Woke Up A Rebel

Женская ступня уверенно легла на сцепленные в замок руки мужчины, на мгновение задержавшись, чтобы поймать баланс, прежде чем перенести вес дальше на его плечи крепкие, напряжённые под тканью куртки. Анна даже не посмотрела вниз, полностью доверяя этому короткому взаимодействию. Леон чуть подался вперёд, напрягая мышцы, и одним точным движением подтолкнул её вверх, к тёмному, едва заметному лазу в бетонной стене. Она подтянулась, легко, почти без усилия, исчезая в проёме, растворяясь в этой узкой, давящей темноте. На миг застыла, а потом развернулась и посмотрела вниз туда, где Кеннеди уже стоял в ожидании, когда она протянет руку, чтобы помочь и ему подняться. Но она не торопилась. Даже слишком не торопилась. На секунду в её голове мелькнула мысль – просто оставить его там, закончить всё самой и не тратить ни лишнего дыхания, ни лишних нервов на человека, который смотрел на неё снизу вверх.       – Анна, – позвал он медленно, с таким нажимом, что это прозвучало почти как предупреждение. Она разочарованно выдохнула, будто её действительно заставили отказаться от чего-то приятного, и всё же опустилась обратно, протягивая руку. Леон подпрыгнул, ухватился за неё крепко и уверенно, а Анна, стиснув пальцы, потянула его на себя с ощутимым усилием, чувствуя, как напрягаются мышцы плеча и спины. Она затянула его внутрь, по инерции её тело чуть отшатнулось назад, но он не позволил ей отстраниться – вцепился сильнее, потянув на себя, сокращая дистанцию. Посмотрел ей прямо в глаза, спокойно, но с той самой едва заметной насмешкой, которая раздражала сильнее открытого вызова.       – Мне кажется, или я заметил одну подозрительную мысль в твоём взгляде? – тихо, низко спросил он. Анна не отвела взгляда, наоборот, чуть прищурилась, разглядывая провокацию в его голубых глазах, слишком уверенных для человека, которому только что едва не отказали в помощи.       – Каюсь, – ответила она с ленивой, почти довольной интонацией. – Уж очень соблазнительная мысль была. Леон чуть выгнул бровь и едва заметно усмехнулся, давая понять, что так просто она от него не отделается, и между ними повисла короткая пауза, наполненная не неловкостью даже, а каким-то напряжённым, тёплым упрямством, которое уже начинало мешать работать и всё равно вызывало любопытство.       – Помнишь, о чём я тебя попросила? – наконец спросила Царёва, уже с едва слышимым раздражением, которое она, впрочем, держала под контролем.       – Смутно, – в тон ей ответил Кеннеди. На секунду челюсть девушки сжалась, губы приоткрылись, чтобы ответить что-то резкое, но она промолчала, только придавила взглядом.       – Жаль, – наконец сказала она и резко выдернула руку. – Что ж, дамы вперед. Царёва развернулась и первой двинулась вглубь узкой шахты, не оглядываясь, а Леон, глядя ей вслед, лишь сжал руку в кулак, на которой еще ощущалось чужое тепло, быстро сменяемое холодом подземного воздуха. Пространство шахты с каждым шагом становилось всё теснее, стены давили с двух сторон, заставляя двигаться почти вплотную к холодному бетону. Воздух был тяжёлым, застоявшимся, с привкусом ржавчины и сырости, который неприятно оседал на языке и в лёгких. Луч фонаря в руке Анны выхватывал из темноты фрагменты – спутанные кабели, редкие металлические крепления, узкие технические люки, за которыми могла скрываться как пустота, так и что-то гораздо менее приятное. Она двигалась уверенно, с собранной, почти злой решимостью побыстрее всё закончить. У них было три часа до того, как Гнездо пришлет вертолет. Спустя какое-то время она остановилась у технической лестницы, вмонтированной прямо в стену и уходящей вниз, в ещё более тёмную глубину. Анна ступила первой, но едва сделала два движения, как одна из перекладин под её ногой жалобно, почти издевательски скрипнула и тут же отвалилась, с металлическим звоном исчезнув где-то внизу. Девушка на секунду качнулась, опасно потеряв равновесие, но почти сразу схватилась руками за лестницу одновременно с тем, как Леон, уже успевший высунуться вперёд, мгновенно среагировал и перехватил её за предплечье, не давая сорваться.       – Я держу, – коротко сказал он.       – Я не падаю, – отрезала она, даже не пытаясь скрыть раздражение.       – Конечно, – иронично согласился он. Анна выдохнула сквозь зубы, спустилась дальше уже осторожнее и только после неё полез Кеннеди. Ещё некоторое время, петляя по шахте и пользуясь то узкими переходами, то облупившимися выступами, они наконец вышли на техническую галерею, нависающую над огромным складским помещением. Анна остановилась первой, и её взгляд сразу же скользнул вниз, туда, где в полутени двигались трое охранников. Одно лицо показалось знакомым, и в ту же секунду в её глазах что-то остро блеснуло, нервозность едва сдерживаемая, которая всегда предшествовала неприятностям. Не дожидаясь Леона и, кажется, вообще не считая нужным обсуждать происходящее, она просто сорвалась с места и спрыгнула вниз прямо на ближайшего охранника, ударом сбивая его с ног.       – Блять, – раздражённо выругался Леон, отставший у неё за спиной и тут же рванул следом. Она тем временем уже вывела из строя первого, почти без усилия.       – Приветик, – бросила она оставшимся двоим с такой интонацией, словно наткнулась не на вооружённую охрану, а на скучных знакомых, которых давно не видела.       – Цар… – успел выдохнуть второй, прежде чем тоже оказался вырублен резким, отточенным движением. Третий всё же успел вытащить оружие, но Анна ушла из-под линии огня, бесшумно и быстро, и, сократив расстояние за долю секунды, выбила у него пистолет, а затем завершила дело прикладом, отправив мужчину вслед за остальными на бетонный пол. Леон, спрыгнувший следом, подошёл к ней уже после того, как всё было кончено, и посмотрел на представшую перед ним картину с тем выражением лица, в котором усталость почти смешивалась с обречённым восхищением.       – Это ты называешь тихо и без пафоса? Анна даже не обернулась сразу.       – Я бываю немного импульсивна. Привыкай. И, разворачиваясь вглубь помещения, она шагнула вперёд с видом человека, который прекрасно знает, что заходит слишком далеко, но совершенно не собирается за это извиняться. Леон остался на месте на секунду дольше, чем следовало, и только потом тяжело, почти демонстративно закатил глаза.       – Женщины, – пробормотал он себе под нос. Пункт охраны они нашли в конце коридора, выводящего из склада, за неприметной металлической дверью с потускневшей табличкой. Анна открыла её первой, без лишнего шума, и шагнула внутрь с той осторожной уверенностью, которая появляется, когда ожидаешь сопротивление… но его не последовало. Комната встретила их тишиной. Ряды мониторов тускло светились, выводя на экраны размытые изображения коридоров, складов и переходов. Некоторые мониторы были отключены. Индикаторы на панели управления лениво мигали, подтверждая, что система всё ещё жива… но людей не было. Ни следов борьбы. Ни спешки. Ни даже банального беспорядка. Леон вошёл следом, прикрывая за собой дверь, и его взгляд быстро прошёлся по комнате, цепляя детали, но задерживаясь именно на отсутствии очевидной причины для такой пустоты.       – Не нравится мне это, – тихо сказал он. Анна уже была у панели, её пальцы быстро пробегали по клавиатуре, вытаскивая систему из полуспящего режима, открывая дополнительные каналы, переключая камеры. Свет от экранов ложился на её лицо холодными бликами, подчеркивая сосредоточенность и то напряжение, которое она не озвучивала.       – Мне тоже, – отозвалась она, не оборачиваясь. – Слишком чисто. Она замерла на долю секунды, вглядываясь в строки кода, а потом чуть прищурилась.       – Часть системы безопасности отключена, некоторые камеры не работают. Леон подошёл ближе, опираясь ладонью о край стола и наклоняясь, чтобы видеть экраны.       – Сбой?       – Нет, – коротко ответила она. – Сделано специально. Она молчала ещё несколько секунд, вглядываясь в мониторы, но на самом деле уже почти не видела их: мысли цеплялись одна за другую, не успевали оформиться и тут же срывались в новую сторону, и от этого внутри поднималось то редкое, неприятное состояние, которое она привыкла считать для себя почти невозможным, когда контроль начинал трещать не под давлением обстоятельств, а изнутри, по собственной вине, из-за злости, напряжения, страха опоздать и ощущения, что всё вокруг слишком быстро выходит из-под её руки. Такое с ней не случалось даже тогда, много лет назад, когда она узнала правду и, вопреки всему, приняла её на удивление собранно. Тогда она не позволила себе развалиться, а сейчас, в этой холодной комнате с мигающими мониторами, у неё почему-то не получалось удержать себя в прежних рамках. Грёбаный один и тот же круг ада. Отсутствие связи только усиливало это ощущение. Тишина в наушнике напрягала сильнее, чем любой шум. Он сейчас где-то там, в штабе, вычищает крысу изнутри системы, а здесь, в этой комнате, оставался только Леон – не тот, кто видел её много лет, не тот, перед кем можно было спокойно, без вопросов спрятаться за старой привычкой, и это давило ещё сильнее. Казалось, ещё немного и эмоции просто перельются через край, снесут весь этот выстроенный до миллиметра контроль, и она сама не будет знать, что сделает следующим движением. Это уже не была холодная, просчитанная операция, в которой каждый шаг подчинён логике. Это было что-то куда более грязное, неустойчивое, похожее на хренов экзорцизм – не только места, а всего того, что кипело у неё внутри, что жгло изнутри и мешало дышать.       – Чудненько, – зло буркнула она, резко отрываясь от стола и направляясь к выходу, будто движение вперёд могло погасить то, что уже начинало её переполнять. Леон схватил её за руку прежде, чем она успела пройти мимо него, и остановил без лишней грубости, но крепко.       – Хватит уже, – твердо сказал он. – понимаю, у тебя сейчас всплывает приятная ностальгия по прошлому и горит местью задница из-за того, что они не выплатили тебе пособие по безработице, но включай голову. Губы Анны сжались в тонкую линию. Ногти впились в ладонь так, что это было почти болезненно, но именно боль и помогала удерживаться на краю, не давая сорваться окончательно. Она не смотрела на него, взгляд скользнул в сторону, по стене, по полу, куда угодно, только не в эти слишком спокойные, слишком видящие глаза, которые сейчас раздражали её едва ли не сильнее самого объекта.       – Я в порядке, – выдавила она.       – Нет, – говорит он спокойно. – Не в порядке. И от этой спокойной уверенности захотелось вырвать руку сильнее, чем от любого давления. В ответ повисла пауза, тяжёлая и вязкая, как застоявшийся воздух в подземелье. Она дышит – часто, поверхностно, как после бега.       – Что ты хочешь, чтобы я сказала? – её голос прозвучал глухо, сдержанно, но уже с тонкой, опасной трещиной.       – Ничего, – отрезал парень.       – У нас мало времени, – Царёва снова дёрнула рукой, пытаясь освободиться и шагнуть вперёд, туда, где было проще, где не нужно было объяснять себя. Проще двигаться, чем стоять и слушать, как он пытается вытянуть из неё то, что она и сама не хочет трогать.       – Достаточно, – так же жёстко ответил он, не ослабляя хватки. И это, как ни странно, подействовало почти отрезвляюще: не потому что он был сильнее, не потому что он физически удерживал её, а потому что своим спокойным упрямством он просто не давал ей разлететься дальше. Не позволял уйти в тот режим, где всё решается на автомате, на злости, на резком движении вперёд. Она снова замолчала. И на секунду ей отчаянно захотелось вырваться, оттолкнуть его, уйти самой, оставить за спиной и этот взгляд, и эту руку, и всё, что он сейчас из неё вытаскивал. Это было бы проще. Намного проще. Но Леону, судя по всему, было глубоко плевать на её привычное желание справляться в одиночку. Он просто стоял напротив, упрямо доказывая своим присутствием, что она не одна, даже если ей сейчас это не нравится. Пауза тянулась, пока Анна наконец не выдохнула - медленно, глубоко, почти как перед прыжком в ледяную воду. Плечи её опустились совсем чуть-чуть, едва заметно, но этого оказалось достаточно, чтобы тело перестало держаться на одном раздражении. Пальцы разжались.       – Ладно, – сказала она наконец, и в этом коротком слове было куда больше напряжения, чем в любом крике. – Ладно. Она выдохнула ещё раз, уже спокойнее, уже ровнее, заставляя себя вернуть контроль хотя бы по частям, как собирают обратно что-то упавшее и разбитое прямо на ходу. Потом подняла на него взгляд уже ясный, осознанный, уже почти спокойный.       – Отпусти, – тише добавила она. Леон смотрел ей в глаза ещё мгновение, будто проверяя, не врёт ли она себе в очередной раз, а потом медленно разжал пальцы. Первые шаги в коридоре они услышали раньше, чем увидели тех, кто к ним шёл. Пальцы агентов сами легли на оружие, дыхание стало чуть глубже и ровнее. И внутри Царёвой неприятно, остро, с мерзким холодком дрогнуло знакомое чувство, будто пространство вокруг вдруг стало слишком узким, слишком шумным и слишком тесным для всех мыслей, которые она пыталась удержать в голове.       – С двух сторон, – тихо сказала она, уже смещаясь к проёму, выбирая позицию. – Нас закрывают. Леон встал чуть правее, перекрывая второй сектор, и коротко кивнул.       – Тогда не даём им собраться. Не “отходим”. Не “ищем выход”. Идём вперёд. Это было правильно. Дверь распахнулась резко, почти с ударом о стену. Первый вошёл быстро, слишком быстро, рассчитывая на эффект внезапности, и тут же получил пулю. Анна не думала, не целилась, просто среагировала, и тело сработало быстрее головы. Второй и третий вошли уже осторожнее. Леон пошёл им навстречу, сокращая дистанцию, не давая занять позиции. Один из них успел выстрелить, пуля прошла рядом с его плечом, выбив крошку бетона, и в следующий момент он уже был в ближнем бою, жёстко, без лишних движений выводя противника из строя. Коридор заполнился звуком. Выстрелы. Короткие команды. Сухие удары. И что-то ещё – давление, которое нарастало с каждой секундой. Анна двигалась быстрее, чем нужно. Она это чувствовала, но не замедлялась. Когда один из противников попытался обойти их через боковой проход, она уже была там, почти броском сокращая дистанцию, не оставляя ему времени даже на полноценное наведение. Выстрел прозвучал почти в упор, слишком резко, слишком близко — движение было не выверенным, а выдавленным из неё внутренним напряжением. Она не держала линию. Она давила. Следующая волна вошла почти одновременно с двух сторон. Леон сместился, прикрывая правую сторону, Анна – левую, и на секунду их движения идеально совпали. Он прикрывал её слепые зоны, она — его, и это работало… пока не перестало. Один из противников вынырнул из угла слишком близко к Леону. Анна увидела это раньше.       – Леон! Он начал разворачиваться, но не успевал. Выстрел. Её. Пуля прошла в нескольких сантиметрах от его головы и вошла точно в цель. Тело противника рухнуло, словно выключенное. На долю секунды всё вокруг будто провалилось в зыбкую, опасную тишину, и Леон, скосив на неё взгляд, чуть заметно, почти с сухой усмешкой бросил:       – Чуть ближе – и я бы обиделся. Анна, не позволяя себе выдохнуть слишком резко, почти в тон ему ответила:       – О, не волнуйся, я бы тебя утешила. И всё же внутри неприятно тянуло — не страхом, нет, а тем особым, лишённым слов напряжением, когда понимаешь, что ситуация уже давно вышла за рамки аккуратного контроля, и что чем дольше бой длится, тем сильнее она сама становится опасна не только для врагов, но и для себя. Именно поэтому, когда она пропустила звук, всё случилось слишком быстро. Металлический. Короткий. Знакомый до неприятного холодка под рёбрами. Леон услышал его первым и среагировал мгновенно, без паузы, без лишнего жеста, будто тело само знало, что делать, прежде чем мысль успевала догнать движение. Анна даже не успела повернуться, как он уже схватил её за талию, буквально выдёргивая из линии, прижимая к себе и одновременно закрывая корпусом, уводя за выступ стены в ту самую слепую, спасительную долю секунды, которая отделяет “ещё живы” от “уже поздно”. Взрыв ударил рядом — глухо, тяжело, сдавленно, так, словно по воздуху прошёл кулак, и сам мир на миг сжался в этот плотный, оглушающий толчок. Пыль, мелкие осколки и куски штукатурки осыпались сверху, в ушах зазвенело так резко, что почти полностью перекрыло всё остальное, и Анна на секунду закрыла глаза, чувствуя, как где-то внутри, под кожей и костями, раскатывается остаточная волна. Когда она снова смогла смотреть, Леон всё ещё был рядом, рука его всё ещё держала её за талию, корпус всё ещё прикрывал от возможного продолжения атаки, а взгляд уже был собранным, внимательным, чуть обеспокоенным, но без лишней паники, потому что Леон, как всегда, умел быть спокойным именно тогда, когда спокойствие было самым нужным.       - Ты в порядке? - спросил он быстро, но без суеты, как спрашивают не из вежливости, а потому что действительно важно понять, стоит ли ждать от человека следующего шага. Анна моргнула, возвращая фокус, и коротко кивнула, хотя голос, когда она всё-таки выдохнула ответ, подвёл её чуть сильнее, чем хотелось:       - Вроде. Он задержал на ней взгляд ещё на секунду, словно проверяя, не врёт ли она себе даже в такой мелочи, и сухо, почти с тем привычным ленивым вызовом, который у него почему-то умудрялся звучать заботливо, заметил:       - Я бы предпочёл более уверенный ответ. И это неожиданно зацепило её сильнее, чем должно было бы. Она чуть прищурилась, возвращая себе привычный контроль, пусть пока и не полностью, и, не спеша отводить взгляд, спросила с тихой, собранной насмешкой:       - Ты сейчас проверяешь моё состояние или флиртуешь? Уголок его губ едва заметно дёрнулся.       - Многозадачность. Пауза получилась короткой, но уже живой. Леон отпустил её не сразу, только когда понял, что она снова здесь, не только физически. И как раз в этот момент реальность снова напомнила о себе: где-то дальше по коридору сдвинулись шаги, и от этого короткого, знакомого звука всё снова встало на свои места. Анна первая пришла в движение, уже без прежней рваной импульсивности, зато с выверенной, холодной злостью, которая теперь была не помехой, а топливом. Дальше всё снова стало чище. Без лишнего. Они вышли из укрытия одновременно, и оставшиеся противники уже не имели шанса: движения стали точнее, выстрелы - короче, решения - быстрее, а их слаженность, ещё недавно возникшая в бойне почти интуитивно, теперь была привычнее. Тишина вернулась. Царёва медленно выдохнула, опуская оружие, и кивнула вперёд вглубь коридора. И, не дожидаясь ответа, пошла вперёд, но уже без той остроты, что рвала её изнутри несколько минут назад. Коридор, ещё недавно наполненный эхом выстрелов и тяжёлым дыханием, теперь казался почти нереально тихим, как будто здание на мгновение затаило дыхание, позволяя им сделать несколько шагов вперёд, прежде чем снова сомкнуть вокруг них зубы. Лифт уже был где-то за поворотом – близко, слишком близко, чтобы поверить, что всё пройдёт без очередного “но”. И это “но” появилось почти сразу. Он стоял у поворота, не прячась, не занимая выгодную позицию, а просто… ожидая. Высокий, крепкий, с расслабленной, почти ленивой позой человека, который не сомневается ни в исходе, ни в своём месте в этой сцене. В руках он медленно перекатывал нож, играя им с той непринуждённой привычкой, которая появляется только тогда, когда оружие давно перестаёт быть инструментом и становится продолжением пальцев. Анна повела бровью, узнав его ещё до того, как он открыл рот, и в этом движении мелькнуло не удивление, а что-то куда более неприятное – узнавание старой, давно неинтересной, но всё ещё ядовитой проблемы.       – Царёва, – протянул он с мерзкой улыбкой ещё до того, как они подошли ближе. Русская речь резанула по ушам Леона. – Наконец нашла себе парня? Анна даже не замедлилась, только чуть склонила голову, цепко и насмешливо окинув его взглядом, словно оценивая не угрозу, а качество плохо поданной шутки.       – Да, Петров, – отозвалась она сухо и язвительно, не позволяя себе ни тени заминки. – Правда хорошенький? Они сблизились, и улыбка с его лица исчезла так же быстро, как и появилась. Теперь он смотрел на неё уже не с показным весельем, а с откровенной злостью человека, которому очень не понравилось, что его не испугались.       – Хорошо, что вернулась, сука, – с отравленной вежливостью начал он, медленно перекатывая нож в ладони. – Мне, знаешь ли, даже задачу приятную дали. Прикончить тебя. Анна чуть прищурилась, будто пыталась понять, насколько убого он сам слышит собственный голос.       – Какая прелесть, – протянула она с лениво. – Всё ещё обижаешься? Он усмехнулся, медленно скользя по ней взглядом, не скрывая ни оценки, ни откровенного удовольствия от этого процесса.       – Ну да… всё та же, – тянул он с кривой ухмылкой. – Только смотри-ка… стиль-то поменяла. Каблучки тебе, оказывается, идут. Прямо на девушку теперь похожа. Почти человек. Он сделал шаг ближе, и воздух между ними сразу стал плотнее, неприятнее.       – Помнишь, как ты смотрела? Тогда. Как будто тебя сейчас вырвет от самой себя. Пауза повисла тяжело, почти физически ощутимо. Он чуть наклонил голову, и в этом движении не было ничего дружелюбного.       – А потом ничего… привыкла. Быстро, кстати. Анна не ответила. Петров, заметив это, лишь довольнее усмехнулся и перевёл взгляд на Леона, уже с куда более наглой, почти торжествующей усмешкой.       – Ты бы видел её раньше, – бросил он ему, как будто между ними действительно существовала какая-то общая мужская беседа. – Такая удобная. Когда надо – молчит. Когда надо – делает. Потом взгляд вернулся к Анне, цепкий и холодный, и голос его стал тише, опаснее, почти интимным в своей мерзости.       – Скажи, ты ему уже рассказала, сколько стоишь? Или он пока думает, что ты по любви? На этот раз он замолчал дольше, вглядываясь в её лицо иначе, не насмешливо, не поверхностно, а будто пытаясь что-то проверить.       – Знаешь, что в тебе самое интересное?.. – его голос стал тише. Анна не отводила взгляда, но и не отвечала, ожидая конец этой бравады.       – Ты правда веришь, что изменилась, – продолжил он почти ласково, как будто объяснял очевидное глупому человеку. – Что теперь “выбираешь”. Что у тебя есть границы. Принципы. Контроль.       – А потом ты заходишь сюда… —–он лениво обвел взглядом коридор, – и смотри на себя. Руки дрожат. Дыхание сбивается. Ты даже не замечаешь, как начинаешь спешить… и пропускаешь наблюдателя. Ни один мускул на её лице не дрогнул, но внутри что-то неприятно, почти болезненно отозвалось. Он сделал короткую паузу, будто давая этим словам осесть глубже.       – Ты не злишься, Царёва, – произнес он почти мягко, и от этого стало только холоднее. – Ты возвращаешься. Лёгкая усмешка, уже без прежней остроты, почти усталая.       – Ты можешь сколько угодно играть в кого угодно… но стоит запахнуть вот этим всем… – он снова кивнул на пространство вокруг, – и ты снова становишься удобной. Тишина.       – Потому что это единственное место, где ты понимаешь, кто ты есть.       – Всё сказал? – начала Анна, и в её голосе впервые прозвучала сталь, но договорить она не успела. Леон вышел вперёд резко, без предупреждения, в одно движение перекрывая её собой, как будто это было не решение, а рефлекс. Он коротко закатил глаза, будто ему наскучил сам факт существования этого разговора.       – Я не ебу, кто ты такой и о чём ты сейчас говорил, – произнёс он мрачно и абсолютно спокойно, – но тон мне не понравился. Анна на секунду просто застыла. Не потому что не ожидала удара, к этому она была готова. А потому что за неё заступились. За ту, которая сама обычно ставит людей в позы, если нужно, и понятия не имеет, как на это реагировать. Через несколько секунд Петров уже валялся без сознания на бетонном полу, нож с тихим звоном откатился в сторону, а Леон, отступив на полшага, раздражённо отряхнул ладонь, будто только что снял с себя что-то неприятное.       – Засунь своё пособие себе в зад. Мы уволились, – буркнул Леон, выпрямляясь и отпуская его, будто это было не более чем раздражающей помехой. Он повернулся к Анне и застыл. Она стояла, не моргая, глядя на него так, словно только сейчас по-настоящему увидела. В её глазах вспыхнуло что-то яркое, живое, и она закусила губу, пытаясь удержать это внутри.       – Что? – нахмурился он, уже начиная подозревать подвох. И она не выдержала. Смех вырвался коротко, звонко, неожиданно настоящий, не натянутый, не защищённый. Она чуть согнулась от него, но быстро выпрямилась, глядя на него с широкой, почти сияющей улыбкой. Подошла ближе.       – Спасибо, рыцарь, – сказала она мягко, с лёгкой иронией, но без привычной защиты, и её рука легла на его предплечье. – Это было очень мило с твоей стороны. И переступив через тело, подошла к лифту, нажимая на кнопку вызова. Леон проводил её взглядом, всё ещё немного потерянный, пытаясь уложить в голове эту внезапную перемену – этот свет на её лице, эту искренность, которая не вязалась с тем, что он только что услышал. Она улыбнулась, и он понял весь абсурд ситуации, что, несмотря на сорок пятый калибр у него на поясе, в этом здании лучше всех вооружена только она. Двери лифта ещё не успели открыться, когда её улыбка начала исчезать. Медленно, почти незаметно. И то, что сказал Петров, всё-таки нашло своё место внутри – не разрушая, но оседая тяжёлым, тихим слоем, который нельзя просто стряхнуть. Лифт открылся с тихим звуком, и пространство по ту сторону встретило их воздухом, который был слишком чистым, не спрессованным, не воняющим маслом и сыростью, а холодным, стерильным, пахнущим антисептиками, озоном и чем-то ещё, что она узнала бы из тысячи других запахов, потому что этот запах был запахом её детства.

Cheap Smell - Kovacs

Она замерла на пороге. Перед ними тянулся коридор – широкий, слишком правильный, слишком белый. Люминесцентные лампы на потолке горели тускло, как будто система доживала последние часы, и их холодный свет стекал по гладкому полу, отражая силуэты, делая их чуть размытыми. По обе стороны – двери. Ровные, безликие. За ними – комнаты, которые не должны были оставаться без присмотра. Лаборатории.       – Осмотрим всё, – сказала она тихо, и в её голосе, даже для неё самой, прозвучало что-то, чего она не хотела показывать. – Аккуратно. Она шагнула вперёд, и Леон без слов двинулся следом, держась чуть позади и сбоку, перекрывая слепые зоны. Первая дверь поддалась легко. Внутри - операционная. Запах ударил сильнее, концентрированнее, будто здесь он застрял и не успел выветриться. Стол — металлический, с ремнями, затянутыми не до конца, словно их сняли в спешке. Инструменты лежали на подносе так, как их оставляют только в одном случае, когда собираются вернуться через минуту. Лезвия поблёскивали тускло, холодно, и от этого становилось неприятно. Мониторы на стенах – тёмные, мёртвые.       – Здесь брали анализы, – сказала Анна, глядя на ремни, а не на Леона. – И не только. Голос её прозвучал ровно, почти пусто, но в этой пустоте было слишком много всего, чтобы это можно было назвать спокойствием. Они не задержались. Следующая дверь – шире, с матовым стеклом, за которым угадывался рассеянный свет. Анна толкнула её плечом, и петли отозвались тихим, протяжным скрипом, будто протестуя против тишины. Комната открылась перед ними как застывшая сцена: длинные столы, пластиковые стулья, сдвинутые, перевёрнутые, разбросанные так, словно люди вставали резко, не думая о порядке. У стены – автомат с кофе, безмолвный свидетель чьей-то оборванной рутины. И здесь звук их шагов стал громче. Слишком громким. Он отражался от стен, от стеклянных поверхностей, от металла, множился, возвращался, как будто пространство само не могло решить, где заканчивается звук и начинается тишина. Анна почувствовала это раньше, чем осознала. Напряжение. Оно не имело формы, не имело источника, но было везде - в воздухе, в свете, в том, как слишком долго не происходило ничего. И тогда она услышала звук. Не в коридоре, а в соседней комнате, за дверью, которая была приоткрыта ровно настолько, чтобы пропускать узкую полосу света. Кто-то ходил там – не быстро, не медленно, а с той механической, почти животной ритмичностью, которая бывает у людей, которые не знают, куда себя деть, но не могут остановиться. Анна подняла руку, и Леон мгновенно замер, даже не спрашивая, что именно она услышала. И они стояли так несколько секунд, слушая, как шаги приближаются к двери, как скрипит пол под чужими ботинками, как кто-то дышит тяжело и прерывисто, как будто ему не хватает воздуха. Дверь открылась. На пороге стоял мужчина. Он поднял голову и посмотрел на Анну. Она узнала этот взгляд. Не потому, что видела его раньше – нет. Потому что он был тем самым, которого она боялась увидеть. Осознанный. Полный ненависти. Животной, но словно направленной на неё. За его спиной, из темноты комнаты, появились другие. Человек пять.       – Ты, – сказал он, и голос его был хриплым, как будто он не пил несколько дней, но в нём была сила. Он подался вперед. Рывком, неестественным, слишком быстрым, как будто его тело не слушалось, но подчинялось чему-то более сильному, чем воля.       – Тварь, – сказал мужчина, делая шаг вперёд. Анна не могла пошевелиться. Она смотрела на его глаза и в них не было ничего, кроме ненависти. Не было страха, не было сомнения.       – Сдохни, – сказал он, и в его голосе, хриплом, почти нечеловеческом, она услышала то, что он не сказал: ты сделала это с нами. Он бросился на неё. Леон выстрелил, не в голову, в плечо, чтобы остановить, но мужчина даже не замедлился. Пуля вошла в плоть, и он дёрнулся, но не упал, не остановился, а продолжал идти, протягивая к ней руки. В ту же секунду остальные вырвались из комнаты и набросились на напарника. Кеннеди отшатнулся, уходя с линии атаки, и тут же открыл огонь уже по ним, коротко, резко, без лишней бравады, но Анна почти не слышала выстрелов. Всё её внимание осталось там, на этом хрипящем лице, которое приближалось к ней слишком быстро.       – Анна! – крикнул Леон, и в его голосе впервые прорезалась настоящая жёсткость, требование вернуться в реальность. Она не слышала. Она не могла пошевелиться. Зверь настиг её, удар пришёлся в лицо, сбивая с ног, и она упала, ударившись спиной о пол. Пистолет отлетел в сторону. Он навис над ней, и она видела только его глаза — эти глаза, которые смотрели на неё с такой ненавистью, что ей казалось, она горит. Губа была разбита, потекла её кровь, в нос ударил металлический запах её ДНК. Весь гнев испарился, и с этим запахом обнажилось всепоглощающее чувство вины. Чтобы сломать человека, надо всего лишь ослепить его надеждой, а затем разбить о правду. И эта правда сейчас с озверением смотрела на неё, пока девушка, еле сдерживая её, глядит в ответ. На долю секунды показалось, что тело её состоит из хрупкого стекла, а громкий голос, что вопил на неё, вот-вот заставит треснуть оболочку и она рассыплется на мелкие осколки. И она вряд ли собралась бы заново. Но нельзя. Нельзя. Она грызла себя всем своим нутром, сопротивлялась, вырывала этот металлический запах, пыталась заставить себя пошевелиться, пока «её наследие» пытается выгрызть её же.       – Ты! – кричал он. – Сдохни!       – Тварь! – повторил он, и его руки сомкнулись на её горле. Анна вцепилась пальцами в его запястья, пытаясь ослабить хватку.       – Я знаю, – прохрипела она. – Я знаю. Выстрел. Тело мужчины обмякло, упало на неё. Леон оказался рядом мгновенно. Он грубо отшвырнул тело в сторону, даже не проверяя, жив ли тот и, не теряя ни секунды, схватил Царёву за плечи, резко подтягивая к себе, словно боялся, что если отпустит, она просто провалится обратно туда, откуда её только что вытащили.       – Анна! – его голос прорезал пространство жёстко, без всякой попытки смягчить. Её голова качнулась от движения, но взгляд… взгляд оставался пустым. Она смотрела сквозь него. Дышала часто, поверхностно, но не слышала, не видела, не чувствовала.       – Анна! – повторил он, уже тише, но с тем же нажимом, встряхивая её сильнее, почти грубо, как встряхивают того, кто уходит под воду. Никакой реакции. Никакой реакции.       – Чёрт. Он выдохнул сквозь зубы, поднял ладони к её лицу, крепко, но осторожно обхватил щёки, буквально фиксируя её взгляд на себе, не давая ей возможности снова ускользнуть.       – Смотри на меня, – тихо, но жёстко сказал он, и в этом голосе было больше приказа, чем просьбы. Анна моргнула. Её взгляд медленно, будто с трудом пробивая дорогу сквозь вязкую темноту, зацепился за него. И в её глазах, секунду назад пустых, теперь была боль. Такая, которую не спрятать.  Она коротко, почти механически оглянулась, скользнув взглядом по поваленным телам нападавших, и на миг в её лице снова что-то дрогнуло, а потом она вернулась к Леону, к его взгляду, такому контрастному по сравнению с предыдущим, который теперь клеймом отпечатался в её памяти. Глаза у этого болтливого, упрямого мужчины красивые, такие голубые. Даже в полумраке яркие, насыщенные, цепкие, как будто он смотрел не просто на неё, а сквозь все её трещины, прямо в суть, и именно это одновременно бесило и притягивало. Прилипчивый он, как клещ, но взгляд-то какой…пронзительный. До костей. Уверенный, спокойный. Желание утонуть в нём вдруг вспыхнуло в груди у Царёвой, захотелось вдоволь искупаться в этой защищённости. Но не могла. Нельзя. Анна медленно выдохнула, будто собирая себя по кускам, стягивая внутренний разлом в одну точку, и только после этого наконец произнесла, тихо, с усилием, но уже осознанно:       – Я тут. Леон выдохнул вместе с ней, и на одно короткое мгновение его глаза потемнели.       – Я очень терпелив к тебе, не находишь? – произнёс он низко, почти тихо, но в этом голосе уже слышалась и усталость, и раздражение, и то особенное, осторожное напряжение, с которым он всё это время следил за ней. Анна едва заметно усмехнулась, хотя губы у неё дрогнули от боли.       – Нахожу это очень полезным, – ответила она так же тихо, – и привлекательным.       – Что ж, – с кривой, едва заметной усмешкой отозвался он, – теперь хотя бы ясно, почему ты продолжаешь испытывать моё терпение. Он снова коснулся её лица, на этот раз задержав пальцы чуть дольше, и взгляд его зацепился за кровь на губе, за свежий след, который ещё не успел исчезнуть.       – Что с тобой случилось?       – Забыла, где спусковой крючок, – отмахнулась она, мягко убирая его руку и отстраняясь, – Я в норме, этого больше не повторится. Леон нахмурился. Не потому, что не поверил, как раз наоборот. Потому что в ней слишком многое заставляло его напрягаться, цепляться, это мешало. Вся такая самодостаточная, непринуждённый взгляд, походка, с которой она проходила по коридорам штаба, будто не вписывалась в их правила, а навязывала свои. Собранная и уверенная. И при этом сейчас безумная в своих выходках. С каждым шагом её плечи, которые всегда были прямыми, как струна, понемногу опускались. Шаг, всегда вызывающий, стал тяжелее, будто она несла не только оружие, но и весь этот бункер, всех этих людей, всю эту вину, которую она не заслужила, но которую, он видел, она взвалила на себя. Она не просила помощи. Даже не смотрела на него, шла впереди, не оборачиваясь, и всё, что ему оставалось, это её спина и эта едва уловимая, но отчётливая усталость. Не физическая, та, что накапливается годами, когда ты раз за разом берёшь на себя то, что не обязана нести, но продолжаешь, потому что больше некому, потому что если не ты, то кто. Она блять упрямилась. Он знал это. Знал, что она не попросит о помощи, даже если будет истекать кровью у него на глазах. Знал, что не признает, что ей тяжело, даже если начнёт падать. Царёва скорее упрётся, стиснет зубы, закроется сарказмом, отмахнётся и пойдёт дальше, будто всё под контролем, будто всё так и должно быть. И именно это знание, не её упрямство, не её язвительность, не эта раздражающая привычка держать всё в себе, а то, что он её понимал, понимал слишком хорошо, заставляло его сжимать челюсть сильнее, чем хотелось бы. Потому что он видел: сейчас она проходит через что-то, что сломало бы любого, но при этом идёт, молчит и даже не думает оглядываться. И именно поэтому молчал сам, потому что понимал: стоит ему сейчас надавить, задать лишний вопрос, попытаться вытянуть из неё хоть слово, и она закроется окончательно, спрячется за своей колкостью и пойдёт дальше с тем же упрямым, почти злым достоинством, не позволяя никому приблизиться ближе, чем сама решит. Они едва успели выйти обратно в коридор, как тишина, только что натянутая до предела, лопнула, где-то позади резко щёлкнули двери, и почти сразу вслед за этим раздался тяжёлый, нарастающий топот, слишком многочисленный, чтобы пытаться пересчитать, и слишком близкий, чтобы тратить время на сомнения. Передышка закончилась, не успев толком начаться. Анна обернулась первой. Леон поймал её взгляд, короткий, ясный, и этого оказалось достаточно: обсуждать было нечего. Бежать. Они сорвались с места одновременно, рванув по коридору, и пространство тут же наполнилось звуками выстрелов – короткими, резкими, отскакивающими от стен глухим эхом. Анна шла чуть впереди, двигаясь быстрее, резче, принимая на себя первую линию движения, отстреливаясь почти не глядя, по памяти, по ритму, по звуку, в то время как Леон прикрывал сзади, не давая толпе сократить дистанцию слишком быстро. Двери впереди показались неожиданно близко. Анна первой влетела в большое помещение за ними, резко развернулась, занимая позицию, и сразу же открыла огонь, прикрывая вход, давая Леону секунды, те самые, на которых держится всё. Он рванулся к проёму, почти успевая, почти выходя. И в этот момент створки захлопнулись. С глухим, окончательным щелчком.       – Леон! – её голос сорвался, резанул воздух, и она уже была у двери, вцепившись в панель электронного замка, нажимая, проводя пальцами по сенсорам, будто от скорости движения могло зависеть, откроется ли она. Ничего. Ни отклика. Ни сигнала. Ни ошибки. Как будто дверь просто перестала существовать для неё. За ней – глухие удары, выстрелы, крики, и где-то в глубине короткий, резкий взрыв, от которого у Анны на мгновение всё внутри похолодело, будто что-то оборвалось. Она ударила ладонью по металлу.       – Блять… — выдохнула сквозь зубы, отпрянула так же резко, уже не тратя силы на бесполезное, лихорадочно перебирая в голове схему уровня, маршруты, возможные блокировки, аварийные протоколы и возможную причину. И причина не заставила себя ждать.       – Здравия желаю, агент Царёва, – раздался голос. Ровный. Чёткий. Командирский. Слишком знакомый. Он произнёс это так, будто её имя всё ещё принадлежало ему. Спина Анны выпрямилась раньше, чем она успела это осознать, плечи вытянулись, как по команде, и только спустя секунду она позволила себе уронить голову, коротко усмехнувшись – сухо, зло, устало. Как же это всё её достало. Она обернулась. Мужчина спускался по небольшой лестнице из комнаты управления, спокойно, уверенно, будто всё происходящее было лишь частью заранее прописанного сценария. Тот самый человек, который когда-то учил её, командовал ею, ломал и собирал заново под нужный стандарт, под нужную форму, под нужный результат.       – Товарищ капитан, – произнесла она ровно, без приветствия, без интонации.       – Как новое начальство? – спросил он почти лениво, останавливаясь напротив. Он смотрел на неё тем самым взглядом, от которого раньше у неё сводило плечи ещё до того, как он повышал голос. Взглядом, в котором не было ни сомнения, ни колебания, только холодная уверенность в том, что всё вокруг подчиняется его системе координат.       – Ты думаешь, что убежала? – произнёс он, чуть наклонив голову. – Нет, Анна. Ты просто поменяла клетку. А клетка – это всё, что ты знаешь. Без неё ты не умеешь жить. Где-то глубоко внутри что-то дёрнулось горячее, слишком долго запертое.       – Хватит. Ещё один воспитатель нашёлся, – коротко бросила она, уже смещаясь в стойку, опуская центр тяжести, готовясь. Он едва заметно усмехнулся, будто именно этого и ждал.       – Я гордился тобой. Ты была лучшей. А ты плюнула мне в спину. Анна резко шагнула вперёд, и удар, который она нанесла, был не просто быстрым — он был злым, почти срывающимся, как будто она пыталась не попасть по нему, а вырвать из себя сам факт того, что он вообще стоит перед ней живой. Он принял удар на блок, но его ответ прилетел тут же: короткий, точный, болезненный, от которого у неё звякнуло в челюсти и на миг потемнело в глазах.       – И мне жаль, – продолжил он так же спокойно, словно они всё ещё были на тренировке, и он просто объяснял ей ошибку, – потому что я знаю, что ты способна на большее. Я тебя собирал не для того, чтобы ты расползлась по чужим приказам. Она ударила снова, уже кулаком в корпус, потом локтем, вынуждая его отступить на полшага, но он не терял равновесия, не показывал боли, и именно это бесило сильнее всего: он был слишком собран, слишком уверен, слишком похож на того человека, которого она когда-то ненавидела и уважала, и одновременно, как бы ни было мерзко это признавать, не могла полностью вычеркнуть из себя.       – Ты меня не собирал, – выдохнула она сквозь злость. – Ты меня ломал. Он резко перехватил её руку, уводя удар в сторону, и на секунду оказался слишком близко.       – Это одно и то же, если результат правильный, – ответил он холодно. Она рванулась, выдёргивая руку, и на этот раз в драке появился нож – блеснуло лезвие, коротко, почти буднично, как продолжение их разговора. Анна метнулась вбок, разрезая воздух рядом с его плечом, и он отшатнулся ровно настолько, чтобы не дать ей достать по-настоящему, но при этом всё равно успел перехватить её запястье. Они сцепились в тесном, почти яростном клинче, где всё решали не удары, а доли секунды, вес тела и то, кто первым даст слабину.       – Ты всё ещё злишься, – тихо сказал он, почти с удовлетворением, будто видел в её злости подтверждение собственной правоты. – Всё ещё работаешь. Ты думала, это сделали твои принципы? Анна резко ударила его лбом в лицо, заставляя отпрянуть, и на этот раз уже сама пошла вперёд, вкладывая в каждый толчок не только силу, но и ту ярость, которая копилась в ней с самого входа на объект, с самого первого взгляда на эти коридоры, с самой первой мысли, что кто-то снова пытается решать за неё, кто она и что из себя представляет.       – Не смей, – прошипела она, хватая его за ворот и с силой врезая в стену. Он, даже ударившись спиной, не потерял этой мерзкой спокойной уверенности.       – А разве нет? – спросил он почти ласково. – Посмотри на себя. Вся твоя выучка – моя. Вся твоя дисциплина – моя. Даже эта злость, тоже моя работа. Ты не выросла сама, Анна. Тебя вырастили. Это было уже почти невыносимо. Не потому что он говорил правду. А потому что он говорил её так, будто она принадлежала ему. Анна резко оттолкнула его, и он, наконец потеряв равновесие, рухнул назад, но тут же попытался подняться, однако она уже была сверху, коленом прижимая его к полу, с застывшим, почти белым от напряжения лицом. Пистолет уже в руке, нож отброшен, потому что в какой-то момент драка перестала быть дракой и стала паникой, яростью, голым желанием закончить это здесь и сейчас, чтобы он больше никогда не имел права говорить с ней этим голосом. Ствол пистолета упёрся ему почти в грудь. Она дышала часто, резко, и в ушах бился пульс. Вот он. Вот момент. Один выстрел и всё закончится. Но палец на спуске застыл. Потому что, несмотря на всю ненависть, на всю боль, на эту ледяную дрожь в руках, на желание уничтожить его до последнего слова, где-то глубоко внутри там, где всё ещё жило то, что когда-то называлось послушанием, а потом стало шрамом, что-то не позволило ей нажать на курок. Это длилось долю секунды. Но он почувствовал. И улыбнулся. Не широко, не открыто, только уголком рта, с тем отвратительным спокойствием человека, который всегда знал, где у неё слабое место.       – Вот она, – тихо произнёс он. – Та самая пауза. Анна вздрогнула, и в эту же секунду он резко подался вперёд, выбрасывая руку, хватая её запястье, выворачивая движение так, будто всё это было продолжением старой, тысячу раз повторенной тренировки. Его ладонь накрыла её руку поверх пистолета, палец лег на её палец, и прежде чем она успела понять, что он делает, он сам нажал на курок. Грохот выстрела ударил по помещению оглушающей, почти безжалостной волной.       – Вольно, Царёва, – сказал он ей в самое лицо, так тихо и так мерзко спокойно, будто ставил точку в разговоре, который вёл с ней всю жизнь. Анна даже не сразу поняла, что произошло. Потом её швырнуло наружу из собственного тела в звон, в белый шум, в сухую дрожь в руках, в ослепительную пустоту на месте мысли. Она резко отшатнулась, будто её толкнули в грудь, и, еле поднялась, не чувствуя толком ни пола под ногами, ни воздуха в лёгких, ни того, как бешено колотится сердце. Уши звенели так, что мир вокруг будто распался на обрывки. Лицо у неё было белым, губы приоткрытыми, а внутри - только один ужасный, невозможный факт: он заставил её выстрелить. Он снова сделал это её руками.       – Леон… – прошептала она, уже возвращаясь, уже всплывая из этой оглушающей пустоты, цепляясь за единственное имя, которое сейчас имело значение. Шатаясь, будто пространство под ногами было вязким и неровным, Анна сорвалась с места и почти на автомате рванула к комнате управления. Дверь распахнулась с резким скрипом, и под подошвой что-то хрустнуло – сухо, ломко. Она на долю секунды опустила взгляд: стеклянная колба, разбитая, расползшаяся осколками по полу, и остатки мутной жидкости, уже впитавшиеся в поверхность. Вирус. Капитан… был заражён. Мысль вспыхнула мгновенно, холодно, почти без эмоции, как вывод, сделанный машиной, а не человеком, и ровно так же быстро отодвинулась в сторону, потому что сейчас это уже ничего не меняло. Именно поэтому он нажал на курок. Её руки сжались, пальцы на мгновение побелели, но она уже двигалась дальше, уже подлетала к терминалу, почти врезаясь в него, и заставляла себя сосредоточиться. Панель управления мигала тусклым светом, команды всплывали и исчезали, но её пальцы двигались быстро, уверенно, как будто тело помнило за неё. Секунда. Вторая. Щелчок. Где-то в глубине системы прошёл сигнал разблокировки. Она не стала проверять, просто развернулась и вылетела обратно в коридор, в то место, где их разлучили. Куча трупов тех, кто лежал теперь в неестественных позах, с остекленевшими глазами, с открытыми ртами, застывшими в последнем крике, загромождала проход, но среди них не было его. Не было светлых волос. Пустота в груди отозвалась мгновенно, неприятно, резко, как если бы у неё на секунду выбили воздух. И именно в этот момент она услышала шаги. С другой стороны. Резко обернувшись, Анна уже двинулась обратно, не раздумывая, возвращаясь в помещение управления, и из другой двери, ведущей в зал, появился Леон. Он был ранен, это было видно сразу, по тому, как держал плечо, по напряжённости движений, по тому, как чуть сбивалось дыхание. Но шёл ровно, не хромая, не сгибаясь, не позволяя себе слабости, и в его правой руке, сжатой так, что побелели костяшки, было что-то, что он нёс ей, как трофей. Анна перевела взгляд на его лицо и замерла. Оно было словно выточенным из камня не того, который греется на солнце, а того, который лежит на дне океана. Скулы обострились, обозначив ту жёсткую, почти хищную линию. Глаза, которые она уже начала узнавать, которые умели быть и насмешливыми, и усталыми, и даже тёплыми, сейчас смотрели только на неё. Не отпуская. Тяжело, глубоко, в которых было слишком много всего сразу, чтобы разобрать это с первого раза. Он остановился напротив, и в этом «напротив» в том, как он встал, не приближаясь, не отступая, на расстоянии вытянутой руки, на границе между «своим» и «чужим», чувствовалось, что он ещё не решил, кем она для него стала. В его взгляде плескалось множество всего: вопросы, на которые он, кажется, уже нашёл ответы, и ответы, которые порождали новые вопросы. Он протянул ей то, что сжимал в руке. Флешка. Анна посмотрела на неё, на секунду задержав взгляд, и только потом взяла, чувствуя, как внутри поднимается горькая, почти усталая усмешка. Значит, он всё узнал. Всё. Он смотрел внимательно, вчитывался в неё, как в ту самую папку, которую, должно быть, нашёл, пока её не было рядом, и теперь переваривал, осознавал, принимал. Она смотрела на него в ответ, и в этом взгляде, в том, как она не отвела глаза, не опустила голову, не попыталась оправдаться или объяснить - было только принятие вины, не стыдясь того, что назвали в её честь. На секунду ей показалось, что сейчас в его глазах появится жалость или лучше, отвращение. Но не появилось ни того, ни другого. Только буря. Только океан, который он сдерживал, потому что не хотел захлестнуть её, потому что буря надвигалась не на неё, поэтому он и молчал, поэтому и стоял, не двигаясь, не приближаясь, не отступая, просто смотрел.       – Приятно познакомиться, Леон, – тихо произнесла она, и в этом «познакомиться» было признание того, что он теперь знает о ней то, что не знал никто, кроме близких и начальства, и что старое знакомство, то, которое было основано на общих друзьях и редких встречах, умерло, уступив место новому. Его брови резко сошлись, он выдохнул коротко, сдержанно, стиснул челюсть так, что на скулах заиграли мышцы, и, не говоря ни слова, развернулся в сторону лифта. Она не дала ему уйти. Резко шагнув вперёд, Анна перехватила его за руку, останавливая, и мягко, но уверенно потянула назад.       – Не надо, Леон, – тихо сказала она, и в этом голосе не было привычной колкости, только усталость и какая-то странная мягкость. – Не забирай мою роль мстительного Бэтмена. Он дёрнулся, и на этот раз раздражение прорвалось наружу.       – Невыносимая, – бросил он резко, наконец давая эмоции выйти. Анна едва заметно улыбнулась.       – Ну да, есть грешок, – ответила она так же спокойно, будто разговор шёл о чём-то совершенно бытовом, и в этой лёгкости было что-то странное, почти освобождающее, словно груз, давивший всё это время, вдруг чуть сдвинулся с места.       – Это всё, что ты скажешь? – его голос стал ниже, тяжелее. Она чуть склонила голову, будто действительно задумалась.       – А что ещё? Поплачем и заплетём друг другу косички? – спросила она, и в её словах снова мелькнула привычная ирония, но уже без той острой защиты, что была раньше. Он злился. Злился на неё за то, что она не сказала раньше, за то, что он узнал из документов. Злился на ситуацию, на этот бункер, на этих людей, на этот вирус, который не должен был существовать. Злился на операцию, на то, что его отправили, не объяснив, во что он ввязывается, на то, что он теперь нёс в себе эту тяжесть, которую не просил, но которая стала его. Он дёрнулся, собирался вырваться, но она удержала не силой, а мягким движением, проведя ладонью по его предплечью, почти успокаивающе, как будто гладила раненого зверя, который ещё не решил, укусить или подставить голову. Он резко посмотрел на неё.       – Да, давай, – зло съязвил он. Анна задержала на нём взгляд, уголок её губ чуть дрогнул, и она, будто подхватывая его же тон, протянула руку к его волосам.       – Тебе сколько косичек? – спросила она с той лёгкостью, которая обычно появляется только после того, как переживаешь что-то слишком тяжёлое, чтобы продолжать быть серьёзной. Он перехватил её руку на полпути. Потянул девушку ближе. Его взгляд скользит по её лицу: по этим острым скулам, по этим тёмным кругам под глазами, по этой разбитой губе. И он выдыхает, и в этом выдохе, коротком, почти беззвучном, есть что-то, что она не собирается определять.       – А сколько мне пойдёт? – спросил он, отпуская её руку. Анна хмыкнула, чуть отступая, возвращая между ними дистанцию, но не ту холодную, что была раньше.       – Может, две, – бросила она через плечо, делая шаг к лифту, будто давая им обоим возможность не разбирать сейчас всё, что между ними произошло. Это никуда не делось. Просто отложилось. На потом.