Woke Up A Rebel

Лифт опускался медленно с натужным гулом старого механизма. Леон стоял, скрестив руки на груди, в ответ смотря на девушку. Затылок Царёвой безвольно упирался в вибрирующую стену. В бледном свете ламп её светлые глаза казались выцветшими, опустошенными, две льдинки без дна. Рука с пистолетом висела плетью, но пальцы инстинктивно сжимали рифлёную рукоять.       – Ты не должна была изначально приезжать сюда одна и нести всё это, – произнес Леон, перебиваемый шумом лифта. – А теперь тем более не должна. Кисть с оружием грузно поднялась к лицу девушки, холодный металл коснулся её века, закрывая обзор. Послышался долгий, чуть дрожащий выдох.       – Была какая-нибудь информация по тем, кто стоит за ними? – задала вопрос она, как ни в чем не бывало, голосом вновь ровным и механическим, что Леон сжал челюсти до скрипа. Он молчал, игнорируя её вопрос так же, как и она пренебрегла его словами. В тишине повис только гул тросов.       – Леон…– устало прошептала она, почти умоляюще. Пистолет медленно сполз с лица, открывая глаза. – Давай попробуем притвориться, что всё замечательно, и побудем хладнокровными профессионалами. Хотя бы на время. Пожалуйста. Вот она – просьба, но не та, которую он хотел бы услышать. Кеннеди сомкнул веки, внутренне отсчитывая секунды и глубину своей вовлеченности. Плечи едва заметно поднялись на вдохе, а когда он выдохнул, поза скрещенных рук дала слабину. Пальцы правой руки разжались и коротко, почти ласково, ударили подушечками по собственному бицепсу.       – Не было никаких упоминаний, – наконец ответил он с непонятной досадой. Анна коротко кивнула, принимая ответ. Лифт вздрогнул, начиная торможение. Толчок и по позвоночнику обоих прошла знакомая дрожь боевой готовности. Перезарядка. Когда Леон развернулся к двери, Царёва уже стояла у выхода. Плечи расправлены, подбородок вздёрнут, пистолет смотрит в пол. Она успела сменить маску на личину «хладнокровного профессионала» быстрее, чем он успел моргнуть. Кеннеди задержал взгляд на напряжённой линии её шеи, на том, как часто дрожит жилка у ключицы. Поймал себя на том, что дышит с ней в такт. Часто, поверхностно. Усилием воли замедлил вдох, заставляя сердце биться ровнее. Глупая и бесполезная попытка утихомирить её пульс через своё собственное спокойствие. Но других инструментов у него сейчас не было. Двери лифта с шипением разъехались в стороны. Высокие своды терялись. Пространство уходило вширь и вверх, разбитое на функциональные зоны. Второй ярус опоясывал периметр галереей с панорамным стеклом, за ним пульты и мониторы, тускло мигающие в полумраке. Нижний уровень был отдан капсулам. Ряды высоких колб из мутного оргстекла, а внутри – вязкая питательная среда, в которой угадывались изуродованные силуэты. А между капсулами двигались заражённые. Их были десятки. Ближайший мужчина в лабораторном халате вдруг дёрнулся. Голова повернулась к лифту с пугающей скоростью, и в следующее мгновение по залу прокатился сырой, яростный крик. Царёва выстрелила первой, выходя из проёма, не давая им даже секунды на полноценную реакцию. Слева мелькнула тень и Кеннеди заметил это раньше, без раздумий перехватил девушку за запястье, резко дёрнув в сторону так, чтобы её корпус вышел из линии атаки. Удар прошёл туда, где она стояла мгновение назад. Анна только выдохнула сквозь зубы, разворачиваясь вместе с его движением, не теряя баланса, и тут же ответила выстрелом. Заражённые волнами схлопывались к ним со всех сторон, стремительно сокращая дистанцию. Очередной обезумевший подлетел справа, Леон принял его на корпус, уходя в низкую стойку, плечо врезалось в грудную клетку. Выстрел в упор. Но второй уже тянулся к нему сзади. Напарница тут же ухватила агента за ремни и дёрнула на себя. Леон подался корпусом, позволяя вырвать себя из захвата, и в тот же момент она развернулась, впечатывая ногу в лицо нападавшему. Хруст. Тело отлетело в сторону. В поле её бокового зрения врезался ствол – выстрел. Пуля прошла опасно близко, но она даже не моргнула. Чужая рука успела схватить её за плечо. Леон мгновенно перехватил запястье, с силой вывернул его, ломая. Царёва тут же добила коротким выстрелом. Заражённый рухнул, захлёбываясь собственным движением. И вдруг среди всего этого хаоса адреналин в крови девушки на мгновение остановился. Наблюдательное стекло. Мужчина в тёмном костюме стоял у пульта, спокойно собирая какие-то папки. Герберт. Он двигался без спешки, поправил галстук, бросил короткий взгляд вниз, прямо на них, и едва заметно снисходительно улыбнулся.       – Леон, второй ярус! – голос сорвался. Кеннеди вскинул голову. Их взгляды с Гербертом пересеклись на долю секунды, а затем тот развернулся и исчез в темноте дверного проёма за пультом. Схватка не прерывалась ни на секунду, однако в движениях Анны появилась заметная перемена. Она стала жёстче. Резче. Каждый удар с переизбытком силы, каждый выстрел с опозданием на долю секунды, как будто мозг был уже не здесь. Леон это заметил. Он выхватил световую гранату, дёрнул чеку и бросил.       – Глаза! – коротко, громко. Анна зажмурилась на автомате. Вспышка ослепила зал, хлопок рванул по сводам. Заражённые взвыли, дезориентированные, хватаясь за лица. Агент схватил её за плечо и увёл вбок на безопасное расстояние, за массивную опрокинутую капсулу, служившую хоть каким-то укрытием. Прижал к холодному оргстеклу, закрывая собой обзор со стороны зала. Убрал руку с её плеча и посмотрел прямо в глаза.       – Иди, – твёрдо бросил он. – Не упусти его. «Ополоумел?» – пронеслось у неё в голове.       – Нет, – отрезала она, перезаряжая пистолет. Сбоку послышалось шарканье, один из заражённых уже очухался и приближался. Она выстрелила, не глядя. Попала.       – Да.       – Нет! – толкнула его плечом. В её глазах плескалась смесь ярости и отчаяния. Подтянулся еще один. Леон встретил его коротким ударом в корпус, сбивая дыхание, и добил.       – Где твой холодный профессионализм? – он чуть наклонил голову.       – Выключился, когда ты решил стать героем-жертвенником, – выплюнула она. Кеннеди выдохнул.       – Ты мне доверяешь? Анна замерла. Смотрела на него долю секунды – на светлые волосы, прилипшие ко лбу, на усталую складку между бровей, на спокойную уверенность во взгляде. Чёрт бы его побрал.       – Да, – ответила она коротко.       – Значит, иди, – его пальцы сжали её кисть и тут же отпустили. – Я справлюсь. Она прикусила губу. Внутри всё кричало остаться, но он был прав.       – Не смей здесь задерживаться, – её голос не дрогнул.       – Оставить тебя без сопровождения? – изумлённо протянул он. – Да ни за что. Анна криво улыбнулась. А потом резко толкнула его ладонью в грудь, отбрасывая в безопасную сторону за угол капсулы. Развернулась на носках и выстрелила в ближайших подошедших заражённых. Два тела рухнули. И она побежала.       – Дурки, все ко мне! – её крик разнёсся по залу. – Собираемся в кучку, будем делать прививку от бешенства! Она неслась в сторону лестницы на второй ярус, проскальзывая между капсулами, уворачиваясь от бросков, стреляя на бегу. Заражённые, привлечённые шумом и движением, разворачивались за ней, оттягиваясь от позиции Леона. Волна смещалась.       – Кучнее! – снова крикнула она, выстрелом снимая ещё одного, попытавшегося перехватить её у ступеней. Сзади хлопал ещё один пистолет – точно, выверено. Кеннеди не шёл за ней, прикрывал. Коротко усмехнулся, перезаряжая, и снова перевёл огонь на толпу. Шум боя за спиной быстро глох, растворяясь в её сбитом дыхании и гуле крови в висках. Она прошла через то место, где Герберт стоял минуту назад. На одном из экранов застыл кадр с камеры: она сама, в лифте, запрокинувшая голову на холодный металл. Агент сжала зубы и двинулась дальше. Поворот, еще один. Кабинеты, коридор, хранилище. Герметичная дверь распахнута настежь. Холодный свет, ровные ряды стеллажей, аккуратные подписи, маркировки и почти полная пустота. По правую сторону ещё стояли пробирки, ампулы, какие-то растворы. Пальцы сами потянулись к одной из них. Состав и ниже производитель: Tricell. Она нахмурилась, на секунду задержала взгляд, будто пытаясь сопоставить, и, не раздумывая, убрала ампулу в карман. Чуть дальше, за стеклянной перегородкой, обнаружился второй стеллаж и он был почти пуст. Надпись на секции была короткой: H-Virus. Несколько ампул ещё оставались на месте, но большая часть ячеек зияла пустотой, а рядом валялся инъектор. Анна замерла на долю секунды. Она смотрела на него. На ампулы. На своё отражение в стекле – бледное, с расширенными зрачками, с тенями под глазами. В голове щёлкнуло. Она ничего не сказала, просто взяла его. И уже через мгновение снова двигалась. Она вылетела в длинный коридор, где серый бетон тянулся впереди ровной, бездушной полосой, а аварийное освещение резало стены тусклыми красноватыми отсветами. Вентиляция гудела где-то под потолком, ровно и монотонно, как будто само здание пыталось сохранить видимость порядка. В конце коридора был аварийный лифт, а рядом с ним терминал. Герберт стоял спиной к ней, что-то методично переключая на панели. В свободной руке кейс. Анна вскинула пистолет и выстрелила. Пуля вошла в стену в сантиметрах от его плеча, выбив крошку бетона, которая осела на рукаве дорогого костюма. Мужчина замер на мгновение, потом медленно, почти лениво развернулся. И посмотрел на неё, как на экспонат, который наконец вернулся в музей.       – Анна, – произнёс он, и в голосе не было ни страха, ни удивления. Улыбнулся, показав белые, как лабораторный халат, зубы. – А я наивно полагал, что ты там задержишься. Она не ответила сразу. Шла вперёд, не сводя прицела с его груди. Лицо оставалось ровным, почти пустым, но пальцы на рукояти сжались сильнее.       – Отойди от терминала. Он не двинулся с места.       – Как тебе результат нашей с тобой работы? Царёва только продолжала движение. В ушах звенело. Расстояние между ними сокращалось медленно, мучительно, и в этом медленном приближении было больше угрозы, чем в любом броске. Герберт вздохнул и обвёл взглядом коридор.       – Я так много упускал, пока ты была здесь, – сказал он почти задумчиво. – Но, должен признать, я рад твоему бунту. H-вирус… не совсем то, что я хотел изначально, но результатом довольны все стороны. В её сердце пробилась одна мысль: Леон там один. Каждая секунда этого разговора равна секунде, которую он отбивается без неё. Но она не могла заткнуть свой мозг, который кричал другое.       – Знаешь, моей главной ошибкой было убежать и оставить тебя в живых, понадеявшись на правосудие, – произнесла она наконец, и в голове на миг всплыл образ Ноа. – Хотя, впрочем, это никогда не было моей прерогативой.       – И также не является его прерогативой, – спокойно отозвался он, уловив смысл раньше, чем она успела бы назвать имя. – У мальчика было всё. На этих словах он даже не дрогнул, не изменил тона.       – Не кори себя, – продолжил он с той же невозмутимостью. – Это ничего не изменит. Правосудие слишком многим сейчас не выгодно.       – И что дальше? – Анна чуть прищурилась, и в голосе её впервые прорезалась почти незаметная, но очень холодная насмешка. – Классическое мировое господство, построенное на трупах?       – Ты должна понимать контекст, Анна. Я учёный. Фанатик своего дела, не более. Политические игры меня мало интересуют, – он чуть повёл плечом. – Для меня это было просто предоставленной возможностью для тестирования. Она остановилась совсем близко. Между ними оставался всего метр, может, чуть меньше, и дуло пистолета почти упиралось в его галстук. Теперь она видела его лицо отчётливо: спокойные глаза, ровные черты, ни тени сомнения, ни намёка на раскаяние. Абсолютное внутреннее молчание человека, который давно перестал чувствовать вину как нечто реальное.       – Моя кровь, – произнесла она тихо, почти шёпотом, – убила сотню людей. Ты создал вирус из моего ДНК. Я ношу это в себе. Каждый день. Она чуть наклонила голову, не сводя с него взгляда.       – Ты понимаешь, что ты сделал?       – Понимаю, – ответил он. – Ты – часть моего наследия, Анна. Лучшее, что я создал. Формула останется, а моя работа переживет меня в любом виде. Царёва ожидала чего-то подобного, даже знала, что услышит именно это. Но, несмотря на всю подготовленность – захлебнулась ощущением бесполезности всего происходящего, потому что он мог сказать что угодно, и это ничего бы не изменило. Где-то под рёбрами разлилась пустота. Раскаяние самая бесполезная вещь на свете. Назад всё равно ничего не вернёшь. Ничего не загладишь. Будь это иначе, все были бы святыми. Если бы этого было достаточно, все монстры давно ходили бы с опущенными головами. Но человек устроен иначе: он жаден, он привык оправдывать свои порывы, свои слабости и свой голод, особенно когда дело касается преступления и наказания, и потому самые страшные вещи всегда совершаются с прямой спиной и ровным голосом.       – Да, ты прав, – сказала она наконец. – Вот только ты этого уже не увидишь. Она резко убрала пистолет. Герберт успел только слегка изменить выражение лица, и этого было достаточно, чтобы понять: он почувствовал опасность слишком поздно. Левая рука Анны уже метнулась к поясу, выхватывая инъектор, внутри которой тускло переливалась кристальная жидкость.       – Нет, – сорвалось у него тихо и слишком быстро. Его рука дёрнулась к её запястью, но Анна перехватила его предплечье раньше, чем он успел схватить её по-настоящему, резко вывернула, прижала к терминалу и надавила так, что он впервые за весь разговор потерял равновесие. Кейс с грохотом упал. Он сопротивлялся слабо, неумело, как человек, который всю жизнь работал головой, а не телом.       – А что такое? – голос сквозил ядом, она надавила сильнее, прижимая его к терминалу. – Твой любимый проект. Так давай поэкспериментируем. Ради науки. Он попытался что-то сказать, но она уже вонзила иглу в шею. Без колебаний и такой точностью, что это выглядело не как импульс ярости, а как вынесенный заранее приговор. Поршень ушёл вниз, и кристальная субстанция хлынула в вену, мгновенно исчезая под кожей. Герберт хрипло втянул воздух. Его глаза расширились, и в них впервые вспыхнул не расчёт, не холодность, а чистый, животный ужас, который рождается, когда человек внезапно перестаёт быть наблюдателем и на собственном опыте понимает, что значит стать объектом чужого контроля. Он смотрел на неё, хватая ртом воздух, словно не мог поверить, что это реально происходит, что стекло больше не защищает его, что лаборатория не отделяет его от последствий, что он больше не управляет ни процессом, ни исходом. Ноги у него подкосились. Он рухнул на колени, потом завалился на бок, цепляясь пальцами за бетон, словно ещё надеялся удержаться в этой реальности хотя бы на несколько секунд дольше. Спустя мгновение его веки дрогнули и медленно закрылись. Анна разжала пальцы. Инъектор со стуком упал на бетон рядом с его телом.       – Надо же... – только и вымолвила она. Губы дрогнули в лёгкой усталой, но удовлетворённой усмешке, а потом она сорвалась с места. Но, не пробежав и пары метров, притормозила. В конце коридора стоял Леон. Он не двигался, только опирался плечом о стену, и даже на расстоянии было видно, как одна нога остаётся чуть в стороне, не принимая на себя вес, а корпус удерживается за счёт упрямства и чистого усилия воли. Анна не остановилась, лишь на долю секунды задержала шаг и тут же снова рванула вперёд, быстрее сокращая расстояние. Подлетев к нему, она сразу потянулась, привычно, без лишних слов, скользя взглядом по его плечам, рукам, задерживаясь на ноге, оценивая, насколько всё плохо.       – И в правду – герой-жертвенник, – буркнула она с едва уловимой виной, спрятанной за привычным сарказмом, протягивая руку. Но он не дал, пальцы сомкнулись на её запястье, останавливая движение на полпути.       – Что ты…? – хрипло выдохнул он, наклоняясь чуть ближе. Взгляд Леона потяжелел в попытке понять границу, которую она только что переступила на его глазах. Анна не одернула руку. Её губы приоткрылись, внимание само скользнуло по его лицу, задержалось на напряжённой челюсти, на линии губ, на том, как он сдерживает дыхание, и только потом вернулось к его глазам.       – Ты мне доверяешь? – неожиданно вернула ему вопрос девушка. Леон замялся. Она видела, как за его глазами крутятся мысли, анализ. Он всегда всё просчитывал. Всегда искал логику, но сейчас логика рассыпалась, оставляя только сильную девушку, стоящую перед ним, с пустыми руками и чем-то пленительным, затаившимся на дне зрачков. Его пальцы на её запястье сжались чуть сильнее, будто он пытался удержать не её, а собственное решение.       – Да, – глухо произнес Леон, и хватка ослабла. Анна выдохнула, только сейчас осознав, что всё это время не дышала. Она шагнула ближе, поднырнула под его плечо, позволяя ему опереться на себя. Почувствовала тяжесть его тела, жар, исходящий от него. Мужчина не сопротивлялся. Только на секунду напрягся, проверяя, выдержит ли она, и затем позволил себе чуть больше опереться. Царёва едва заметно качнулась, но устояла, инстинктивно крепче обхватив его за поясницу. Они двинулись вперёд. Шаги вышли неровными, его медленнее, её чуть быстрее, подстраиваясь, выравнивая ритм на ходу. И только когда лифт стал ближе, а напряжение немного спало, Анна повернула голову. Совсем близко, так, что её дыхание коснулось его щеки.       – Это был транквилизатор, – прошептала она. Леон медленно повернул голову в ответ, и расстояние между их лицами сократилось до опасного минимума. Его губы дрогнули.       – Транквилизатор, – повторил он одними губами, пробуя слово на вкус. – Серьёзно? Она чуть склонила голову, и в глазах мелькнула короткая провокация.       – Подумал, что я вколю ему его же произведение? – тихо отозвалась она, и угол её губ едва заметно приподнялся. – Я, конечно, люблю поэзию… но не настолько. Он выдохнул и покачал головой.       – Супер, хватит для меня драматических сюжетов на сегодня, – прошептал он в ответ. Царёва в ответ только чуть крепче сжала его за талию, поправляя хватку. Добрались до лифта, минуя бессознательное тело Герберта. Тот лежал всё там же, на боку, согнув руку под неестественным углом и с застывшим на лице выражением ужаса. Анна задержала взгляд на нём на секунду дольше, чем нужно, что-то неприятное внутри снова шевельнулось. Подошли к терминалу. Царёва разблокировала экран и пальцы забегали по сенсору, считывая последние команды. Герберт пытался включить систему безопасности. Запустить протокол зачистки. Анна пробежалась по интерфейсу, но система запросила ключ-карту. Доступ заблокирован.       – Чёрт, – выдохнула она. Оставив Леона у терминала, она развернулась и подошла к телу Герберта. Опустилась на корточки, быстро ощупала карманы пиджака. Пальцы наткнулись на твёрдый пластик. Затем вернулась к терминалу, провела картой. Экран моргнул, принимая доступ. Пошла загрузка, а потом раздался холодный, лишённый эмоций голос системы: – Внимание. Система безопасности объекта активирована. Обнаружена утечка биоопасного материала. Сектор С-2 изолирован. Протокол зачистки запустится через три минуты. Она нажала кнопку вызова аварийного лифта. Где-то в глубине шахты загудели тросы. Девушка бросила короткий взгляд на Леона. Тот стоял, опершись плечом о холодную, вибрирующую от работы каких-то глубинных механизмов стену, и наблюдал за ней с тем же особым вниманием. Боль в ноге пульсировала тупо, но терпимо, он умел отключаться от неё, когда нужно. Анна подошла к телу Герберта. Он видел, как она остановилась на мгновение. Её спина была прямой, плечи развёрнуты, но Леон заметил, что пальцы правой руки дрогнули, прежде чем сжаться в кулак. Короткое замыкание между тем, что она хотела сделать, и тем, что должна была, но не посмела. Либо из собственных принципов, либо от не знания, что ждало бы по ту сторону двери, то ли свобода, то ли пустота, и она ещё не решила, что из этого страшнее. В итоге, наклонилась, без лишних церемоний взяла его за руку и потащила по полу к дверям лифта. Ткань дорогого костюма шуршала по бетону, голова безвольно моталась из стороны в сторону. Кеннеди вздёрнул бровь, мелькнуло что-то среднее между удивлением и мрачным весельем. Он даже сделал крошечное движение вперёд, чтобы помочь, но тут же передумал, оперся обратно о стену и просто наблюдал. Иногда самое большое, что можно сделать для человека, это не мешать ему нести свою ношу так, как он считает нужным. Бросив Герберта у порога лифта, Анна опустилась на корточки перед кейсом. Обычный кофр для биообразцов. Воздух вокруг неё сгустился, стал плотнее, тяжелее, будто само пространство коридора сжалось вокруг этой маленькой чёрной коробки. Её рука потянулась к замкам. Пальцы коснулись холодного металла, плечи, только что прямые, стальные, едва заметно подались вперёд под невидимой тяжестью. Леон не видел содержимого, только её лицо. Её губы сжались в тонкую, почти невидимую линию, побелели по краям, и в этом движении было что-то от ребёнка, который изо всех сил старается не заплакать, хотя слёзы уже подступили к горлу. Челюсть напряглась так, что обозначились желваки, и он вдруг подумал, что никогда не видел её такой. Такой обнажённой. Потерянной, холодной, нервной, злой, уставшей, насмешливой, даже мягкой, но не такой. Она подняла руку над открытым кейсом, пальцы разжались и зависли в воздухе. Внутри мужчины что-то сжалось. Это было похоже на то, что он испытывал, глядя на фотографии Раккун-Сити после взрыва. На то, что чувствовал, когда держал за руку умирающих коллег. На то, что просыпалось в нём каждый раз, когда он смотрел на неё и понимал, что она была права в своих попытках отстраниться от него всю миссию. Он хотел помочь. Это желание было вшито в него так глубоко, что он уже не помнил, где заканчивается рефлекс и начинается он. Но есть вещи, от которых нельзя спасти. Есть раны, которые не затягиваются бинтами и пластырем. Девушка стояла над собственной кровью, запертой в стеклянных ампулах, и боролась с тем, что ей необходимо вынести это наверх. Горло перехватило. Где-то на уровне кадыка, встал ком, мешающий сглотнуть. Он попытался – не вышло. Это была пробка из всех слов, которые он не сказал за годы. Из всех «прости», которые он шептал мёртвым. Из всех «я должен был», которые он повторял себе ночами, глядя в потолок. Его руки – его главный инструмент, его способ взаимодействовать с миром, его единственный язык, когда слова не работали, вдруг показались ему чужими и бесполезными. Они лежали вдоль тела, и он чувствовал, как в ладонях нарастает странное, покалывающее онемение, будто они затекли от долгой неподвижности. Кеннеди не выдержал, оттолкнулся от стены и сделал полшага вперёд, прежде чем осознал, что делает.       – Оставь. Она подняла взгляд. И он увидел её глаза. В них было всё – вся ярость, которую она копила годами, вся боль, которую ей причинили, всё искушение, которое жгло её изнутри, и вся мольба, которую она никогда бы не произнесла вслух. Весь внутренний шторм Царёвой, сокрушающий всё внутри, медленно стихает, стоит ей лишь коснуться берега его пристального взгляда. Каждая капля накопленного яда, каждая судорога вины нейтрализуются его уверенностью. И она содрогается, как последний осиновый лист, когда он следом роняет твёрдое:       – Сожги всё. Она смотрела на него ещё секунду. Целую вечность, спрессованную в несколько ударов сердца. А потом её пальцы медленно, почти нежно, закрыли крышку кейса. Двери лифта за спиной раскрылись с тихим шипением. Леон, хромая, зашёл внутрь, наклонился, движение отозвалось болью в бедре, но он даже не поморщился, взял Герберта за руку, так же как она, и втащил через порог. Тело глухо стукнулось затылком о металлический пол. Царёва ещё стояла на пороге, между коридором и лифтом, кейс лежал у её ног. Она размахнулась и пнула его. Тот заскользил по бетону, улетая вглубь коридора, туда, где остались капсулы, заражённые, годы чужого безумия. Звук удаляющегося пластика смешался с гулом вентиляции и стих. Вошла в лифт. Двери за ней начали закрываться, медленно отрезая её от всего, что было там, в полумраке. Аварийный свет коридора сужался в тонкую полоску, пока не исчез совсем. Облегчения не было, но вернулось глубокое спокойствие, которое приходит только после бури. Её грудь поднималась и опускалась в ровном, наконец-то ровном ритме, и в этом ритме было что-то гипнотическое, почти убаюкивающее. Лифт дрогнул и поехал вверх. В лицо ударил яркий свет, непривычный после бесконечных подземных коридоров. Анна на мгновение зажмурилась, чувствуя, как глаза болезненно сжимаются, адаптируясь к миру, который, оказывается, всё ещё существовал за этими бетонными стенами. Лесной воздух был живым, лёгким, с привкусом хвои и сырой земли. Он хлынул в лёгкие, вымывая оттуда всё, чем она дышала последние часы. Небо над головой было безоблачным, пронзительно-голубым, и где-то в кронах деревьев перекликались птицы. Мир продолжал жить. Пока они там, внизу, прорывались через ад, солнце светило, ветер гонял облака, птицы пели свои дурацкие песни. Они вышли с другой стороны холма, не там, где заходили. Поляна, окружённая стеной сосен, высокая трава. Та самая точка для прибытия вертолёта, оговорённая заранее. По земле ожидаемо прошла волна, глухой, утробный гул, отразившийся дрожью в подошвах обуви и где-то глубоко в груди. Лаборатория зачищена. Всё, что осталось от этого места – это бетонная коробка под холмом, начинённая огнём и пеплом. И, возможно, чьими-то несбывшимися амбициями. Леон потащил Герберта сам, не дав Царёвой даже прикоснуться к нему. Она не стала спорить. Просто прошла вперёд и остановилась, глядя на небо, где вдалеке уже чернела приближающаяся точка. Кеннеди бросил тело небрежно, встал рядом, и она почувствовала тепло его плеча. Вертолёт снижался. Шум лопастей нарастал, превращаясь из далёкого стрекота в оглушительный рёв, заполняющий всё пространство. Ветер ударил в лицо, пригибая траву к земле, разметав волосы Анны, и она прищурилась, глядя, как машина опускается на поляну, подминая под себя зелень. Дверь резко сдвинулась, по-военному чётко. Двое в форме вышли быстро, без лишних движений, и их взгляды скользнули по поляне, мгновенно считывая обстановку. Один сразу отметил их – короткий кивок. Второй – Герберта. Царёва заговорила раньше, чем они успели что-либо спросить. Голос прозвучал ровно, чётко, без интонаций так, как она говорила на десятках брифингов до этого.       – Цель жива. Состояние стабильное. Небрежный кивок в сторону тела, будто речь шла о доставке посылки, а не о человеке, который годами был её личным кошмаром.       – Принято, – отозвался один из оперативников, уже разворачиваясь и отдавая беззвучную команду своим. Двое из группы двинулись к Герберту слаженно, как единый механизм, подхватили тело с двух сторон и понесли к вертолёту. Анна не смотрела. Её пальцы нырнули в карман, извлекли небольшое устройство – компактный считыватель с портом для флешки. Следом накопитель, который достал для неё Леон. Она вставила её в разъём, запустила копирование. Экран мигнул зелёным – данные пошли. Когда процесс завершился, она выдернула флешку и, не глядя, протянула Леону. Он взял, но его взгляд упёрся в неё, требуя объяснений.       – Передашь, что я взяла отгул на полденечка? – сказала она, и край её губ дрогнул в лёгкой, почти незаметной улыбке. Потом перевела взгляд на оперативника.       – Выдвигайтесь без меня. Оперативник кивнул коротко, по-военному, и сделал шаг к Леону, очевидно, намереваясь помочь ему добраться до вертолёта. Но Кеннеди жестом остановил его. Мужчина замер на полушаге, перевёл взгляд с Леона на Анну, обратно, и, видимо, решив, что в чужие дела лучше не лезть, отступил к вертолёту. Леон развернулся к ней полностью, всем корпусом, несмотря на боль в ноге, которая, она знала, сейчас пульсировала где-то на грани терпимого. Его глаза с красными прожилками от недосыпа и усталости смотрели прямо на неё.       – Бросаешь меня после всего, что между нами было? – спросил он, и сквозь шутливый тон пробивалось то, что ему было важно знать, что ей взбрело в голову. Губы девушки растянулись в улыбке и взгляд медленно блуждал по мужчине от растрёпанных ветром волос до пыльных ботинок, задержался на секунду на его губах и снова поднялся к глазам.       – Леон... – она сделала паузу, театрально изобразив на лице раскаяние, приложив руку к груди, как плохая актриса в дешёвой мелодраме. – Дело не в тебе, а во мне. Ты достоин лучшего. В её глазах вспыхнула лукавая искорка и он почувствовал, как она отразилась в его собственных глазах, словно в зеркале. Он не сдержался, усмешка дрогнула на его губах, переросла в улыбку и он опустил голову, качая ею.       – Хочу ещё кое-куда заехать, – сказала она тише, серьёзнее, и в её голосе проступила глубокая потребность, которая возникает, когда человеку нужно побыть одному. – Поностальгировать. Они задержались друг напротив друга. Но Анна первая развернулась и пошла через поляну, к кромке леса, туда, где они оставили машину. Спина прямая, шаг ровный, волосы треплет ветер. Позади Леона загудели лопасти, вертолёт готовился к взлёту. Он в последний раз посмотрел на удаляющуюся фигуру, на то, как она скрывается за деревьями, растворяется в зелени и захромал к вертолёту. Спустя время пальцы Царёвой механически открыли багажник внедорожника, пока сознание где-то запаздывало, не успевая догнать происходящее. Крышка мягко поднялась, и она, заглянула внутрь, скользнув по содержимому пустым, почти стеклянным взглядом. Рука на ощупь нашла запасной мобильник, холодный корпус лёг в ладонь, и этого оказалось достаточно, чтобы она так же механически захлопнула багажник. Обошла машину и села за руль, опускаясь в кресло с той же отстранённой точностью. Бардачок открылся с тихим щелчком. Внутри, среди бумаг и старой зарядки, лежал пакетик со сменными сим-картами. Она вытащила одну, вставила в телефон. Экран мигнул, вспыхнув холодным синим светом. Пальцы дрогнули, но тут же собрались, набирая номер. Быстро, на автомате, даже не глядя на кнопки – этот номер был вшит в её память. Включила громкую связь и отбросила телефон на пассажирское сиденье, словно он жёг ей кожу. Пошли гудки. Анна повернула ключ зажигания. Двигатель ожил с тихим, утробным урчанием, машина мягко тронулась с места, разворачиваясь на пустой дороге. Лес за окном поплыл в обратную сторону. Гудок. А потом в тишине салона раздался голос. Чуть хриплый и осторожный:       – Анна? Её пальцы сильнее сжались на руле, кожа побелела под напряжением, губа дрогнула, но она тут же спрятала эту слабость, сглатывая и медленно выдыхая, словно выравнивая не только дыхание, но и себя.       – Я, Ноа, – ответила она. Повисла тишина. Им предстояло многое обсудить и решить, начиная с рабочих моментов, заканчивая личным диалогом. Но не сейчас. Им всегда нужно было время, чтобы разобрать всё по полочкам – сначала в себе, а уже потом друг с другом.       – Я жду тебя… – только и сказал он, мягко, спустя время. – Дома. На этом слове что-то внутри неё сдвинулось. Её губы дрогнули и тут же исчезли, втянутые внутрь, а брови предательски приподнялись у переносицы, ломая выстроенное спокойствие. Она запрокинула голову, часто моргнув, останавливая таким образом подступившее, не давая ему оформиться во что-то большее.       – Хорошо, – произнесла она, и голос всё же дрогнул. Связь оборвалась почти сразу. Не было ни «пока», ни «до встречи», ни прочих пустых слов, которыми люди заполняют неловкость прощания. Им это было не нужно. Всё, что было важно, уже прозвучало. Телефон погас, погружаясь в спящий режим. Дорога стелилась под колёса серой, бесконечной лентой, рассекающей лес надвое. Анна вела машину, не включая музыку, не открывая окон – только мерный гул двигателя и её собственное дыхание в тишине салона. Иногда ей казалось, что она слышит что-то ещё – далёкий, почти неразличимый звон, как будто где-то внутри неё натянули колючую проволоку и теперь играют на ней, извлекая звук, неслышный никому, кроме неё самой. Она поймала себя на том, что всё ещё ждёт облегчения. Как ждут поезд, который опаздывает: стоишь на перроне, вглядываешься в пустоту, прислушиваешься, не загудит ли где вдалеке. Но поезд не шёл. Облегчение не приходило. Она не чувствовала себя победителем. Не чувствовала себя проигравшим. Она вообще ничего не чувствовала, только эту странную, гулкую пустоту в груди, которая раньше была заполнена злостью. Злость ушла. А на её месте не выросло ничего. Может быть, так и должно быть, подумала она. Может быть, это и есть взросление, когда ты перестаёшь ждать, что мир станет справедливым, а люди – хорошими. Когда ты перестаёшь верить, что правильный поступок принесёт облегчение, а месть – удовлетворение. Когда ты просто делаешь то, что должна, и идёшь дальше, не оглядываясь, потому что оглядываться – значит снова падать. И она не была уверена, что шторм закончился на самом деле. Может быть, это просто затишье. Передышка перед новым ударом. Может быть, самое страшное ещё впереди, и эта тишина – не финал, а антракт. Но одна вещь была бесспорна. Она никогда снова не станет тем человеком, который вошёл в этот шторм. Той девочкой, которая боялась игл. Той девушкой, которая бежала в ночи, сжимая руку сестры. Той женщиной, которая думала, что справедливость существует, а прошлое можно оставить позади. Через несколько часов машина замедлилась и остановилась напротив до боли знакомого дома. Анна не вышла сразу. Она сидела, положив руки на руль, и смотрела. Просто смотрела на облупившийся фасад, на окна, на подъездную дверь, выкрашенную всё той же облезлой коричневой краской, что и много лет назад. Десять минут она просто сидела, не двигаясь, и в голове упрямо крутилась одна и та же мысль – нахрена. Усмехнулась сама себе, как человек, который только что поймал себя на глупости, но не нашёл в себе сил на неё разозлиться. Рука потянулась назад, нащупала на заднем сиденье ноутбук. Холодный металл корпуса, знакомый вес. Она открыла его, быстро пробежалась пальцами по клавиатуре, заходя в базу. Несколько секунд и на экране высветилась нужная информация. Квартира пустовала. Она чуть кивнула, захлопнула крышку и небрежно отбросила ноутбук обратно, позволяя ему глухо удариться о сиденье. Дверца машины открылась с тихим щелчком, впуская внутрь прохладный воздух, и Анна вышла, не оглядываясь. Обойдя автомобиль, она открыла багажник, достала сумку и, не задумываясь, запихнула туда сменную одежду и несколько мелочей. Подойдя к подъезду, она на секунду задержала взгляд на двери, а затем ввела старый код, будто между «тогда» и «сейчас» не было этого разрыва во времени. Замок щёлкнул, и дверь послушно поддалась. Внутри ничего не изменилось. Тот же запах, тот же тусклый свет, те же стены, на которых время, казалось, остановилось, просто перестав двигаться дальше. Она закрыла за собой дверь и медленно поднялась по лестнице, слыша под ногами звук шагов, эхом уходящий вверх. Дверь квартиры встретила её тем же чуть перекошенным косяком. Анна достала инструменты, повозилась с замком – движения были аккуратными, почти бережными. Квартира словно замерла во времени, несмотря на то, что мебель отсутствовала. Те же обои, углы, кухня. Пыль лежала тонким слоем на подоконниках и полу. Царёва вошла внутрь, закрыла за собой дверь и остановилась. Свет проникал в окна, преломляя пространство воспоминаниями. Девушка ничего не говорила, просто стояла в этих лучах. Через какое-то время она всё же сдвинулась с места. Подошла к щитку, включила электричество, щелчок прозвучал неожиданно громко. Затем прошла дальше, перекрытие воды поддалось с характерным скрипом, и в трубах глухо отозвалось движение. И привычно, как раньше, как сотни раз до того, ушла в ванную. Вода была холодной сначала, она не стала ждать, пока нагреется. Просто встала под душ и позволила ледяным струям стекать по плечам. Когда вода стихла, молча обработала ссадины, без лишней спешки, но и без жалости к себе. Вернувшись в комнату, оглядела пустое пространство, а затем направилась на кухню. Остановилась у навесного шкафчика. Рука сама потянулась вверх, поддевая его сбоку и отодвигая от стены. Пальцы скользнули по пыльной поверхности, нащупали знакомый прямоугольник. Смешок сорвался с губ, и она выудила пачку никотиновых палочек с последней сигаретой и зажигалкой внутри, которые спрятала, когда бросала свою привычку, но оставила одну на самый крайний случай. Балкон встретил её вечерней прохладой и закатом. Солнце уже клонилось к горизонту, заливая всё вокруг золотом, оранжевым, розовым. Такими густыми, насыщенными оттенками, будто небо решило напоследок выплеснуть все краски, которые копило весь день. Анна оперлась на ограждение. Зажигалка щёлкнула. Огонёк на мгновение осветил её лицо, и она затянулась, медленно, глубоко, позволяя дыму заполнить лёгкие и так же медленно выйти наружу. Взгляд был направлен куда-то вперёд, на улицу, но уже не цеплялся за детали, он просто глядел на всю картину целиком. Она докурила. Медленно, не торопясь, растягивая последние затяжки, как растягивают прощание с чем-то важным. Потом затушила окурок о перила, развернулась и ушла. Дверь балкона захлопнулась за ней с тихим, окончательным звуком. А зажигалка осталась лежать на ограждении. Свидетель того, что она здесь была. Что крайний случай наступил – и закончился.

***

США - Штаб, сутки спустя       – И ты правда веришь в это? – голос Анны прозвучал тише обычного, но в этой тишине он всё равно разрезал пространство, цепляясь за стены и возвращаясь лёгким эхом. Она сидела на краю дивана в зоне отдыха и смотрела на Ноа с тем самым скепсисом, который он знал слишком хорошо. Лаунж в этот час опустел, день наконец отпустил сотрудников, вытолкнув кого в сон, кого в отчёты, кого просто подальше отсюда. И всё же пространство хранило следы их присутствия: на низком столике осталась забытая кружка с подсохшими разводами кофе по стенкам, рядом валялся не до конца пролистанный журнал, и плед, сбившийся с края спинки дивана. Экран на противоположной стене беззвучно перелистывал служебные сводки, холодный свет от него едва заметно пульсировал, не привлекая внимания, но создавая фон. За панорамными окнами город уже утонул в ночи, рассыпавшись огнями. Ноа развалился рядом, закинув руку на спинку дивана, будто пытался занять собой больше пространства, чем требовалось. Ответил не сразу, заранее зная, что этот разговор ни к чему хорошему не приведёт.       – Всё, что я нашёл, вело к нему, – наконец произнёс он, устало проведя рукой по лицу. – И он сам дал чистосердечное. Тут даже копать нечего. Царёва нахмурилась сильнее, не отрывая от него взгляда. Вся эта версия не складывалась не потому, что не хватало деталей, а потому что они, наоборот, были слишком аккуратно подогнаны друг под друга. Секретарь министра как ключевая фигура в утечке такого масштаба – звучало не как правда, а как чья-то попытка быстро закрыть вопрос. И чем больше она об этом думала, тем отчётливее ощущала – её подводят к единственно «правильному» выводу, оставляя всё остальное за кадром. Но и альтернатив не было. На Tricell – ничего, пусто, как в выпотрошенном сейфе. Кто стоял за инцидентом в Москве – ничего, все концы обрублены, все нити оборваны. Всё, что осталось, – Герберт старший. Хотя… нет. Не совсем так. Он сам всё на себя взял. И это, пожалуй, напрягало даже больше. Те намёки, которые он позволил себе в разговоре с ней, обернулись ничем – ни нитей, ни зацепок, ни продолжения. Словно он сознательно оставил её с ощущением, что она что-то упускает… и тут же обрубил возможность это проверить.       – Опять параноишь... – буркнул Ноа, устав от её молчаливого сопротивления, и, не дожидаясь ответа, потянул её к себе. Она не сопротивлялась. Позволила его руке обвить её плечи, притянуть ближе, прижать к тёплому, живому боку.       – А ты закрываешь глаза на очевидное, – спокойно ответила она, чуть повернув голову в его сторону.       – Я просто устал, – в голосе Ноа прорезалась резкость, за которой почти сразу проступила глухая усталость. – Наша работа закончена. Давай… просто остановимся на этом. Хоть раз. Она не ответила. Просто лежала, прижавшись к его плечу, и смотрела на беззвучный экран и мелькающие картинки. Он избегал деталей. Избегал углубления во всё, что произошло за последние несколько дней. Она не винила его, но и игнорировать это не могла. И всё же ей пришлось сдаться после первой попытки, когда увидела потемневшее лицо друга на упоминание о диалоге с его отцом. Может и правда, правильнее всего забыть, забить и положить болт на всё. Ноа вдруг поднялся, резко, будто решение далось ему с усилием, и протянул ей руку, предлагая встать.       – Пойдём. Хватит на сегодня. Анна посмотрела на его ладонь, затем покачала головой, чуть отстраняясь.       – Иди отдыхай. Я ещё взгляну на данные, которые удалось вытащить.       – Тебе нужно поспать, – он нахмурился, не убирая руку сразу, словно надеялся, что она передумает.       – В следующей жизни высплюсь, – отозвалась она с привычной иронией.       – Ты и в прошлой жизни так говорила, – огрызнулся он. Несколько секунд брюнет ещё смотрел на неё, будто прикидывая, стоит ли настаивать, но в итоге только тяжело выдохнул и отступил.       – Как хочешь. Он развернулся и направился к выходу, но у самого выхода Анна окликнула его, не поднимая головы:       – Убавь основной, пожалуйста. Ноа фыркнул, закатив глаза, но всё же потянулся к панели управления и щёлкнул парой переключателей. Основной свет в лаунже погас, оставляя только мягкое дежурное освещение, в котором пространство сразу стало глубже и тише, а пейзаж в окне чётче.       – Спасибо, солнышко моё любимое, – протянула Анна с нарочито приторной лаской, растягивая гласные, как тянучку. Ноа сделал вид, что смутился, картинно прижал руку к груди, а потом махнул на неё рукой.       – Иди ты, – пробурчал он уже на выходе, скрывая улыбку, и дверь за ним мягко закрылась. Тишина вернулась почти сразу. Она медленно выдохнула, позволяя плечам чуть опуститься, и потянулась вперёд, к журнальному столику, на котором стоял ноутбук. Экран ожил, заливая её лицо безжизненным светом. По классике своего жанра включила музыку и углубилась в данные, файлы, отчёты. Экран несколько раз сменил сводки, прежде чем она снова подняла взгляд. И он был мрачным. Её палец замер над тачпадом. Царёва резко поднялась, почти кинув ноутбук обратно на столик и прошла до мини-бара. Джин – тяжёлая, прохладная бутылка легла в ладонь, как старый знакомый. Тоник. Бокал она взяла первый попавшийся, даже не глядя, толстостенный, тяжёлый. Смешала на глаз – щедро, не жалея. Вернулась и плюхнулась на диван, сделала глоток. Горьковатая, терпкая жидкость обожгла горло, провалилась в пустоту желудка, разлилась теплом где-то под рёбрами. Она снова схватила ноутбук и те же строки уставились на неё. Она читала, и пальцы одной руки сжимали бокал, а второй отчуждённо скроллили дальше, хотя читать уже было нечего. Второй бокал опустел быстрее, чем первый. Она даже не заметила, когда успела его осушить, просто в какой-то момент поднесла к губам и обнаружила, что там больше ничего нет. Поставила ёмкость на столик. И вдруг смех – тихий, странный, вырвавшийся откуда-то из глубины груди, даже не смех, а его бледная тень. Он прозвучал сипло, надтреснуто, и она сама не сразу поняла, что это она. Усмехнулась и откинула голову на спинку дивана. Потолок над ней был белым, ровным, безликим. Музыка в фоне сменилась.

Red and Green - Elindith

Первые аккорды она узнала не сразу, просто отметила краем сознания, что мелодия стала другой. Обманчиво мягкой. Тихое убаюкивание, за которым прячется ощущение зацикленности и потери реальности. Голос вокалистки поплыл по комнате. Она хмыкнула не весело, скорее рефлекторно, будто отметила для себя какую-то внутреннюю иронию, до которой мысль дошла с опозданием. Она поднялась. Ноги отозвались тяжестью, затёкшие от долгого неподвижного сидения, и на секунду её повело не от алкоголя, конечно же, а от того, что тело не сразу вспомнило, что должно держать равновесие. Бутылка джина стояла там же, где она её оставила. Рядом тоник, уже тёплый, потерявший всякий смысл. Пофиг. Она смешала в том же бокале, даже не сполоснув. Сделала глоток прямо у стойки, глядя в стену. Подошла к окну. Панорамное стекло было холодным, когда она упёрлась в него лбом. Она стояла и смотрела, а слова песни сами срывались с губ. Голос получился ниже, чем обычно, чуть хриплый после молчания. Отражение в стекле едва заметно двинулось вместе с ней, запаздывая на долю секунды, как будто это была не она, а кто-то другой повторял её жесты. Где-то между этими долями секунд её тело едва уловимо поймало ритм: линия сместилась, бедро мягко ушло в сторону, будто движение возникло само. Она не оборачивалась, даже когда почувствовала. Лёгкое изменение в пространстве – не звук, не движение, а что-то на уровне ощущения, когда ты вдруг понимаешь, что уже не один. Мелодия снова сменилась.       – И долго ты будешь там стоять? – хмыкнула она, не отрывая взгляда от окна. Ответа не последовало, только звук: стекло тихо звякнуло о столешницу, щелчок крышки, негромкий плеск жидкости. Анна чуть прикрыла глаза на мгновение, подтверждая себе, что не ошиблась, только потом отстранилась от окна и обернулась. Блондин стоял у стойки, спиной к ней, в тёмной футболке, обтягивающей плечи. И не торопясь, словно у него было всё время мира, доводил до конца это простое, бытовое действие. Движения спокойные, не скрывающие, но и не подчёркивающие своё присутствие. Анна поймала себя на том, что смотрит дольше, чем следовало бы. На то, как двигаются его плечи под тканью футболки. На то, как свет лампы ложится на его затылок и путается в светлых волосах. Она отвернулась и пошла к дивану, на ходу делая ещё один глоток из своего бокала. Джин приятно обжёг горло, растёкся теплом по груди, и она почувствовала, как уходит напряжение, о существовании которого она даже не подозревала. Леон наконец повернулся к ней лицом, сделал небольшой глоток, будто проверяя вкус. И посмотрел на неё поверх края стакана, наблюдая, как девушка опустилась на диван, закинув ногу на ногу.       – Не знал, что ты у нас скрытый талант, – протянул он с лёгкой хрипотцой, делая шаг в её сторону. – Очень пленительно, Сирена. Он чуть прищурился, уголок губ дёрнулся в привычной полуулыбке, когда он сел рядом с ней. Не слишком близко, но достаточно, чтобы она почувствовала его присутствие всем телом.       – Или это только под джин открывается?       – Это сезонное, – парировала она, и её голос прозвучал ниже, чем обычно, будто джин смазал все острые углы, оставив только бархат. – Полнолуние и всё такое.       – Полнолуние, значит… Надо будет отметить в календаре. Она не отвела взгляда, бровь поползла вверх и краешек губ приподнялся. Её пальцы, сжимавшие бокал, чуть ослабили хватку. Провела подушечкой по краю стекла, медленно, почти рассеянно, но он проследил за этим движением. Пространство между ними налилось статикой, но ни один не подал виду, что чувствует её кожей. Он осмотрел её профиль, всматриваясь в черты. – Ты сейчас в режиме “нормально” или “делаю вид, что нормально”? – спросил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно, почти небрежно, поддерживая тон их разговора.       – Тебе ответить честно или элегантно выкрутиться?       – Твоих элегантных выкрутасов мне хватило позавчера, – спокойно ответил он. Она кисло улыбнулась и задумалась всеми остатками трезвости в своей голове.       – В данных есть информация, которой не должно было быть у Герберта, – начала она, честно и сразу по причине. – Детальная, которую я даже не успела нарыть в девяносто восьмом. Девушка говорила, не подбирая слов, даже немного отречённо.       – Она должна была сгореть вместе с приютом и лабораторией. – её голос стал тихим, но в нём натянулось напряжение. – Так откуда же она у того, кто восемь лет бился над формулой впустую… и вдруг за год реализовал её, получив нужные бумажки едва Раккун сравняли с землёй? Теперь же воздух сгустился иначе. Она затронула больную тему для них обоих, которую они обходили стороной, как обходят открытый канализационный люк на тротуаре. Он хотел честности. Она ему её предоставила. И теперь они оба сидели в этой честности, не зная, что с ней делать.       – Umbrella, – вкрадчиво определил он, стараясь говорить спокойно. Она утвердительно мотнула головой, поджав губы.       – Теперь ты и сам можешь ответить, в каком режиме я сейчас нахожусь, – сказала она спокойно, даже мягко, и поднесла бокал к губам, делая глоток. Он посмотрел на неё, делающую вид, что всё нормально. И опустил взгляд на руки.       – Раккун был моим первым днём на службе в качестве полицейского, – хрипло сказал он наконец. – Я приехал спасать людей. Вместо этого смотрел, как город стирают с лица земли вместе со всеми, кого я не смог вытащить. Анна смотрела прямо перед собой, брови чуть свелись к переносице.       – Я думал, что, когда Umbrella падёт, всё закончится. Что можно будет выдохнуть, попробовать забыть. Он усмехнулся – коротко, безрадостно. Сделал глоток и посмотрел куда-то в сторону, не на неё.       – Я был молод и наивен. На лице Царёвой растянулась скорбная улыбка, зубы сжались, и она поднесла пальцы к губам, стирая её. Отняв руку, ответила:       – Каждый из нас выжил, как смог. И ты, и я. И на каждом – своя ответственность. За то, чтобы выживать и дальше с тем, что в нас и у нас ещё осталось.       – Значит… - он сделал пауза, примеряя следующие слова, - ещё побродим по маковому полю. Закончил он, без тени горечи, но с нотой пост-иронии. Она повернулась к нему и улыбнулась, сначала аккуратно, потом шире и короткий смех сорвался, сквозь улыбку. И в правду, остаётся только смеяться и просто идти дальше, зная, что поле никуда не денется.       – Рада, что ты меня слушаешь, – ответила она, не замечая, что где-то уже слышала эту фразу. Она слегка наклонила голову, волосы качнулись вперёд, и прядь упала на лицо, прикрывая щёку и часть улыбки. Он потянулся, не думая, просто рука поднялась сама и пальцы почти невесомо коснулись её волос. Подушечки скользнули по виску, подцепили прядь, отвели в сторону, заправили за ухо. Замер. Он чувствовал тепло её кожи совсем близко, в миллиметре от своих костяшек. Она не отстранилась. Не отвела взгляд. Просто смотрела на него и в этом взгляде не было ни страха, ни вопроса. Мужчина усмехнулся коротко и чуть растерянно, как человек, который только что поймал себя на том, чего не планировал. Рука медленно опустилась и Кеннеди отставил бокал – стекло звякнуло о столик, звук получился тусклым и нечистым. Он плавно поднялся, как будто голова принимала решение отдельно от тела.       – Знаешь... – он помолчал, глядя на неё сверху вниз, – я мог бы сказать, что это всё джин. Но я пил тоник.       – Это всё полнолуние, – хмыкнула она, до сих чувствуя, обжигающий фантом на коже. Шаги к выходу вышли неспешными.       – Леон, я так и не сказала тогда, – её голос догнал его у самой двери, заставив остановиться. – спасибо, что не дал мне там раскиснуть. Она видела только его спину, плечи, затылок и то, как дрогнула жилка на шее. А потом он повернул голову, ровно настолько, чтобы она увидела край его улыбки в профиль.       – Всё для вас, мисс, – он чуть мотнул головой в сторону мини-бара, и в тоне появилась игривая насмешка, – Смотри только... не «заброди» теперь. Дверь открылась и щелчок замка оповестил о его уходе. Девушка фыркнула, посмотрела на бутылку джина и прикусила нижнюю губу, но несмотря на это, не смогла сдержать очередной мимолётной улыбки.

***

Зона, в которой находились девушки, находилась в глубине штаба, за несколькими уровнями доступа, и поначалу производила почти обманчивое впечатление уюта. Пространства было много – больше, чем требовалось. Комнаты не давили, наоборот, позволяли дышать: широкие проходы, высокие потолки, мягкий свет, не бьющий в глаза. Здесь не экономили на метрах и не ужимали в функциональность, всё было сделано с запасом, будто заранее рассчитано на то, чтобы человек не чувствовал себя зажатым. Каждая из них получила отдельную комнату, полностью обустроенную: удобная кровать, шкаф, стол, техника, даже мелочи вроде книг, средств ухода, каких-то бытовых деталей, которые проявились не сразу, а со временем. Здесь уже всё было. Кухонная зона выглядела как полноценное жилое пространство – с продуктами, посудой, даже тем, что, казалось, подбиралось под вкус, хотя никто об этом не спрашивал. Температура – идеальная, воздух свежий, свет настраиваемый. Всё реагировало быстро, без сбоев и без ожидания. Комфорт был продуман до мелочей и именно поэтому он ощущался чужим. За окнами жил город, но стекло было бронированным. Двери внутри зоны поддавались легко, без усилий, но за её пределами начинались уровни доступа, к которым у них не было ключей. Царёва остановилась у двери, не сразу заходя. На секунду просто прислушалась. Тишина внутри была не полной, где-то едва слышно шуршала техника, тихо играла музыка, почти на уровне фона. Она толкнула дверь. Внутри было светло. Мягкий, рассеянный свет заливал общее пространство – кухонную зону, переходящую в некое подобие гостиной, где стоял диван, низкий столик и пара кресел, в которых сейчас никто не сидел. Зато на диване, поджав под себя ноги и уткнувшись в планшет, сидела Шерри. Светлые волосы собраны в небрежный пучок, из которого выбилось больше прядей, чем осталось внутри. Одета по-домашнему – мягкие штаны, растянутая футболка с выцветшим принтом, который уже не разобрать. Рядом на подлокотнике балансировала кружка с чем-то, от чего ещё шёл пар. Сони видно не было. Шерри подняла голову. Увидела Анну и её лицо тут же расплылось в открытой улыбке, которую она не разучилась носить, несмотря ни на что.       – О, я уж думала, ты там в своих секретных файлах навеки поселилась. Одичала, поди, без нас! – провозгласила она, откладывая планшет и театрально прижимая руку к груди. Анна фыркнула, проходя внутрь и опускаясь в кресло напротив.       – Одичаешь тут с вами. Ты вообще спать ложилась или так и сидишь с планшетом?       – Я – жаворонок, – заявила Шерри. – Встала в семь, сделала зарядку, выпила смузи, медитировала. А потом проснулась, и всё пошло по плану. Анна хмыкнула, оценив шутку, и потянулась к её кружке – бесцеремонно, по-сестрински. Понюхала. Какао. Вернула на место.       – Где вторая?       – В душе, – Шерри кивнула в сторону коридора. – Уже часа два. Я думаю, она там или уснула, или решила побить мировой рекорд по расходу горячей воды.       – И ты не пошла проверять?       – А зачем? Если уснула, пусть спит. Если рекорд, зачем мешать великому? Из коридора донёсся приглушённый голос Сони – что-то неразборчивое, но явно возмущённое.       – Я всё слышу, Биркин! – крикнула она, и через секунду появилась в проёме с мокрыми волосами, завёрнутая в полотенце, босая. – И не два часа, а полтора. Максимум.       – О, прости, это всё меняет, – Шерри картинно закатила глаза. Соня показала ей средний палец, перевела взгляд на Анну и улыбнулась. Улыбка вышла тёплой, но с лёгкой тенью.       – Привет, – сказала она. – Ты хоть спала?       – Немного, – ответила Анна, что означало «почти нет». Соня кивнула, поняла без лишних слов, и скрылась в своей комнате, чтобы через минуту вернуться уже одетой: джинсы, простая футболка, мокрые волосы собраны в низкий хвост. Она плюхнулась на диван рядом с Шерри, пихнув ту плечом. Анна смотрела на них и чувствовала, как что-то внутри медленно, неохотно отпускает. Не до конца. Но хотя бы на чуть-чуть. Девушки болтали ещё какое-то время о ерунде, о том, что Шерри опять стащила у Сони футболку, о том, что Клэр заезжала на неделе, о том, что в их крыле почему-то закончилось нормальное печенье, о том, что одна из ламп в коридоре мерцает, и это бесит. Обычные, живые, почти домашние разговоры, которые звучали странно в этих стенах, но именно поэтому были нужны. Потом Шерри глянула на часы и вздохнула не тяжело, но с лёгкой обречённостью, с какой вздыхают, когда не хочется, но надо.       – Ладно, дорогие. Мне пора. Осмотр по расписанию, санитары ждут.       – Опять? – Соня нахмурилась. – Тебя же только позавчера смотрели.       – А сегодня - анализы. – Шерри поднялась, потянулась, хрустнула шеей. – Протокол, чтоб его. Регулярный мониторинг, всё такое. Сами знаете. Анна знала. Знала, что после всего, через что прошла Шерри — Раккун, G-вирус, вакцина, годы наблюдений, эти осмотры были не просто формальностью. Они были ценой за то, что она вообще осталась жива. И Шерри никогда не жаловалась.       – Долго? – спросила Анна.       – Час. Может, меньше. – Шерри пожала плечами, уже направляясь к выходу. – Если что – я на связи. Не скучайте без меня.       – Кто бы скучал, – фыркнула Соня, но улыбка вышла тёплой. Шерри вернула ей средний палец и скрылась за дверью. В комнате стало тише. Соня проводила её взглядом, потом перевела его на Анну. Посмотрела внимательно так, как смотрят, когда знают человека слишком хорошо, чтобы купиться на маску.       – Рассказывай, – сказала она. Анна выдержала паузу, потом кивнула.       – Хочу прокатиться. Подышать. Составишь компанию? Соня чуть склонила голову, изучая её лицо. Искала что-то — может, подвох, может, усталость, которую Анна прятала. Нашла.       – Далеко?       – Не очень. Просто... надо. Соня кивнула.       – Дай мне пять минут. Волосы досушу.       – У тебя было два часа в душе, — не удержалась Анна.       – Полтора! – донеслось уже из коридора. – И вообще, это медитация была! Анна усмехнулась, откинулась в кресле и прикрыла глаза. Здесь было почти уютно. Почти. Парк встретил их редкими прохожими и влажным после ночного дождя асфальтом. Деревья стояли голые, начало весны ещё не успело одеть их в зелень, но воздух уже пах иначе. Не зимой. Чем-то сырым, живым, обещающим. Они вышли из машины. Мэтт – на шаг позади, как и положено. Анна бросила на него короткий взгляд, и он понял без слов: дистанция. Кивнул и чуть отстал, держась на достаточном расстоянии, чтобы не раздражать, но оставаясь в пределах видимости. Они шли по аллее – две сестры, между которыми повисла невысказанная тяжесть. Соня молчала, смотрела то на деревья, то на небо, то на сестру – коротко, украдкой, но Анна чувствовала эти взгляды кожей. Скамейка нашлась у небольшого пруда. Вода была тёмной, неподвижной, отражала серое небо и голые ветви. Анна села первой, младшая опустилась рядом не вплотную, но достаточно близко, чтобы их плечи почти соприкасались. Молчание длилось долго. Анна смотрела на воду и думала о том, как трудно начать разговор, который изменит всё. Или не изменит. Или уже давно изменил, без её участия.       – Я была в Москве, – сказала она наконец. Голос прозвучал ровно, почти буднично. Как будто она говорила о погоде или о том, что забыла купить молоко. Соня не вздрогнула, и даже не повернула головы, только пальцы её правой руки, лежавшей на колене, чуть сжались, сминая ткань джинсов.       – Понятно, – ответила она. И всё. Одно слово, но в нём было столько всего, что Анна на мгновение закрыла глаза.

Outro – M83

Они снова замолчали. Ветер тронул воду, и отражение неба пошло рябью, ломая серое на сотню мелких осколков.       – Как ты? – спросила Соня. Не про Москву, не про миссию, не про то, что Анна там делала и кого видела. Царёва хотела ответить привычное «нормально». Хотела отшутиться, перевести тему, спрятаться за маской, которую носила годами. Но не дала себе это сделать: «Не давай ложных надежд, если не собралась их оправдывать, блять.»       – Я не знаю, – сказала она тихо. Голос дрогнул на последнем слове, и она это услышала. – Я... больше не могу делать вид, что у нас есть выход. Соня медленно повернула голову. Посмотрела на её профиль, на тени под глазами, на губы, сжатые в тонкую линию.       – Ты об этом хотела поговорить? – спросила младшая спокойно. Анна кивнула.       – Я долго думала... как сказать. Чтобы не разрушить. Не отнять… – она запнулась, подбирая слова. – Что хуже – разрушить надежду или позволить тебе жить в мире, которого не существует? Соня молчала. Старшая наконец повернулась к ней. Встретилась взглядом с глазами – такими же светлыми, как у неё самой, но другими по наполнению – более мягкими.       – Анна. Сонин голос прозвучал тихо, но твёрдо. Так твёрдо, что старшая замолчала, не успев начать.       – Я знаю, – спокойно сказала сестра. – Посмотри на меня. Мне давно не двенадцать. Старшая отвернулась, глядя на пруд. И вдруг осознала – не умом, а чем-то более глубоким, что надежда рухнула не у сестры. Надежда рухнула у неё самой. Всё это время она убеждала себя, что защищает Соню, а на самом деле защищала себя. От этого разговора. От этой правды. Соня повернулась к Анне и посмотрела внимательно взглядом, от которого невозможно спрятаться.       – А теперь скажи честно. Как ты? И она не могла ответить. Челюсть сжималась до боли в зубах, до напряжения в висках. Слова застряли где-то в горле, не желающие выходить наружу.       – Ты не должна быть сильной всегда, – сказала младшая. Каждое слово падало медленно, весомо, меняя что-то между ними. Стена, которую Анна выстраивала годами дала трещину.       – Не со мной. Теперь можно. Ты можешь быть слабой. Можешь открыто говорить, что боишься. Ты можешь просить о помощи. Можешь говорить, что тебе больно. – Соня сделала паузу, и её голос стал ещё тише, ещё теплее. – Дай мне возможность стать для тебя той, кем ты была для меня всегда. Руки старшей затряслись. Сначала едва заметно – мелкая дрожь в пальцах, которую она попыталась унять, сжав кулаки. Но дрожь не уходила.       – Я не испарюсь, не разочаруюсь, не рассыплюсь. – Соня говорила ровно, но в её голосе появилась та самая сталь, которую Анна всегда считала только своей. – Я не подумаю, что ты слабая. Слабость – это когда ты скрываешь боль, даже когда рядом есть тот, кто может её разделить. Соня видела, как дрожат её губы. Видела, как её глаза становятся влажными, как там, в глубине, собираются слёзы, которым она не позволяет упасть. Тогда младшая просто подалась вперёд. Она сгребла её в охапку – насильно, но бережно, как собирают то, что боишься разбить. Прижалась всем телом, уткнулась лицом в плечо сестры, обхватила руками так крепко, что не вырваться. И Анна не вырвалась. Зарылась носом в волосы сестры. Девичьи фигуры содрогались на одинокой скамейке у тёмной воды. Солёная влага проливалась – впервые за долгое, бесконечно долгое время, и в этом не было слабости. Только исцеление. Дрожь утихла не скоро, дыхание постепенно выровнялось. Анна хрипло спросила:       – Сколько книжек по психологии ты успела прочитать?       – Да так, пару томов, – в тон ответила младшая.