова принять. Анна застыла, вцепившись взглядом в распечатанные документы и её лицо казалось вырезанным из камня – ни одной эмоции, ни одного движения, только глаза, которые горели синим огнём. Руки её были скрещены на груди, и ногти с силой впивались в плечо. Напряжение и эта застывшая, почти скульптурная неподвижность говорили о том, что происходит внутри. Гнев – горячий, вязкий, почти живой, поднимался из груди к горлу, сжимал его, не давая дышать, и требовал выхода, действия, мести – та роскошь, которую она не могла себе ранее позволить. Но сейчас, глядя на эти отчёты, на эти даты, на эти имена, на ту самую строчку, где значилось, что проект продолжает работу, используя её образцы, её кровь, её ДНК, чтобы создавать оружие, которое убивает не мутацией, не превращением в монстра, а чем-то не менее изощрённым. Тем, что стирает грань между человеком и зверем, и оставляет после себя только пустые тела.       – Им пизда, Ноа. – выплюнула девушка, физически не слыша ответ парня, который прозвучал ей в тон.

***

Ноа сообщил о точке и времени через час. Этого оказалось достаточно, чтобы Анна, не задавая лишних вопросов, собралась, проверила оружие, сменила пальто на куртку, что висела в шкафу конспиративной квартиры – неприметную, тёмную, не привлекающую внимания, и вышла в город. Кафе на Садовом кольце – шумное, полное людей, где легко затеряться. Анна сидит у окна, спиной к стене, перед ней остывший чай. Она ждала, и это ожидание, растянутое во времени, превращало каждую минуту в маленькую вечность, где каждая вошедшая фигура, каждый звук за окном могли оказаться либо тем, что она искала, либо тем, от чего нужно было бежать. Женщина в чёрном появилась через десять минут – не с той стороны, откуда Анна ждала, а с другой, из глубины зала, где столики стояли плотнее, а свет был приглушён, и это было первым знаком того, что Ирина, даже спустя годы, даже после того, как её отстранили от исследований, даже после того, как она, казалось бы, выпала из той системы, которая когда-то определяла её жизнь, не утратила тех навыков, которые делали её незаменимой в СОБиИ. Она шла медленно, с сумкой через плечо, которая, казалось, весила больше, чем нужно, и седая прядь в тёмных волосах, которую Царёва не помнила раньше, выдавала возраст, который, впрочем, не делал её слабее, скорее, наоборот, придавал её фигуре ту особую, несгибаемую жёсткость, которая появляется у людей, переживших слишком многое, чтобы бояться того, что может случиться дальше. Ирина изменилась. В ней больше не угадывалась та мягкая, почти домашняя женщина, которая когда-то, когда Анна и Соня были ещё детьми, заботилась о них с той осторожностью, которая граничила с риском. Которая делала вид, что не замечает, как маленькая Соня таскает из её стола конфеты, пряча их в карманы с самым серьёзным, сосредоточенным выражением лица. Которая намеренно переносила обследования, если видела, что дети слишком истощены, чтобы выдержать очередной забор крови, придумывая какие-то нелепые, на грани фола, отговорки, который тем не менее, принимались, потому что никто не хотел связываться с той, кто знала систему изнутри так же хорошо, как сами создатели. Которая закрыла глаза, когда Анна пропустила последний медосмотр перед побегом, не доложила о неявке, не подняла тревоги, и тем самым дала им те самые драгоценные часы, которые потом стали годами, которые потом стали жизнью, которую они построили заново, там, далеко отсюда. Сейчас перед Анной сидела другая женщина: с жёсткими складками у рта, с глазами, которые смотрели не столько на собеседника, сколько сквозь него и с голосом, низким, прокуренным, который, казалось, выходил не из горла, а из самой глубины груди, где всё давно прогорело и покрылось пеплом.       – Ты рискуешь, вернувшись в Москву, – Ирина садится напротив, даже не взглянув на меню.       – Ты тоже, придя сюда, – Анна смотрит на неё в упор. – Но мне нужна информация. Женщина долго всматривалась в черты агента и в её глазах мелькнуло что-то, что Анна не сразу смогла распознать, а распознав, не знала, как назвать. Это было не сожаление – от этого Ирина была так же далека, как от сентиментальности.       – Сколько не беги, механизм уже был запущен, дорогая, – произносит она с горечью. Анна поморщилась от вычурности, от почти театральной торжественности, с которой были произнесены эти слова, сказанные тем, кто так или иначе, прямо или косвенно, добровольно или вынужденно, но был к этому причастен.       – Герберту дал прикрытие кто-то влиятельный, – продолжала Ирина, и её голос стал тише, почти шёпотом, хотя вокруг них по-прежнему стоял шум, звон посуды, смех, голоса. И никто не смотрел в их сторону, потому что в этом кафе, как и в любом другом месте этого города, люди слишком заняты собой, чтобы замечать то, что происходит за соседним столиком. – Нашли человека и посадили вместо него. А ему - новое имя и возможность продолжить работу. В подполье, но с полным финансированием.       – Где?       – Лабораторию вывезли за город, – женщина говорила быстро и чётко. – Точного адреса я не знаю, они держат это в секрете даже от старшего персонала. Но ключевые сервера с данными по проекту «Наследник» должны быть в Москве. В узле связи на Покровке. Анна кивает. Она знает это здание. Административный центр, который судя по всему никогда не закрывался, просто сменил вывеску. Женщина вдруг спросила, и в её голосе прорезалось что-то живое:       – Соня…она в порядке?       – Да. – ответила Анна мягче, и в этом коротком слове было больше, чем она могла бы сказать за час: благодарность, и память, и то самое, что остаётся между людьми, которые выжили там, где выжить было невозможно, и которые до сих пор несут в себе этот опыт, эту боль, эту нежность к тем, кто помог им остаться людьми. И в этот момент за окном кафе, на Садовом кольце, где поток машин двигался в привычном, размеренном ритме резко затормозил чёрный внедорожник, который не вписывался в этот пейзаж. Слишком быстро. Слишком точно.       – Уходи, – без паники бросает Анна, поднимаясь. – Сейчас. Ирина не спорила. Она не задавала вопросов, не пыталась понять, что происходит, не оглядывалась на окно, чтобы увидеть то, что уже увидела Анна. Она просто встала, так же спокойно, так же бесшумно, и исчезла в толпе, нырнув в чёрный ход. Анна вышла на улицу без спешки, но с тем самым чувством, которое не обманывало её никогда: с чётким, почти физическим осознанием того, что они знают, куда она перемещается. С момента прилёта.       – Рысь? – включился Ноа. Она сворачивает в переулок – узкий, тёмный, где стены старых домов смыкаются над головой. Не отвечает, мысли крутятся. Чертыхается. Поворот во дворы, а рука хватает гарнитуру, отключает и выбрасывает. Внедорожник остаётся позади и девушка, скрывается в метро, спустя время. Ближе к ночи, она выходит на относительно ближайшей к точке станции. Здание на Покровке, которое сейчас числится в документах как обычное торговое сооружение, сдающееся в аренду под офисы, магазины и прочие предприятия, не имеющие никакого отношения к тому, чем оно занималось раньше, возвышается перед ней массивным силуэтом. Она входит через подземный паркинг тот самый, где Ноа когда-то, в той прошлой, другой жизни, "потерял" старый пропуск, которая, по его расчётам, должна была остаться в системе, потому что в СОБиИ, как и в любой другой бюрократической структуре, списать что-то всегда сложнее, чем сделать вид, что этого не существует. Карта работает, электронный замок на воротах паркинга мигает зелёным, и Анна скользит внутрь, в холодную утробу здания. Серверная находится на минус втором этаже – туда ведёт узкая лестница с парковки. Царёва находит нужную стойку почти на ощупь, ориентируясь не столько по номерам и меткам, сколько по внутреннему ощущению. Пальцы уверенно вставляют флеш-накопитель в разъём, и на экране тут же вспыхивает холодный белый свет, строчка за строчкой сменяются команды, а затем появляется лаконичное: «Загрузка. Требуется время: 10 минут». Девушка опускается на пол, прислоняясь спиной к холодной металлической стенке серверной, позволяя позвоночнику на секунду расслабиться, а векам тяжело опуститься, словно кто-то выключил свет внутри неё. Гул вентиляторов заполняет пространство ровным, непрерывным потоком, и этот звук, обычно раздражающий своей навязчивостью, сейчас обволакивает, почти убаюкивает, потому что есть главное — система работает, она успела, программа Ноа, написанная ценой трёх бессонных ночей, делает своё дело. Но покой длится ровно столько, сколько ей позволяют обстоятельства. Сначала это едва уловимый сдвиг в общем звуковом фоне - почти незаметное нарушение ритма, чуждый элемент в механическом гуле. Потом чётче: шаги. Не один человек. Не двое. Несколько. Движутся уверенно, слаженно, без лишнего шума. Анна открывает глаза. Внутри неё что-то щёлкает. Усталость уходит мгновенно, словно её никогда и не было, а на её место приходит холодная ясность, выверенная до миллиметра. Тело, ещё секунду назад расслабленное, собирается в пружину, готовую выскочить. Пальцы уже на оружии, привычным движением проверяют магазин, дыхание выравнивается, становится тихим, неглубоким, экономным. Она поднимается беззвучно и скользит к выходу из серверной, прижимаясь к стене, растворяясь в тени, превращаясь в часть этого пространства. Шаги ближе. Голоса. Короткие команды. Первый появляется из-за поворота слишком резко, его фонарь выхватывает пустоту там, где он ожидал увидеть цель, и этого мгновения ей достаточно. Она не отступает, наоборот, делает шаг вперёд, сокращая дистанцию, и её рука, быстрая и точная, перехватывает его запястье, ломая траекторию ещё не нанесённого удара. Всё происходит без лишнего шума: короткое движение, сбитое дыхание, глухой удар тела о бетон, когда он уже падает, лишённый контроля. Она не задерживается. Пистолет уже поднят, линия прицела выровнена туда, откуда доносится топот следующих. Они выходят почти одновременно – второй, третий, четвёртый. Первый выстрел уходит в плечо тому, кто успел поднять оружие, и приглушённый звук тонет в гуле вентиляторов, не разрывая тишину здания, не поднимая тревогу там, наверху. Он отшатывается, теряя контроль, а второй уже бросается вперёд, делая ставку на ближний бой, на скорость, на силу. Он почти успевает. Анна уходит вниз, скользя под его ударом, чувствуя, как воздух режет кулак в сантиметре от её лица, и в следующую секунду её каблук врезается ему в колено с точностью, которая не оставляет шанса сохранить равновесие. Он падает, и её рука, свободная, уже находит нужную точку на шее – давление, короткое, выверенное, и его сознание гаснет так же быстро, как вспыхнуло. Четвёртый не повторяет ошибок. Он остаётся на дистанции и открывает огонь – короткие, чёткие очереди, заставляя её уйти в укрытие за серверной стойкой. Пластик и металл взвизгивают под ударами пуль, искры разлетаются в стороны, воздух наполняется запахом перегретых контактов и пыли. Она ждёт и когда его магазин щёлкает, объявляя о пустоте, она выныривает из укрытия, и её выстрел, единственный, который ей нужен, находит его раньше, чем его пальцы успевают сменить обойму. Тишина возвращается так же резко, как исчезла. Анна не опускает оружие полностью, лишь снижает линию прицела, позволяя себе короткий вдох, прежде чем вернуться к главному. Она разворачивается и уходит вглубь серверной, туда, где экран всё ещё светится холодным белым, где полоска загрузки почти дошла до конца, дотягивая последние проценты. Девяносто восемь. Девяносто девять. Сто. Она не ждёт ни секунды лишнего, пальцы выдёргивают накопитель сразу, как только система завершает процесс, и в этом движении нет ни тени сомнения. Пора уходить. Она выскакивает в лестничный пролёт, переступая через тела, и поднимается вверх, меняя направление, петляя, сбивая возможное преследование, уходя не туда, куда логично. К тому моменту, как она добирается до квартиры на Пресне, дыхание уже снова ровное, шаг обычный, а лицо спокойное, словно ничего не произошло. Но пустота внутри квартиры встречает её слишком очевидно: ни движения, ни следов. Значит, дело было не в гарнитуре. Канал прослушивался. Она садится за ноутбук, быстро подключая накопитель, и запускает программу взлома, позволяя цифрам и алгоритмам занять место мыслей. Девушка напевает себе под нос, а строки кода бегут по экрану, складываясь в цепочки, в логические связки, и спустя несколько минут начинается расшифровка – медленная, но неотвратимая. Тишину нарушает звук у входной двери. Один человек. Шаги – не торопливые, но уверенные. Затем едва слышное возня в замке. Анна поднимается ещё до того, как сознание окончательно фиксирует угрозу. Пистолет уже в руке, подходит к двери, не издавая ни звука, замирает на долю секунды, позволяя человеку снаружи сделать ещё одно движение… И резко распахивает её. Ствол упирается в пространство перед ней, фиксируя цель. Светлые волосы тряхнулись, когда мужчина вскинул голову, и их взгляды встретились. Бровь Анны медленно поднимается, в глазах мелькает нечто, похожее на удивление, почти граничащее с раздражением.       – Кеннеди? – её голос звучит тише, чем можно было бы ожидать. – Какого чёрта?..