Woke Up A Rebel

США, Штаб Связь обрывается резко. Не с тем шипением статического электричества и не с тем постепенным затуханием сигнала, которые обычно предвещают потерю спутника или уход в мёртвую зону, а так, будто кто-то, находясь на другом конце провода, просто щёлкнул выключателем, решив, что разговор окончен и что никакие слова, произнесённые после этого щелчка, уже не имеют значения. Последующая тишина не оставила сомнений: канал не потерян, его закрыли намеренно, и тот, кто это сделал, знал, что делает. Ноа не двигается. Он сидит перед экраном, застыв на секунду, позволяя себе эту расчётливую паузу. Слишком много лет он работал с сигналами, чтобы не отличить случайный обрыв от вмешательства. Его пальцы зависают над клавиатурой, а взгляд фиксируется на линии соединения, где ещё секунду назад бежали пакеты данных. – …Линкс? – произносит он тихо второй раз, скорее по инерции, чем в надежде на ответ. Ответа нет. И уже не будет, потому что тот, кто оборвал связь, сделал это чисто, профессионально, без спешки, без паники, которая обычно сопутствует ошибкам. На той стороне работает та, кто понимает, что делает, кто не может случайно нажать не ту кнопку и по ошибке переключить частоту. Щелчок внутри него почти физический, который отсекает всё лишнее. Лицо остаётся спокойным, дыхание ровным, но в глазах появляется сосредоточенность, при которой он перестаёт быть просто человеком и становится программой. Агент обрубил связь не просто так. Пальцы опускаются на клавиатуру, чтобы проверить канал. Он пробегает по частотам, проверяя резервные линии, переключается на дублирующий поток, поднимает лог соединения, и чем глубже уходит в данные, тем яснее становится картина: сигнал был перехвачен. Не полностью – аккуратно, точечно, как если бы кто-то влез ровно туда, где нужно, не оставляя лишнего шума. Ноа чуть сжимает челюсть. – Чёрт… Слово срывается почти беззвучно и тут же исчезает, не имея продолжения. Он уже двигается дальше, переключая внимание с канала на логи, на доступы к операции, на список тех, кто знал про Москву, кто имел доступ к её маршруту, к тем самым координатам, которые должны были остаться тайной для всех, кроме него. На экране один за другим открываются окна: отчёты, запросы, временные метки, авторизации накладываются друг на друга, формируя схему, которую он держит в голове. Маршрут Анны, точки входа и все, кто имел доступ к операции хотя бы на уровне косвенных данных. Слишком чисто. Слишком точно. Слишком профессионально. Это не внешняя атака в привычном смысле этого слова. Никто не ломился в систему снаружи, не оставлял грубых следов, не пытался продавить защиту. Значит… Он замирает на долю секунды, глядя на экран, где строки кода продолжают бежать, как ни в чём не бывало. Значит, либо канал слушали заранее. Либо кто-то уже знал, куда смотреть и это знание было не с «улицы». Ноа откидывается на спинку кресла всего на мгновение, проводя рукой по лицу, как будто стирая остатки человеческой реакции, которая сейчас только мешает. В следующую секунду он снова подаётся вперёд. Работа. Первое, что он делает – закрывает Анну. Её маршрут исчезает из активных систем, последние точки доступа обнуляются, метки перемещения растворяются в шуме других операций. Он режет доступы так быстро и жёстко, что любой, кто попытается сейчас проследить её путь, упрётся в пустоту. Второе – канал. Мужчина перестраивает частоты, закрывает старые ключи, поднимает новый слой шифрования, который не проходил через стандартные протоколы штаба. Это уже не просто связь – это личная линия, к которой нет доступа ни у кого, кроме него. Но она молчит и это молчание давит сильнее любого шума. Третье – проверка. Ноа уходит глубже, туда, куда обычно не лезут без причины, во внутренние логи доступа, в временные окна, и пересечения авторизаций, в те самые тёмные, забытые уголки системы, где хранится информация о том, кто, когда и зачем заходил в те или иные файлы, кто открывал те или иные отчёты, кто имел доступ к тем или иным данным. Он ищет не прямое доказательство, а несоответствие, малейший сдвиг, малейшую аномалию, малейший сбой, который выдаст присутствие лишнего, того, кого здесь не должно быть. И он есть – не явный, который бросился бы в глаза при поверхностном анализе и заставил бы систему бить тревогу, запускать протоколы безопасности, оповещать ответственных. Этого мало, но достаточно, чтобы успеть поставить людей в нужной точке в нужное время. Ноа замирает, глядя на экран, и впервые за всё это время позволяет себе выдохнуть чуть глубже обычного. Это уже не просто проблема. Это утечка. От своих же. Понимание приходит к Ноа почти мгновенно и именно в этом его главная тяжесть, потому что оно не оставляет пространства ни для иллюзий, ни для надежды на случайность. Вариантов у него действительно всего два, и оба отдают привкусом ошибки, только разной цены: либо действовать самому, нарушая протокол, подставляя и себя, и Анну, и тем самым окончательно смешивая личное с рабочим, либо поднять вопрос наверх, туда, где решения принимаются быстро, холодно и без учёта того, что кому-то это может не понравиться. Мужчина смотрит на зависший канал связи и в этой короткой паузе, наполненной гулом аппаратуры и почти физически ощутимой тишиной, складывается самое неприятное из всех возможных пониманий: Анна там одна, и если это именно то, чем кажется, то речь идёт уже не только о ней, а о провале всей операции и о последствиях, которые выйдут далеко за пределы одного города, одного задания, одного человека. Именно поэтому он выбирает второе. Не потому, что хочет, и уж точно не потому, что доверяет правительству больше, чем себе, а потому, что слишком хорошо понимает, где проходит граница между личной инициативой и катастрофой, за которую потом никто не возьмёт ответственность. Его движения становятся быстрыми, почти механическими: лишние окна закрываются, доступы сворачиваются, и, поднимаясь из-за стола, он уже выглядит иначе. Лицо становится ровным, почти нечитаемым, и всё, что могло выдать его внутреннее напряжение, уходит куда-то глубоко, туда, где ему и место. Дверь кабинета Адама Бенфорда открывается без стука, и Ноа входит внутрь, не замедляя шага и не оглядываясь. Бенфорд поднимает на него взгляд сразу, без раздражения и без удивления, слишком быстро оценивает выражение лица, слишком точно считывает, что это не рядовой вопрос. – Докладывай. Ни лишних слов, ни вступлений. Ноа подходит к столу и кладёт на него ровно то, что нужно - не больше и не меньше, без попытки приукрасить или сгладить, и говорит коротко, чётко, выверенно, так, что в его голосе нет ни паники, ни давления, но есть сухая тяжесть, которая заставляет слушать сразу и до конца: – Связь с агентом потеряна. Высокая вероятность перехвата и возможной утечки из штаба. Царёва может быть скомпрометирована. Операция перестает быть локальной. Каждая фраза ложится как отдельный удар, выстраиваясь в цепочку, от которой уже невозможно отмахнуться формальным «разберёмся». Лицо Адама меняется почти незаметно, но достаточно, чтобы понять, что он уже просчитывает последствия. Рука тянется к телефону, движение резкое, но не суетливое, и уже через секунду он прикладывает трубку к уху, не отводя взгляда от Ноа, продолжая считывать его реакцию даже в этот момент. – Соедините с президентом. Пауза. Когда линия устанавливается, голос Бенфорда остаётся ровным, лишённым интонаций, но в нём появляется та жёсткость, которая отличает обычный доклад от срочного: – Господин президент. У нас внештатная ситуация. Потеряна связь с полевым агентом… да. Москва. Он слушает, не перебивая, и взгляд его на секунду темнеет, как будто на другом конце звучит то, что ему не нравится. – С высокой вероятностью утечка. Внутренняя. Ещё пауза. Ноа стоит неподвижно, не вмешивается, не добавляет ничего, что не требуется, но чувствует, как воздух в комнате становится плотнее, как разговор выходит за пределы простого обмена информацией и превращается в принятие решения, от которого уже нельзя будет отступить. – Господин президент, при всём уважении, – голос Бенфорда остаётся сдержанным, но в нём появляется едва скрываемое раздражение, - думаю, министру обороны стоит поумерить пыл в сторону усугубления конфликта. Это не вопрос демонстрации силы. Пауза затягивается. Он слушает внимательно, чуть склоняя голову, и только по тому, как сжимаются его пальцы на корпусе телефона, можно понять, что разговор идёт непростой. – Разрешите отправить поддержку. Тишина. Почти звенящая. – …Понял. Принято. Он опускает телефон не сразу, как будто даёт последним словам осесть, и только потом возвращает его на место, переводя взгляд на Ноа. – Передай данные Ханниган, – говорит он коротко, без лишних пояснений. – Работаете вместе. Канал под твою ответственность. Полная шифровка. Любые изменения – сразу ко мне. Короткая пауза. – Иди. Ноа кивает едва заметно без лишних слов и разворачивается, выходя из кабинета так же спокойно, как вошёл, оставляя за спиной не просто разговор, а момент, после которого ситуация перестаёт быть управляемой в привычном смысле и начинает развиваться быстрее, чем кто-либо из них хотел бы.

***

– И тебе доброй ночи, – небрежно обронил мужчина, выпрямляясь и вставая в полный рост. Девушка опустила направленное на него оружие, но осталась на месте, пристально глядя на гостя. Голова Царёвой выстраивала логическую цепочку событий, которая могла привести к неожиданной встрече, которая может нарушить её привычный темп работы. Долго думать не пришлось, всё было достаточно прозаично. Она вынырнула из своих мыслей ровно в тот момент, когда он, заметив затянувшуюся паузу, развёл руки в стороны - без слов, но с едва заметным, ленивым сарказмом. Тогда она сокрушенно выдохнула, отошла с прохода, пропуская его внутрь и закрывая дверь. – Какую задачу тебе поставили? – бросила она через плечо, возвращаясь к ноутбуку так, будто его присутствие было не более чем помехой в рабочем процессе. Кеннеди тем временем осматривал помещение, не таясь, не скрывая своего интереса, а просто делая то, что делал в любой новой локации, куда забрасывала его работа: оценивал точки входа и выхода, просчитывал возможные пути отступления, запоминал расположение мебели, окон, дверей. Его взгляд скользнул по стенам, по потолку, по окнам, выходящим на улицу, по старому, видавшему виды дивану, по столу, за которым сидела Анна, и наконец остановился на ней, задержавшись на её лице дольше, как будто пытался понять, с кем имеет дело, как будто составлял о ней то самое, внутреннее досье, которое потом будет использовать, чтобы предугадывать её действия, её реакции, её следующие шаги. – Установить с тобой контакт, – медленно проговорил он, подходя ближе и останавливаясь за столом, напротив неё, так, чтобы между ними была только поверхность, заваленная распечатками, оружием и всем тем, что составляло содержимое её полевой сумки, – информация, поддержка и, при необходимости, взять операцию на себя. Анна подняла на него взгляд поверх экрана устройства. – Необходимости нет. Так может… поедешь? Возьмешь больничный, в качестве отговорки? – в её тоне звучало явное нежелание, считаться с лишними задачами и мужчиной, который для агента-одиночки будет только балластом. Уголок его губ едва заметно дёрнулся. – О, я бы с радостью, – протянул, чуть склонив голову, – да только… как же там… – он сделал вид, что вспоминает, – точно. Операция имеет срочный и повышенно особый характер. – Потребую премии за нарушение контракта, – буркнула она и заново углубилась в код, запуская в программе третий этап расшифровки. Только процесс был запущен она вновь подняла глаза, встречаясь с почти терпеливым взглядом. – Связывался с гнездом после прибытия? – снова спросила она, откладывая его вопросы в дальний ящик. – Да, – лицо девушки на секунду потеряло выдержку, но мужчина продолжил, успокаивая. – Канал зашифровали. – Кто на связи? – Ханниган. – Свяжи, пожалуйста. – попросила она, и в этом «пожалуйста», коротком, почти небрежном, чувствовалось не столько вежливость, сколько необходимость. Мужчина достал устройство связи, экран мигнул голубым. Спустя секунду в голубом свете появилась брюнетка, Анна на миг подумала, что это её друг перевоплотился. Было в них что-то схожее. – Кондор-1. Гнездо слушает. Удалось связаться с Линкс? – раздалось из динамика. Царёва действует быстрее, чем думает. Девушка схватила руку парня и перевела устройство в свою сторону, на что его бровь поползла вверх. – На связи Линкс. Связался. Кто шифровал канал? Нашли утечку? – без промедлений отчеканила Царёва. Ханниган с секунду смотрела на неё, потом перевела взгляд куда-то в сторону и вздохнув скрылась. Её место занял Ноа: – Я шифровал, идиотка. Девушка посмотрела на мужчину, который всё ещё держал устройство и смотрел на неё с тем самым выражением, в котором угадывалось что-то между любопытством и раздражением. Кинув ему что-то похожее на извиняющуюся улыбку – короткую, почти небрежную, которая должна была означать что-то вроде «прости, так надо», забрала устройство и отошла вглубь комнаты. Ему оставалось только вздохнуть, тихо выругавшись сквозь зубы, и проводить её взглядом, в котором, несмотря на всю язвительность, чувствовалось что-то ещё – может быть, понимание или принятие, может быть, то самое, профессиональное уважение, которое не требует слов. – Сколько времени до того, как нас засекут? – спросила Анна. – Пока попыток не было. – ответил Ноа, сверля её через экран взглядом. – Информация у меня, запустила программу расшифровки. – сухо ответила Анна, также смотря на него в ответ. И между близкими остались только простые формулировки при посторонних. В этот момент воздух рвётся. Звон стекла. Пуля проходит в нескольких сантиметрах от головы временного напарника, врезаясь в стену за его спиной. Агенты падают вниз одновременно. – Блять, Ноа! – срывается у Анны, уже на полу. – Ищите крысу. Конец связи. Устройство исчезает в кармане, и она, не теряя ни секунды, скользит к комоду, выдвигает нижний ящик, пальцы на автомате находят нужное. Световая. Она поднимает взгляд. Голубые глаза встречаются. – Флешка, – крикнула она ему, переводя взгляд на ноутбук. Он кивнул коротко, почти незаметно, но этого достаточно. Секунда. Яркий свет ослепил комнату. Девушка метнулась по памяти к двери, открывая, вывалилась наружу. Глаза еще слепли, но она почувствовала, как мужчина успел выскользнуть вслед за ней. Они не останавливаются, двигаясь до лестничной клетки. Когда зрение возвращается, Анна уже достаёт устройство, быстро подключает чип, выводя на экран сетку камер. Пальцы бегут по интерфейсу быстрее, чем успевает сформироваться мысль. – Они оцепили почти весь район. – выдавила она недовольным голосом. Кеннеди, который за это время успел подойти и встать рядом, склонился над устройством, вглядываясь в экран. Его лицо, освещённое голубоватым светом экрана, было спокойным, сосредоточенным, и только складка между бровями выдавала напряжение. – В двух кварталах отсюда мой транспорт. – сказал он, указывая ей нужную точку на камере. Следом достал оружие, проверил магазин коротким движением и делая шаг, бросил через плечо: – За мной. Анна не сдвинулась с места, смотря на удаляющуюся вниз спину. В голове у неё на секунду повисает короткое, сухое: «Он сейчас правда это сказал?» Взгляд становится чуть тяжелее, и в нём проскальзывает откровенное сомнение в его адекватности. – И куда ты собрался? – произносит она, останавливая его. Он обернулся, увидев, что она даже пальцем не пошевелила, что стоит на месте, скрестив руки на груди. – К выходу, – отвечает он, уже с раздражением. И следом дверь снизу хлопает и раздаются громкие точные шаги группы, поднимающиеся наверх. – Ну, удачи, – бросает она, разворачивается в противоположную сторону, с уверенностью двигаясь по лестнице вверх. – Зашибись, – он задерживается ровно на долю секунды, и ноги мужчины меняют направление, следуя за девушкой. Холодный ночной воздух ударяет в лицо резко, смешиваясь с запахом мокрого бетона. Анна вылетает на крышу первой, не замедляясь ни на миг, и её взгляд, цепкий, холодный, проходит по пространству одним быстрым сканирующим движением, отмечая углы, тени, возможные линии огня и, что важнее всего, те редкие, драгоценные слепые зоны, за которые можно зацепиться. – Слева не высовывайся, – коротко говорит она, даже не оборачиваясь, уже беря разгон. Кеннеди выходит следом, и его реакция так же инстинктивна: взгляд уходит вверх, туда, где на грани видимости вспыхивают едва заметные отблески – снайперы. Он фиксирует это мгновенно, перестраивая в голове картину пространства, и перехватывает оружие удобнее. – Понял, – отзывается он сухо, но в его голосе проступает рабочий азарт, который появляется, когда ситуация перестаёт быть контролируемой и становится живой. Они не сбавляют темпа. Первая крыша заканчивается резко, обрываясь узким пролётом между зданиями, не больше полутора метров, но в их положении это расстояние перестаёт быть незначительным – любое замедление здесь равно уязвимости. Анна даже не думает: просто ускоряется, отталкивается и перелетает на соседнюю крышу, приземляясь мягко, почти бесшумно, и сразу уходит в бег, не проверяя себя и не оглядываясь. Мужчина повторяет за ней, чуть тяжелее, с более ощутимым ударом подошв о бетон, но без потери ритма, и уже в следующую секунду они снова в движении. И именно в этот момент дверь впереди, на второй крыше, с грохотом распахивается. – Чёрт… – выдыхает он. Выстрелы разрывают воздух раньше, чем тишина успевает восстановиться. Пули бьют в бетон и металл, срывая искры, дробя кромки укрытий, превращая открытую крышу в узкое поле выживания. Царёва уходит вправо резким, скользящим движением, буквально вжимаясь в вентиляционный короб, и металл под ударами пуль начинает визжать, отдаваясь в пальцы через поверхность. Скрежет разносится по крыше, отражаясь от стен соседних зданий, сливаясь с короткими командами нападающих. Кеннеди падает в укрытие с противоположной стороны, за линию труб, и почти сразу отвечает огнём – быстро, жёстко, без паузы на раздумья, выравнивая ритм боя под себя. Его стрельба агрессивнее, шире, он давит, заставляя противника пригнуться, сбиться с шага, тогда как Анна работает иначе: короткие, точные выстрелы снимают первого ещё на выходе, второго – в тот момент, когда тот только поднимает оружие, третьего через долю секунды после того, как он пытается сменить позицию. Но их слишком много. И поток не останавливается. Почти сразу за спиной раздаются шаги. Та самая группа, что шла по следу, выходит на крышу, откуда они только что пришли, перекрывая путь назад и превращая пространство в замкнутую ловушку. – Прекрасно, – сквозь зубы бросает Анна, уже смещаясь, меняя позицию так, чтобы держать обе стороны хотя бы в частичном контроле. Теперь они зажаты и времени на аккуратность больше нет. Кеннеди действует первым. Он выныривает из укрытия, сокращая дистанцию, ломая дистанционный бой и переводя его в ближний контакт, туда, где преимущество решается не количеством, а скоростью и силой. Удар – резкий, жёсткий, без предупреждения. Перехват – срыв линии атаки. Разворот корпуса – и выстрел в упор. Всё происходит быстро, грубо, прямолинейно, без лишней осторожности, словно он сознательно идёт на риск, чтобы сломать темп противника. И именно это её раздражает. – Ты серьёзно сейчас?! – срывается у неё, когда он фактически выходит в центр, открываясь под огонь сразу с двух сторон. Но она не идёт за ним, а перестраивает всё вокруг него. Смещается, выбирает угол, откуда видит больше, чем он, и начинает работать уже не по конкретным целям, а по угрозам – выбивает тех, кто пытается зайти ему в спину, тех, кто смещается для перекрёстного огня, тех, кто слишком долго задерживается в линии её прицела. Один из противников почти выходит ему за плечо. Короткий щелчок. Тело падает раньше, чем он успевает понять, что его заметили. – Назад! – резко, безапелляционно кидает она. – Сюда, быстро! И он не спорит. Отступает всего на полшага, но этого достаточно, чтобы их движения начали совпадать, чтобы хаос начал складываться в структуру. Он перестаёт давить вперёд вслепую, а она начинает учитывать его темп, и в этом пересечении возникает первая настоящая синхронность. Они двигаются дальше к следующему пролёту. Прыжок – синхронный, будто это не импровизация, а отработанная связка. Приземление – почти одновременно. И в этот момент воздух меняется. Его разрезает другой звук низкий, тяжёлый, вибрирующий, давящий на уши и на нервы одновременно, такой, который невозможно спутать ни с чем. Вертолёт. Анна резко поднимает голову, и в ту же секунду прожектор режет крышу, вырывая их из темноты, превращая из теней в мишени, открытые, уязвимые, зафиксированные в холодном белом свете. С борта начинают спускаться люди. – Да они угорают… – выдыхает она, и в этом выдохе уже не раздражение, а чистое понимание: их решили взять любой ценой. – Теперь точно весело, – отзывается Леон, поднимая оружие. Царёва перестаёт играть в свою привычную «чистоту». Решение приходит не словами, а телом. Резко. Жёстко. Первой срывается с места, словно пружина, уходит вниз под линию огня, скользя по сырому бетону, чувствуя, как воздух над спиной разрезают пули, и в следующую секунду влетает в первого бойца, который только что спустился с троса, не давая ему ни времени, ни пространства на реакцию. Её рука перехватывает его запястье, разворачивает корпус, вырывая оружие прямо из пальцев, и выстрел, короткий, почти глухой, уходит в упор – тело обмякает ещё до того, как осознаёт, что произошло. Она не останавливается. Разворот и второй уже в прицеле, его глаза только начинают расширяться, когда пуля срывается с её ствола, выбивая его назад, в ту же темноту, откуда он появился. Леон подхватывает мгновенно, без паузы, без лишних взглядов. Он смещается в сторону, перекрывая сектор, который она оставляет, работает грубее, шире, сбивая тех, кто пытается прорваться ближе, не давая им сократить дистанцию, и на долю секунды они сталкиваются плечами – короткий, почти случайный контакт, но в нём есть главное: ритм найден. Теперь они не мешают друг другу. Выстрел. Ещё один. Шаг. Смещение. И в какой-то момент становится понятно, что оставаться здесь – значит проиграть. Они срываются в бег почти одновременно, не договариваясь, не проверяя — просто двигаясь туда, куда их вела изначально Царёва. Четвёртая крыша вырастает перед ними быстрее, чем хотелось бы, но медленнее, чем нужно. За спиной уже слышны крики, тяжёлые шаги, перезарядки, и прожектор вертолёта продолжает резать пространство, вытягивая их силуэты из темноты, делая их идеальной мишенью. – Леон, трос! – коротко бросает она, даже не глядя на него, уже беря на себя прикрытие. Он не задаёт вопросов. Только кивает и смещается к краю, на ходу выхватывая карабин, проверяя крепление одним быстрым, отработанным движением, цепляя трос к системе, натягивая его, проверяя угол. Анна остаётся между ним и остальными. Выстрел – один из преследующих падает, не успев поднять оружие. Ещё один – второй сбивается с шага, теряет ритм, давая им секунду. Шаги за спиной становятся ближе. Слишком близко. – Давай! – рявкает она, уже разворачиваясь к нему. Он оборачивается в тот самый момент, когда она идёт на разгон. Прыжок. Она не просто прыгает, она влетает в него на полной скорости, и он ловит её на инерции, одна рука сразу уходит на трос, фиксируя их вес, вторая перехватывает её корпус, удерживая, стабилизируя. Её ноги автоматически обхватывают его торс, цепляясь. – Не отпускай, – вырывается у неё, почти в ухо, сквозь сбитое дыхание. – Даже не планировал, – отвечает он так же коротко. И они уходят вниз. Скользят по тросу, воздух бьёт в лицо, скорость рвёт дыхание, город распадается на линии света и тени, но даже в этом падении Анна не выключается: её рука тянется к его кобуре, выхватывает второй пистолет, и, удерживаясь за его корпус, она поднимает оба ствола вверх за спиной у крепко держащего её мужчины. Выстрел. Ещё один. И ещё. Фигуры на крыше дёргаются, отступают, кто-то падает, кто-то уходит из линии огня, и последние пули уходят в пустоту уже тогда, когда расстояние становится слишком большим. Земля встречает их резко. Леон до приземления срезает ремень, гасит удар, сгибая колени, принимая вес на себя, не выпуская её ни на секунду, и почти сразу уводит их в сторону, за угол здания, в тень, где свет прожектора уже не достаёт. Разворачивается. Прижимает её к холодной стене, всё ещё удерживая, как будто движение ещё не закончилось. Только тогда он останавливается. Её руки остаются на его шее, дыхание сбито, грудь поднимается слишком быстро, но взгляд – острый, живой, с той самой искрой, которая появляется у неё только в бою. – Долго так стоять будем? – тихо спрашивает она, и в голос уже возвращается насмешка. Он даже не двигается. – Ты сказала не отпускать. Уголок её губ едва заметно дёргается. – Какой послушный. Короткая пауза, в которой их взгляды не расходятся, как будто ни один не собирается уступать первым. – Я быстро учусь… – отвечает он чуть тише, почти лениво, и добавляет, будто между прочим: – Слово дамы - закон, так? Она смотрит на него ещё секунду, чуть дольше, чем нужно: – Какой прекрасный вывод сделала твоя светлая голова, – одобрительно определяет Царёва. И именно в этот момент из-за угла, с резким, глухим рывком двигателя, выруливает чёрный джип. Её взгляд мгновенно срывается с него, возвращаясь в реальность. – Но, боюсь, не все с этим согласны. Леон отпускает её сразу и в ту же секунду Анна уже срывается с места, не давая ни себе, ни ему времени на лишние мысли. Машина тормозит, очередное подкрепление вываливается. Царёва уводит напарника в сторону, в узкий, почти глухой двор между зданиями, где свет фонарей рвётся на клочья, цепляясь за выступы балконов и облупленные стены, а асфальт под ногами влажный и скользкий от недавнего дождя. Они бегут быстро, почти на пределе, не оглядываясь. Шаги за спиной сначала глохнут, растворяясь в эхе двора, но потом возвращаются. Где-то дальше, за углом, ревёт двигатель, и звук этот не просто фон, он движется, приближается, ищет. – Я, конечно, слышал, что русские не самый гостеприимный народ, – бормотал Леон, чуть ли не наступая ей на пятки, – но чтоб настолько… Анна коротко усмехается, не сбавляя темпа, и в этой усмешке больше привычки, чем веселья. – Не волнуйся, дело не в тебе. Она ведёт его через несколько резких поворотов, не давая прямой линии, каждый раз выбирая маршрут так, чтобы сбить возможную погоню с темпа, увести из прямой видимости, запутать, заставить преследователей тратить секунды на ориентацию. Они выныривают из двора на нужную улицу резко, почти вываливаясь в более открытое пространство, и Анна тормозит на долю секунды, сканируя периметр, взглядом цепляя окна, крыши, припаркованные машины, возможные отражения в витринах. Пауза — короткая, но достаточная. Она бросает на Леона быстрый, вопросительный взгляд. Он понимает без слов. Меняется с ней местами, перехватывая инициативу уже на ходу, и ведёт вдоль улицы, двигаясь быстрее, шире, чем она. Анна не спорит. Просто подстраивается, смещаясь чуть назад и в сторону, контролируя тыл. И через несколько секунд в поле зрения появляется чёрный мотоцикл, стоящий в тени между двумя припаркованными машинами, почти сливающийся с окружающим пространством, но слишком аккуратно оставленный, чтобы быть случайным. Анна замирает на долю секунды, переводя взгляд с него на Леона. – Транспорт? – в её голосе звучит откровенное раздражение, почти неверие. – Ты смеёшься? За их спинами, на входе в улицу, уже появляется движение. Леон бросает короткий взгляд через плечо и усмехается краем губ, уже подходя к мотоциклу. – Только по праздникам. Он садится, заводит двигатель одним чётким движением, мотор отзывается низким, уверенным рыком, и в этом звуке есть всё, что им сейчас нужно: скорость, манёвренность и шанс. Анна не тратит ни секунды на споры. Она уже рядом, цепляется сзади, одним движением закидывая ногу, фиксируясь, прижимаясь ближе, чем хотелось бы в любой другой ситуации, но сейчас это единственный способ не потерять баланс на скорости. И мотоцикл срывается с места. Шины визжат по влажному асфальту, сцепление ловится не сразу, но Леон быстро выравнивает траекторию, выводя их в поток, лавируя между редкими машинами, уводя их с линии прямого преследования. Позади раздаётся рёв двигателя тяжёлый, мощный, несравнимый с их. Чёрный джип вылетает на улицу, не снижая скорости, срезая угол, и становится ясно: оторваться просто так не получится. – У нас хвост, – спокойно сообщает Леон, чуть наклоняя корпус, уводя мотоцикл в резкий поворот. – Я заметила, – сухо отзывается девушка, уже оглядываясь через плечо, оценивая дистанцию, скорость, поведение преследователей. Джип идёт агрессивно, не пытаясь скрываться – им не нужно. Они давят. Анна отпускает его на секунду, доставая оружие, и, удерживая баланс корпусом, разворачивается, насколько позволяет скорость и узкая улица. Выстрел. Пуля уходит в сторону, чиркая по капоту, не нанося серьёзного урона, но заставляя водителя чуть скорректировать траекторию. – Не лучший угол, – бросает она, убирая пистолет обратно, снова фиксируясь за торс мужчины. – Дай мне прямую, – отвечает Леон, и в его голосе появляется та самая концентрация, когда всё лишнее исчезает. Анна чуть смещается, наклоняясь ближе к нему. – Через два перекрёстка – узкий проезд. Если впишешься - оторвёмся. Если нет… – Не впишусь? – коротко усмехается он. – Тогда снова попрактикуем полёты, – спокойно заканчивает она. Мотоцикл ускоряется.