Ненавижу тебя! Ненавижу... любя

Тёмно-синий Мустанг медленно въехал в гараж. Звук двигателя отразился от бетонных стен, а металлический запах выхлопа ещё несколько секунд висел в воздухе. Ник вышел из машины, оглядывая пустое пространство гаража. Жёлтого Смарта Амелии не было. Странно, она уже должна быть дома. Нахмурившись, он медленно закрыл дверь машины и вышел во двор. Брусчатка тропинки под ногами была слегка влажной. Воздух плыл тёплым, лёгким запахом цветов и земли, и в этом сочетании был запах дома. Подойдя к крыльцу, Ник не спеша опустился на верхнюю ступеньку, опираясь локтями о колени. Он оглядел аккуратные, разноцветные клумбы и небольшой пруд, в котором лениво двигались отражения неба и листьев. Вода едва заметно колыхалась от лёгкого ветра. Тихое журчание смешивалось с далёким шумом города за пределами участка. На секунду задержав взгляд на саде, Ник улыбнулся. Раньше заботу о красоте сада он доверял ландшафтным дизайнерам, которые что-то меняли, создавая идеальные, красивые, но безжизненные линии. С появлением Амелии в его жизнь ворвались другие краски — неидеальные, живые, иногда слишком яркие, но настоящие. Эмили, как он часто называл её, с восторгом украшала сад и дом, выбирала растения, спорила с продавцами, возвращалась с пакетами земли и саженцами цветов, которые пахли свежестью. И вся эта красота несомненно добавляла уюта, мягкости и почти забытого чувства дома, которого он давно не ощущал в своём бесконечном одиночестве. С Амелией Ник чувствовал себя мужчиной. Настоящим. Она была доброй, нежной и ласковой. Всегда стремилась угодить, подарить заботу и ждала в ответ только одного — простой возможности быть женщиной рядом с ним. Без необходимости быть сильной. И Ник, как истинный «самец» в хорошем смысле этого слова, давал ей пространство, уверенность, опору и стабильность. Потому что такова была его натура: опекать, оберегать, держать рядом, дарить чувство защищённости и надёжности, которое он сам умел создавать для других, но редко позволял себе получать в ответ. Он любил Амелию, но… Это было странное чувство. Как ровное пламя на газовой плите — тихое, стабильное, дающее тепло и способное поддерживать жизнь. Оно не обжигало, не требовало, не сжигало изнутри. Но, к несчастью, не было ни единого рычага на конфорке его чувств, который можно было бы резко вывернуть, дав пламени вспыхнуть ярко, жарко и разрушающе-прекрасно. Так, чтобы пожар в крови, чтобы кислород перекрывало, чтобы ещё минута, и взрыв. Так было только с одним человеком… Ник сидел, слушая, как где-то вдалеке проезжает машина, и ветер тихо шевелит листья у забора. Затем медленно поднялся и вошёл в дом. Шаги глухо тонули в мягкости ковра, делая пространство ещё более пустым. Он прошёл на кухню. Тишина. Звенящая и какая-то безжизненная. Взгляд сразу выхватил белый клочок бумаги на столе. «У меня очень много работы, сегодня оперирую и улетаю в командировку. А.» Ник несколько раз перечитал записку. Странно. Амелия — ветеринар, и у неё всегда много работы: приёмы, клиника, вызовы, срочные операции. Но командировка? Удивило даже не это. Слишком сухой, почти официальный тон записки. Ни обычных ласковых слов, ни милых и в чём-то детских сердечек, ни даже привычной подписи. Только буква… Рука сама потянулась к телефону. Пальцы скользнули по экрану, набирая знакомый номер. Долгие гудки без ответа звучали в тишине кухни особенно громко. Он попробовал ещё раз. — Ник, ты не вовремя, — чуть резко прозвучал её голос в трубке, и на фоне слышались какие-то отдалённые звуки, похожие на движение людей или оборудования. — Я уже в самолёте. — Эмили, командировка? В чём дело? — уловив её холодный тон, Ник слегка напрягся. — Да, меня вызвали в Сан-Франциско. В цирк. Там требуется срочная операция редкому бенгальскому тигру. Оперирует Синтия Локридж — мой учитель. Я буду ассистировать. Как ты понимаешь, это редкий шанс и большая честь. — Да, я понимаю. Конечно, дорогая. Отзвонись, как долетишь, — Ник говорил спокойно, стараясь уложить услышанное в логическую схему. Синтия Локридж действительно была известна, и Амелия училась у неё. Объяснение звучало правильно, но что-то всё равно царапало внутри. — Непременно. Извини, мне пора, — гудки в трубке резко оборвали разговор. Ник медленно опустил телефон, слушая тишину, которая снова вернулась. Что-то было не так. Эмили никогда не была с ним такой. Даже в спешке в её голосе всегда оставалось тепло, мягкость, привычная близость. Что же случилось?

🥀🥀🥀

В кабинете было тихо. Только негромкий гул города за окном и звук кондиционера, который равномерно режет тишину, делая её ещё более тяжёлой после разговора с Амелией. Ник наливает виски со льдом и подходит к большому аквариуму, следя взглядом за тем, как кипит жизнь в этом «микрокосмосе». Всё логично и просто. Никаких переживаний и волнений. Только инстинкты. Вот сейчас он подсыплет корма, и вся эта разноцветная братия, что до этого степенно фланировала, как девушки по подиуму, вмиг слетится наверх, отбирая друг у друга кусочки, почти подравшись. А потом, когда ни крошки не останется, они снова чинно расплывутся каждый в свою сторону, как будто и не было этой возни и битвы за еду. Пальцы медленно крутят в руках бокал. Стекло слегка холодит кожу, оставляя на подушечках влажный след от конденсата. Жидкость внутри едва заметно колышется, улавливая отражения тёплого света настольной лампы, который ложится на поверхность янтарными бликами. Ник отпивает глоток, чувствуя, как алкоголь мягко обжигает горло и на секунду разливается внутри теплом, которое быстро растворяется в ощущении пустоты. Да, он всё правильно сделал. Как надо. Практически столкнул их вместе. И уже в понедельник его план принесёт плоды. Сэм придёт. У них состоится разговор. И, может быть, они сумеют договориться. Ник искренне желает этого. Где-то за окном проезжает машина. Свет фар скользит по стене кабинета и исчезает, оставляя после себя короткий след. Ник на мгновение поднимает взгляд, но тут же возвращается к бокалу, словно внешний мир не имеет к нему никакого отношения. Он просто хочет, чтобы Гейб был счастлив. Горькая улыбка, которая чувствуется даже внутри, появляется на его губах. Он чуть сжимает их, медленно выдыхая, и делает ещё один небольшой глоток. Нет, он не ревнует. Эта мысль приходит почти автоматически. Как давно заученная формула, которую повторяют, не задумываясь о её смысле. Но пальцы чуть сильнее сжимаются на стекле. Да, сердце давно не взрывается болью от осознания того, что всё ушло. Внутри нет привычного резкого удара и паники, которая раньше выбивала воздух из лёгких. Всё спокойно и ровно. Ник — просто друг, который всегда рядом. И это его выбор. В кабинете становится ещё тише, как будто даже город за окном на секунду притих, не позволяя его мыслям и воспоминаниям исчезнуть сразу…

***

Ник Уорд познакомился с Габриэлем в первый день учёбы и уже через десять минут был уверен, что этот человек создан исключительно для того, чтобы портить ему жизнь. Юридический факультет встретил первокурсников привычным хаосом: гул голосов, звон телефонов, скрип стульев, запах свежей типографской бумаги от раздаточных материалов и лёгкая духота переполненных аудиторий, где кондиционеры работали с перебоями. Студенты растерянно искали свои группы, преподаватели пытались перекричать шум, а система организации явно не справлялась с количеством присутствующих. Ник приехал заранее. Он всегда так делал. Это было частью его внутренней дисциплины. Он спокойно занял место у окна в большой лекционной аудитории, достал блокнот, провёл рукой по чистой странице, собираясь использовать оставшиеся до начала занятия минуты с пользой, когда этот порядок был нарушен. Рядом с глухим стуком опустился рюкзак, тяжёлый и явно набитый книгами. И через секунду на соседний стул буквально рухнул какой-то светловолосый парень. Он держал в одной руке бумажный стакан с кофе, от которого поднимался тонкий аромат обжаренных зёрен, а в другой — телефон, экран которого светился уведомлениями. Ник медленно поднял взгляд от своих записей, инстинктивно оценивая ситуацию. — Слушай, а тебе не кажется, что они слишком усложняют? — спросил незнакомец, даже не поздоровавшись. Голос был ленивым и чуть насмешливым, как будто он уже заранее не воспринимал происходящее всерьёз. — Кто именно? — Ник на секунду задержал на нём взгляд. Парень неопределённо махнул рукой в сторону кафедры, где ещё не было преподавателя, но уже стояли микрофоны, и тихо гудел проектор, создавая фоновый шум. — Ну эти, — сказал он. — Уже минут пятнадцать что-то объясняют, а я не понял ни слова. Ник посмотрел на пустую кафедру, затем перевёл взгляд на часы на стене. И в его глазах мелькнуло раздражение от нелогичности происходящего. — Лекция ещё не началась. Несколько секунд парень молча смотрел на него, затем медленно повернулся к кафедре и, сделав глоток кофе, поморщился. — Это многое объясняет. Так в жизни Ника появился Габриэль Новак. Проблема заключалась в том, что после этого дня он начал появляться буквально везде. Одни и те же аудитории, семинары и коридоры. Они постоянно попадали в одни команды на практических занятиях, и уже через несколько недель это превратилось в бесконечное соревнование. Если преподаватель задавал вопрос, руки Ника и Габриэля поднимались почти одновременно. Если один получал высший балл за работу, второй уже на следующей неделе приносил результат, который вызывал у преподавателей одобрительные кивки. Если Ник выигрывал университетские дебаты, Габриэль выигрывал следующую конференцию. Если Габриэль публиковал статью в студенческом юридическом журнале, Ник через пару недель приносил материал ещё лучше. Со стороны это выглядело смешно. — Когда-нибудь вы всё-таки убьёте друг друга, — заявил им однажды профессор Харрис после шумного семинара, в котором спор Ника и Габриэля заглушил половину группы. — Это клевета, — совершенно серьёзно ответил Гейб. — Согласен, — поддержал его Ник, не отрывая взгляда от заметок. — Вы впервые согласились друг с другом, — усмехнулся профессор. Вскоре их соперничество перестало касаться только учёбы. Они спорили из-за преподавателей, из-за судебных прецедентов, из-за политических решений Верховного суда, из-за того, кто из них лучше выступил на очередной конференции. Университетские коридоры стали местом их постоянных словесных столкновений. А однажды они умудрились устроить скандал даже в библиотеке из-за последнего экземпляра редкого юридического справочника, после которого оба получили официальное предупреждение. Габриэль раздражал Ника своей привычкой перебивать, спокойным голосом, который никогда не повышался без необходимости, уверенностью, которая чувствовалась даже в молчании, и этой невозможной улыбкой, появлявшейся каждый раз, когда ему удавалось оставить последнее слово за собой. Но ещё сильнее выводила из себя его способность нравиться людям. Казалось, для этого ему вообще не приходилось прикладывать усилий. Люди тянулись к нему сами, смеялись над его шутками, искали его компании. И это бесило Ника куда сильнее, чем должно было. Пока остальные студенты переживали из-за оценок, строили карьерные планы и пытались произвести впечатление на преподавателей, Гейб умудрялся жить так, будто весь мир существовал исключительно для того, чтобы он лично мог получать от него удовольствие. Бесшабашный, упрямый, шумный, временами совершенно невыносимый. Он мог до хрипоты спорить на семинаре о тонкостях судебного прецедента, через десять минут сидеть на подоконнике, рассказывая какую-нибудь абсурдную историю, а вечером сорваться в соседний город просто потому, что ему вдруг захотелось сменить обстановку. Осознание пришло не сразу. Не было какого-то особенного дня, внезапного озарения или драматического момента, после которого всё стало понятно. Это произошло почти незаметно. Сначала Ник поймал себя на том, что слишком долго наблюдает, как Габриэль что-то рассказывает группе после занятий. Потом заметил, что автоматически ищет его взглядом, входя в аудиторию. Затем понял, что настроение Новака каким-то образом влияет на его собственное. Если Габриэль был в хорошем настроении, день становился легче. Если был раздражён, Ник тоже начинал раздражаться. Если отсутствовал на занятиях, университет вдруг казался непривычно пустым. И однажды пришлось признать очевидное. Дело было не в раздражении, соперничестве или бесконечных спорах. Он влюбился в человека, с которым спорил чаще, чем со всеми остальными вместе взятыми. В человека, который доводил его до белого каления и одновременно заставлял ждать каждой новой встречи. И это была катастрофа. А спустя ещё какое-то время Ник начал замечать взгляды. Сначала он убеждал себя, что всё это просто игра воображения. Что он выдаёт желаемое за действительное. И после собственного признания себе начинает видеть то, чего на самом деле нет. Но однажды во время лекции он поднял голову и обнаружил, что Габриэль смотрит на него через несколько рядов. И когда их взгляды встретились, Новак почему-то не отвернулся сразу. Это длилось всего несколько секунд. Потом кто-то что-то сказал, преподаватель переключил внимание аудитории, момент исчез. Но почему-то запомнился. После этого Ник начал ловить себя на том, что замечает чужой взгляд. Габриэль наблюдал за ним во время споров с преподавателями. Слушал его выступления слишком внимательно. Или просто смотрел через аудиторию, когда думал, что Ник этого не замечает. В редкие моменты его взгляд становился неожиданно мягким и задумчивым. Но потом всё возвращалось на свои места, и Новак снова становился шумным, ироничным, самоуверенным и совершенно невыносимым. И с каждым месяцем Нику было всё сложнее убеждать себя, что это существует только в его голове. Потому что, наблюдая за тем, как Габриэль улыбается ему через всю аудиторию, Ник понимал, что он не единственный в этой истории, кто почти проиграл борьбу с самим собой. После очередных дебатов, которые в этот раз выиграл Ник, конференц-зал постепенно опустел. За огромными панорамными окнами уже давно бушевал настоящий ливень. Дождь барабанил по стеклу так сильно, что временами заглушал голоса, а редкие вспышки молний на секунды окрашивали просторный зал холодным белым светом. Парковка перед зданием почти опустела, город за потоками воды превратился в размытое пятно огней, а большинство участников конференции давно разъехались по домам. Почему они с Габриэлем всё ещё оставались здесь вдвоём, Ник и сам не смог бы объяснить. Кажется, сначала они просто ждали окончания церемонии награждения. Потом обсуждали результаты. Затем кто-то из организаторов принёс кофе. Потом вокруг осталась только тишина, нарушаемая шумом дождя за окнами, а они по-прежнему были здесь вдвоём. Гейб сидел у панорамного окна, лениво вращая в руках стакан с остывшим кофе, и смотрел на дождь, который размывал огни города. Ник устроился рядом. Несколько минут они молчали, и впервые это молчание казалось естественным. — Знаешь, что меня всегда бесило в тебе больше всего? — наконец спросил Габриэль, не отрывая взгляда от окна. — Даже интересно. — То, что тебе всё даётся слишком легко. — Если бы ты знал, насколько это не так, — Ник усмехнулся. — Не верю. — А зря. — Серьёзно? — Новак повернулся к нему. — Ты думаешь, я не переживаю, что облажаюсь? — покачал головой Ник. — Ты никогда этого не показываешь, — тихо заметил Габриэль. — Потому что рядом всегда есть ты, — ответил Уорд. — В каком смысле? — Ну, если я покажу слабость, ты будешь издеваться надо мной до конца жизни. Гейб неожиданно рассмеялся. И Ник тоже улыбнулся, поймав себя на том, что смотрит на него слишком долго, радуясь его веселью. Смех постепенно стих, и взгляд Габриэля стал серьёзнее. — Это странно, да? — тихо спросил он, смотря в окно. — Что именно? — То, что я тебя почти ненавижу. — Это взаимно, — усмехнулся Ник. — И всё равно ищу тебя глазами в аудитории, — добавил Габриэль. — Гейб, — Ник замер, внимательно смотря на него. — Не надо, — тихо перебил его Новак. — Я сам не понимаю, что со мной происходит.

***

Огромный зал старого отеля утопал в мягком золотом свете люстр, отражавшемся в зеркалах и глянцевых поверхностях, создавая ощущение бесконечного пространства. Воздух был насыщен запахами духов, свежей выпечки, горячего шоколада и шампанского. А музыка оркестра заполняла зал, создавая плавный, непрерывный фон. Ник оказался участником конкурса короля и королевы Рождественского бала почти случайно. Его просто втянули в происходящее, и он позволил вечеру идти своим ходом. Рядом с ним была София Блейк — красивая девушка с лёгкой улыбкой и уверенной манерой держаться. Она смеялась над его словами, легко поддерживала разговор, касалась его руки в нужные моменты, явно проявляя симпатию. Но Ник так и не смог уделить ей должного внимания, весь вечер чувствуя на себе пристальный взгляд Габриэля. Тот стоял чуть в стороне у колонны, держа в руках нетронутый бокал с шампанским, и внимательно наблюдал за происходящим так, что Ник уже не мог это игнорировать. Конкурс был лёгким, с шуточными заданиями и танцами. Постепенно внимание присутствующих сместилось к Нику и Софии, которые вели себя так, будто привыкли находиться в центре общего внимания вместе. И когда объявили победителей, зал взорвался аплодисментами. София рассмеялась, принимая символическую корону, и, под общий шум и поздравления, легко поцеловала Ника в щёку. Жест был простым и невинным, но Ник улыбнулся, держа её за талию и притягивая ближе. И это выглядело уже не просто как участие в конкурсе. В этот момент Габриэль резко развернулся и вышел на балкон. Холодный ночной воздух ударил в лицо, рассеивая туман в голове. Подойдя к перилам, он сжал их так, что пальцы почти сразу онемели от холода. Но Гейб продолжал держаться за них, пытаясь понять, что именно сейчас чувствует, и боялся признать это даже в собственной голове. Услышав, как за спиной открылась дверь, он даже не обернулся, прекрасно зная, кто это. Ник остановился достаточно близко, чтобы между ними возникло знакомое напряжение. — Серьёзно? Ты просто ушёл? — тихо спросил Ник. — А ты думал, что я останусь и буду дальше это наблюдать? — горько усмехнулся Габриэль, не отводя взгляд от ночного города. Ник нахмурился, не сразу принимая смысл сказанного. На секунду в его взгляде появилась знакомая сосредоточенность человека, который привык разбирать любые слова на части, прежде чем отвечать. — Что это? — напряжённо спросил он. — Только не делай вид, что ничего не понимаешь, — тихо произнёс Новак, поворачивая голову и внимательно смотря ему в глаза. — Я не делаю вид, — ровно ответил Ник, но всё-таки сделал шаг ближе, сокращая расстояние. — Я правда не понимаю. — Ты весь вечер был с ней, — Габриэль повернулся к нему полностью, и Ник сразу почувствовал, как меняется воздух между ними. — И что? — Ник посмотрел на него, чуть прищурившись, словно сомневался, что правильно услышал сказанное. — И мне это не нравится, — ответил Новак, и после этих слов между ними повисла тяжёлая тишина. — Ты сейчас серьёзно? — Ник медленно выдохнул, отводя взгляд на секунду в сторону тёмного неба, а потом снова посмотрел на него. — А похоже, что я шучу? — Гейб… ты ревнуешь? — неверяще спросил Ник, делая ещё один шаг вперёд и сокращая расстояние до минимума. Габриэль опустил глаза, вжимаясь спиной в перила. И этого оказалось достаточно, чтобы ответ стал понятен без объяснений. Ник на мгновение замер, подбирая слова, которые не разрушат хрупкость этого момента. — Тогда не отворачивайся от меня, — шёпотом произнёс Ник. — Потому что я тоже тебя люблю, Гейб. И, кажется, я понял это гораздо раньше, чем был готов признать, — он чуть наклонил голову, всё ещё не отводя от него взгляда. — Ты правда думаешь, что я весь вечер смотрел на неё так, как ты это себе сейчас представляешь? — Я… — начал Габриэль, но замолчал, не в силах подобрать слова. Ник улыбнулся и, медленно подняв руку, осторожно коснулся его щеки, словно проверяя границу, которую они слишком долго боялись пересечь. Габриэль едва заметно подался навстречу прикосновению, закрывая глаза и стирая последнее расстояние между ними. Ник с облегчением выдохнул, наконец отпуская то, что и так давно было очевидно. — Мне никто не нужен, — сказал он, — кроме тебя. На секунду замерев, Габриэль вдруг прижался к Нику, поднимая голову. Его взгляд медленно скользнул от глаз к губам и обратно. Сначала Ник целовал его несмело, боясь разрушить хрупкость момента неосторожным движением. Гейб застыл, боясь поверить в происходящее, но почти сразу ответил. И очень быстро сдержанность исчезла. Слишком долго копившееся напряжение прорвалось наружу, и поцелуй стал глубже, смелее, но всё ещё оставался бережным и нежным. Холодный воздух балкона, музыка и огни города перестали для них существовать. Когда они наконец отстранились, мир снова стал реальным, но уже другим. — Поехали отсюда, — улыбнулся Ник, целуя Гейба в висок. Габриэль молча кивнул. Но в этом молчании уже не было сомнений. Только выбор, который они наконец сделали…

***

Ник резко вынырнул из мыслей и, тяжело выдохнув, провёл рукой по лицу, пытаясь окончательно вернуть себе контроль над реальностью. На несколько секунд он просто замер посреди кабинета. Затем налил себе ещё одну порцию виски и, быстро пройдя по коридору, вышел на крыльцо. Ник сел на ступеньки и уставился в темноту, возвращаясь в воспоминаниях на два года назад. В тот день, когда он перестал быть для Габриэля тем, к кому хочется возвращаться…

***

С того Рождественского бала прошло почти три года. Три счастливых года их совместной жизни, где работа и личное давно переплелись так плотно, что уже не разобрать, где одно, а где другое. Но после истории с Кастиэлем всё стало иначе. Это не было чем-то внезапным. Просто стало меньше тепла. Габриэль стал чаще уходить в себя, больше молчать, отвечать короче, чем обычно. Ник это видел и пытался не давить. Они оба вымотались, но каждый реагировал на происходящее с Касом по-своему. Гейб всё чаще закрывался, как будто внутри у него всё это не укладывалось. Ник оставался рядом, но постепенно начал понимать, что даже его присутствия уже недостаточно. Дом, работа, вечера вместе — всё это никуда не делось, но стало по-другому. Меньше слов, меньше случайных прикосновений, меньше тех мелочей, из которых раньше складывалось «мы». Даже когда они были рядом, между ними всё чаще повисала пауза — не ссора и не обида, просто расстояние, которое никто не заполнял. Сначала Ник не придавал этому значения. Думал, что пройдёт, что это просто период, особенно после всего, что было с Кастиэлем. Он продолжал делать то, что и всегда: быть рядом, подстраиваться, подхватывать Габриэля, когда тот уходил в себя или начинал срываться. Но со временем стало ясно, что дело не только в усталости. Гейб не отталкивал его напрямую. Не уходил, не рвал отношения, не менял резко их жизнь. Он просто всё чаще был где-то внутри себя. И Ник начал ловить себя на том, что рядом с ним стало слишком тихо. И в этой тишине всё реже чувствовалось то самое «мы», которое раньше было естественным. Потом это стало заметнее, но Ник всё равно продолжал делать то, что умел лучше всего — оставаться рядом, как будто это могло всё вернуть назад. Он приезжал в офис раньше, чем нужно, задерживался дольше, чем требовалось, заходил к Габриэлю без стука, приносил кофе, разбирал бумаги вместе с ним. И замечал, как исчезают мелочи: случайные касания, короткие улыбки, взгляды чуть дольше обычного. Несмотря на это, Ник долго не хотел признавать, что всё закончилось. Проще было думать, что Габриэль просто перегружен, что всё временно, и само вернётся. Тот вечер начался так же, как множество других. Ресторан, лёгкий звон приборов, запах вина, еды, едва уловимого парфюма. В этой привычной обстановке не было ничего, что предвещало бы надвигающуюся катастрофу. Ник заметил, что Габриэль почти не смотрит на него. Паузы между словами становились длиннее, разговор — тише, и даже воздух между ними был тяжёлым, как перед дождём, который ещё не начался, но уже неизбежен. Гейб медленно отложил приборы и несколько секунд просто сидел, не поднимая взгляда. И в его молчании было столько усталости, что Ник почувствовал это почти физически, хотя ещё не понимал, что сейчас произойдёт. — Я больше так не могу, — тихо сказал Габриэль и на секунду отвёл взгляд в сторону, собираясь с силами. — Нам нужно расстаться, Ник, — произнёс он и стразу стало понятно, что это тщательно обдуманное, окончательное решение. — После истории с Кастиэлем… Во мне как будто всё умерло. Я знаю, что не делаю тебя счастливым. И больше не могу делать вид, что это не так, — он на секунду замолчал, сжимая пальцы на подлокотниках кресла так, как будто держался из последних сил, чтобы не отступить от собственных слов. — Тебе нужно перестать держаться за наши отношения и начать жить отдельно. Без меня. Чтобы у тебя снова появилась возможность быть счастливым — по-настоящему, а не вот так, как сейчас. Ник на мгновение застыл. Потому что смысл слов доходил медленно. Он смотрел на Габриэля так, будто тот сказал что-то на другом языке. Но через секунду внутри всё сжалось, и воздух из лёгких резко исчез. Снаружи он остался почти неподвижным. Только пальцы крепче сжали салфетку, а взгляд стал слишком собранным, как у человека, который пытается удержать себя на грани катастрофы. — Ты сейчас… — начал он и остановился, делая короткий вдох. — Даже если ты сейчас так это чувствуешь… Даже если тебе кажется, что всё изменилось, это ничего не отменяет. Габриэль напрягся, как человек, который уже знает, что будет больно, но не отступает. Он не перебивал, просто слушал. — Я не уйду, — продолжил Ник уже тише. — Если ты не справляешься, если всё рушится — я всё равно останусь рядом. Мои чувства не зависят от того, что ты сейчас говоришь. Я тебя люблю. И это не исчезнет просто потому, что тебе тяжело. Слова повисли в воздухе, не требуя ответа. Габриэль медленно опустил взгляд. На его лице появилось болезненное признание невозможности ответить тем же. — Спасибо, — сказал он тихо. — И прости. Ник кивнул, не спросив «за что», потому что ответ был слишком очевиден. За всё, что не получилось. За всё, что осталось между строк. За всё, что было. За всё, что они потеряли, даже не заметив момента, когда это началось. Свет фонарей и витрин отражался на мокром асфальте. Улицы выглядели размытыми от дождя. В воздухе был запах сырости, бензина и ночного города. В машине стояла тяжёлая тишина, в которой слова уже ничего не меняли. Ник вёл молча, глядя вперёд, но внутри у него всё медленно рушилось. Он чувствовал, как что-то важное уходит прямо сейчас, и он не может это остановить. Габриэль сидел рядом, не поворачиваясь к нему. Он смотрел в окно и молчал. Когда машина остановилась у дома, тишина стала ещё тяжелее. Гейб сидел, сжимая ремень сумки так, как будто это помогало ему задержаться рядом ещё немного. — Спасибо, что подвёз, — сказал он наконец, и голос прозвучал ровно, но слишком контролируемо. Как будто каждое слово проходило через внутреннюю боль, которую он не позволял себе показать. И это прозвучало приговором. Подвёз. Это больше не дом, где есть «они». Это лишь его дом. И Нику там нет места. — Не за что, — коротко ответил Ник, стараясь оставаться спокойным, хотя внутри всё продолжало рушиться от неизбежности происходящего. — Завтра я буду в офисе. Габриэль на секунду задержал на нём взгляд, и в этом взгляде было слишком много того, что они оба не договорили. Он ничего не сказал, только вышел из машины. Несколько секунд Ник просто сидел, сжимая руль так сильно, что пальцы побелели. Он смотрел на закрытую дверь дома, за которой исчез человек, с которым ещё недавно всё казалось возможным. И только когда Гейб окончательно скрылся из виду, Ник резко выдохнул и тронулся с места. Он держал руль слишком крепко, настолько, что пальцы начинали неметь. И в какой-то момент поймал себя на мысли, что просто едет, не замечая дороги. Остановившись у здания фирмы, он не сразу вышел. Несколько секунд сидел неподвижно, глядя вперёд, и пытался поймать хоть одну ясную мысль. Но вместо этого внутри поднималось только ощущение потери, которое он не мог остановить. Ник резко выдохнул, опуская голову на руль, и закрыл глаза. Но стало только хуже. Потому что в темноте были только его мысли, которые больше не подчинялись привычной логике. Казалось, что, если он сейчас сдвинется с места, всё станет окончательно необратимым. — Это не должно было так закончиться, — тихо сказал он. — Я же всё держал под контролем. Ник вышел из машины, резко захлопнув за собой дверь. И быстро направился в здание, как будто пытался сбежать от самого себя. Но уже на входе он понял, что приехал сюда зря. Офис был пустым и слишком тихим. Эта тишина давила. Всё вокруг было привычным и правильным, усиливая чувство невосполнимой потери. Зайдя в кабинет, он подошёл к окну и посмотрел на ночной город, который жил своей жизнью — с огнями, движением, чужими окнами и чужими историями — и вдруг почувствовал, как внутри окончательно рухнула надежда всё исправить. Ник не сразу понял, что плачет. Просто взгляд начал расплываться. Он моргнул один раз, потом ещё, но зрение не прояснилось. По щекам медленно потекли слёзы, но он их не вытирал. Просто стоял и смотрел на город, который ничего о нём не знал, и впервые за весь день не пытался держаться. Он ещё какое-то время стоял у окна, пытаясь взять себя в руки, чтобы не провалиться в неконтролируемую истерику. Потом медленно отошёл к столу и, не включив свет, достал из ящика бутылку, наливая в стакан щедрую порцию. Вернувшись к окну и подтащив кресло ближе, мужчина сел, делая большой глоток виски. Но не почувствовал вкуса. Только резкое тепло, которое разлилось внутри, но так и не помогло заглушить пустоту. — Я же всё делал правильно, — сказал он тихо, проводя рукой по лицу в попытке стереть льющиеся без спроса слёзы, но они всё равно продолжали течь, — правильно… Всю жизнь я старался делать всё правильно, — он на секунду замолчал, сглотнув, как будто слова застревали в горле, — я был рядом, не давил, не лез, не устраивал сцен. Просто был рядом. И я правда думал, что это и есть любовь. Что, если любишь, надо не держать, не мешать, дать человеку свободу, — он резко выдохнул, голос дрогнул сильнее, — и я этим ещё и гордился. Думал, что я сильный и всё правильно понимаю. А по факту я просто не удержал его. Хотя мог всё это остановить. Или хотя бы понять раньше. Хотя бы один раз не думать, что всё само вернётся на место. Поэтому даже не заметил, в какой момент он уже был не со мной. Он всё решил без меня, как будто нас уже давно нет. И я даже не успел ничего сделать: ни остановить, ни поговорить, ни хоть как-то удержать. Он просто сказал, что всё кончено, — Ник сдавленно всхлипнул, — и самое страшное… я даже не понял, когда перестал быть для него тем, к кому возвращаются…

***

В реальность Ника вернул короткий крик ночной птицы где-то над головой, резко разрезавший тишину ночи. Он моргнул, возвращаясь в мир из собственных мыслей. И понял, что беззвучно плачет, даже не замечая этого. Слёзы просто текли, спокойно и непрерывно, пока он смотрел в темноту перед собой. Да, он мог бы тогда, два года назад, остаться в родном городе. Гейб, закопавшись в проблемы семьи, отдалялся всё больше, и это ощущалось почти физически. Как холод, который медленно проникает под кожу и остаётся там надолго, не давая шансов на иллюзии. И однажды он просто решил, что чувств больше нет. Ник принял это. И понял, несмотря на то, что было больно, хоть волком вой. Но остался рядом. Странный вид борьбы, скажете вы? Возможно, он должен был бороться за них, за чувства, если надо — завоевать любимого снова, ломать обстоятельства, людей, время. Но Ник знал простую истину: если чувства ушли, их не вернёшь ни ухаживаниями, ни красивыми поступками, ни жестами, какими бы правильными они ни казались. И он выбрал другую борьбу. Не за них, а для Него. Ник уехал с Гейбом в незнакомый Лос-Анджелес, где воздух пах пылью дорог и горячим асфальтом. И снова встал с ним рука об руку у истоков новой фирмы, помог развить дело, ночами сидел над документами в кабинетах с холодным светом ламп и гулом кондиционеров. Он просто был всегда рядом. Как друг. Иногда, когда Габриэль вновь запутывался в проблемах, неважно каких — деловых, юридических, личных — он оставался рядом и ночью. Но не для того, чтобы напомнить, кем они были. А для того, чтобы держать крепко за руку, гладить волосы и просто помочь уснуть, слушая ровное дыхание. Самое интересное, что, оставаясь лишь другом, Габриэль странным образом нуждался в Нике. И порой, когда было особенно тяжело, он действительно звал его. Ведь только так, уткнувшись носом в широкую грудь, сжимя до боли пальцы и глотая слёзы, Гейб успокаивался. Нет, они больше не были любовниками, но разве эта близость с крепким замком рук и доверительными объятиями — не самое личное, что может быть между некогда близкими людьми? Гейб, как бы грозно он ни выглядел на работе — глава фирмы, успешный адвокат со стальными яйцами и нервами, — был совсем иным, когда двери кабинета закрывались, и шум мира оставался снаружи. И только Ник знал, чего ждёт его босс и партнёр в моменты, когда маска уверенности начинала трескаться под тяжестью усталости. Габриэль ненавидел самого себя. Но не за утраченные чувства, а за то, что не мог стать счастливым сам и, как он считал, не давал тем самым сделать этого Нику. Хотя в этих мыслях уже давно не было логики — только вина, тихая и разрушительная. А потом в жизни Ника появилась Амелия. Она ворвалась солнечным лучиком, ярким и жизнерадостным, с мягким голосом, запахом духов и спокойной уверенностью человека, который умеет заботиться. Женщина, которая дала то, чего его лишил Гейб: возможность быть «альфой» — уверенным, стабильным, нужным. Тем, кого выбирают без сомнений. Ник вначале переживал, как отреагирует Габриэль, прокручивал это в голове снова и снова, представляя разные сценарии. Однажды, когда они сидели в ресторане и уже прилично выпили, он решился рассказать о ней. Но Гейб удивил. Он улыбнулся, тяжело вздохнув, как будто сбросив с плеч груз, который носил слишком долго, и сказал: — Я знаю, Ник. Я видел вас, — произнёс он спокойно, чуть хрипло, и на секунду отвёл взгляд в сторону, туда, где за стеклом мерцали огни улицы. — И знаешь что? Я рад за тебя. Теперь у тебя всё будет хорошо. Она сможет сделать тебя счастливым, — а после отхлебнул ещё виски, чувствуя, как горечь обжигает горло, и тихо, почти незаметно добавил с горькой улыбкой: — И меня. Потому что я не мог. Ник, я всё это время виню себя за тебя. Я не смог стать для тебя всем. Прости. Но теперь, с её появлением у меня тоже есть шанс, понимаешь? Я перестану ненавидеть себя и, может быть, смогу открыться для нового чувства. Сначала слышать это было больно. Слова резали глубоко, как что-то, что остаётся внутри надолго. В тайне Ник ещё надеялся, что в Габриэле проснётся ревность. Что он дрогнет и признает, что их разрыв был ошибкой. Но нет. Гейб был рад. Рад за него. И это было хуже практически любой потери. И Ник снова принял свою странную борьбу ради него. Ему нужно, чтобы он, Ник, был счастлив? Он будет! Вопреки. Амелия — прекрасная женщина, и он сможет полюбить её. А значит, спасёт Гейба от разрушающего чувства вины, которое тот даже не осознавал полностью. Так прошёл год. Они жили вместе, наладили быт: утренний кофе, общие завтраки, тихие вечера в квартире, где всегда пахло чем-то домашним и спокойным. И Ник готов был сделать ей предложение. Но тут жизнь, снова свернув с ровной дороги, проложила на его пути очередное испытание, тихо и без предупреждения, как это всегда бывает. Молодой стажёр Сэм Винчестер, который появился в фирме, заставил Габриэля встрепенуться. Его глаза вдруг загорелись жизнью. И Ник, увидев это, искренне обрадовался. Да, для него стало своего рода миссией сделать Гейба живым и счастливым. Пусть даже не с ним. Сам он уже давно научился жить без всепоглощающего чувства к Новаку. Как говорила Амелия, которая знала всё о прошлом возлюбленного, это как наркоз — чувства, погружённые в тяжёлую спячку, из которой нет выхода. Они остались, потому что убить их невозможно. Сперва притупились, а сейчас, отдалённые и парализованные, просто были где-то глубоко, без шансов на возвращение. И она всеми силами старалась взрастить в этом сердце новые чувства. И вот, с появлением Сэма Нику представился шанс наконец выполнить свою невыполнимую миссию по воскрешению феникса из пепла. Его план сработал идеально, и теперь осталось только дождаться понедельника. Они встретятся. И всё будет хорошо. Мужчина вернулся в кабинет. Допив виски, он провёл пальцем по холодному стеклу аквариума, следя за большой золотистой рыбкой, которая лениво скользила между растениями, рассекая воду почти без усилий. Нет, хорошо уже ничего не будет. У него не будет. Да, он любит Амелию. И ради счастья того, кто дороже всех, он сможет сделать всё правильно. Отдать его, вручить в руки мальчика, в которого Гейб влюблён. (Влюблен, чёрт побери! Он сам это сказал). И самому пойти под венец, счастливо улыбаясь снаружи и горько рыдая внутри. Потому что это финал. Но Ник всегда был слишком правильным. Будет и сейчас. Прошлая ночь всплыла в памяти, как вспышка света в темноте. Гейб был пьян. Смертельно пьян. В воздухе пахло алкоголем, тяжёлым дыханием и чем-то отчаянным. Он снова, как и всегда, когда ему больно, прижимался всем телом к Нику, стискивал его пальцы до белых костяшек и тихо плакал, больше не пытаясь быть сильным. Потому что только Ник видел его таким. И это было особенным чувством — нечто большее, чем любая страстная ласка, чем самая нежная ночь и чем самые сильные слова. Это был момент их единения. Ник фактически ради этих моментов и жил последние два года. Был рядом, став просто другом, потому что другого выбора у него уже не осталось. Вчера, обнимая Гейба, плачущего и говорящего о том, что он любит Сэма, Ник тихо сжимал его руку, ощущая тепло чужой ладони и одновременно холод внутри себя, успокаивая его и своё сердце, которое ещё пыталось вырваться из этого наркозного плена. Но он не давал. Нет. Их чувства мертвы. Они ушли безвозвратно. И нет, он не ревнует. Он счастлив. Счастлив тому, что Гейб смог. Тяжёлый разговор с Сэмом и Габриэлем лишь утвердил его в решении. Их нужно соединить, потому что они любят друг друга. Ник вздохнул, успокаивая вдруг дёрнувшееся сердце, и на секунду прикрыл глаза. Звонок резко выдернул его из размышлений. Он посмотрел в окно: уже темно, город погрузился в мягкую ночную синеву, огни отражались в стекле аквариума. Сколько же он так простоял, задумавшись? — Да, дорогая. Как ты долетела? — Ник произнёс это почти автоматически, увидев имя Амелии на экране, и на секунду, резко встряхнувшись, попытался вернуть себе привычную собранность. В кабинете было тихо, только гул кондиционера и приглушённый свет настольной лампы, который ложился на его лицо холодными полосами. — Хорошо, — ответила Амелия спокойно, но слишком чётко. В её голосе не было привычной мягкости, как будто между словами стоял стеклянный барьер. — Что-то случилось? — Ник сразу уловил напряжение, которое буквально сквозило через динамик, как холодный воздух из открытого окна. Он нахмурился, инстинктивно напрягаясь. — Да, Николас, — впервые она произнесла его полное имя, и от этого внутри что-то неприятно сжалось. — Хотела поговорить позже. Но, видимо, нам надо расставить точки сейчас. — Что это значит? — его голос стал осторожнее. — Я улетела, но возвращаться не собираюсь. К тебе не собираюсь. Когда прилечу, заскочу забрать вещи, — Амелия сделала короткую паузу, и Ник услышал, что в её голосе нет сомнений. — Ник, так больше не может продолжаться. Я пыталась. Но даже наркоз не берёт твои чувства. — Ты о чём? — Ник вздрогнул, как от физического удара, услышав из её уст такую констатацию факта. — Ты знаешь. Сегодня ты снова ночевал у него. И хоть ты будешь уверять, что у вас ничего не было, я знаю правду. У вас может ничего не быть в постели. Но, Ник… Два года ты пытаешься закрыть чувства в вакуум и спрятать глубоко, зарыв в три сундука. Два года ты бережёшь и охраняешь его, мчишься к нему по первому зову, остаёшься с ним ночью, чтобы просто утешить своего бедного любимого мальчика. Ведь так? Молчи, не отрицай. Я знаю. Ты днём другой, а ночью… Ник, я сплю с тобой в одной постели. И слышу, кого ты зовёшь во сне. — Амелия, нет… Я действительно любил его. Сильно, до потери себя. Но сейчас… — он попытался говорить ровно, но голос предательски дрогнул, и сам он это почувствовал, как будто слова застревали в горле. — Сейчас ничего не изменилось, — резко перебила она, и в её голосе впервые появились усталость и боль. — Ты потерял себя, превратившись в его верного стража. Этакого гриффона, готового защитить и спрятать своё сокровище, — горько усмехнулась она. — Я больше не могу бороться с тенью. Это бесперспективно. — Эмили, послушай… — Ник попытался найти слова оправдания, но с ужасом понял, что она говорит так, как будто видит его насквозь и снимает с него слои, один за другим. — Не надо, Ник. Мне не победить твоего личного дракона. И знаешь, почему? Потому что страшен не сам дракон. Страшно то, что ты не хочешь его победить. Тебе нужно это чувство. Ты без него не живёшь. Ты готов быть другом, коллегой, кем угодно, лишь бы он был счастлив. Но не с тобой, Ник. Ты ищешь только его счастье. Даже если это будет стоить тебе всего. Вот только я не согласна быть жертвенным агнцем ради этого. В кабинете стало совсем тихо. Даже кондиционер теперь звучал глуше. Ник смотрел в одну точку, и казалось, что воздух стал тяжелее. — Думаешь, я не понимаю? — продолжила она уже тише, но это было ещё страшнее. — Никки, даже я существую в твоей жизни ради того, чтобы любимый Габи не чувствовал себя ущербно и не грыз себя из-за того, что когда-то бросил тебя. Конечно, он должен быть счастлив. А для этого нужно сделать простое: раз — снять с него чувство вины и убедить, что у тебя всё прекрасно, — её голос стал холоднее. — Два — дать ему то, что он хочет. Сэмми, так его зовут? Новый восторг мистера Новака. Пауза. В трубке слышалось только её дыхание и далёкий шум аэропорта или улицы — Ник не мог разобрать. Он просто сжал трубку. Так, что она угрожающе затрещала. И не потому, что Амелия сейчас бросала его. И даже не потому, что она говорила такие болезненные слова. А потому… Ник с ужасом понял, что она говорит правду. Ту самую истину, что он сам прятал в себе глубоко, скрывая, лишь бы не дать этим мыслям угнездиться в сознании. Она вскрывала швы на старых ранах с точностью, свойственной её профессии. Бескомпромиссно, без сожаления. Лазерным скальпелем слов правды. Только так. Факты. Больно? Да, чертовски. Но она сто раз права. Затянувшиеся раны остались внутри полостями, в которых хранились чувства. И он снова и снова зашивал их поступками. А почему? Потому что Он должен быть счастлив. Должен, чёрт возьми! И ради этого Ник готов принести в жертву себя. И её. Вот только она на это не согласна. И, в общем-то, она имеет на это право. — Амелия. Сэм. Гейб его любит. Он сказал мне сам, — жалкая попытка оправдаться. Да, допустим любит. Но только причем здесь Ник и его девушка? — Вполне возможно. Вот только этот восторг тоже рано или поздно закончится. Скорее рано, они слишком разные. И, Никки, прости, что вмешиваюсь в ваши мальчиковые привязанности… Но Гейб хочет льва, а рядом с ним ягнёнок. Ты понимаешь, о чём я? И быть счастливым с таким же мягким, спокойным, удобным человеком он не сможет. Ему нужен лев. Тот, кто будет держать уверено. Тот, кто костьми ляжет ради его счастья. Тот, кто сможет дать ему силу. Ты, Николас. А значит, рано или поздно он поймёт это. И тогда… — Она замолчала на секунду, и эта пауза прозвучала, как приговор. — Так зачем мне проживать жизнь в ожидании момента, когда твой обожаемый Гейб наиграется и поймёт, что всю жизнь любил только тебя? И ты уйдёшь. Не задумываясь. Потому что это твоя миссия — сделать его счастливым. — Амелия… — выдохнул Ник, но голос прозвучал потерянно. Он впервые не знал, что сказать. Слишком многое из сказанного ударило точно в те места, которые он сам старался не трогать. — Прощай, Ник. Когда приеду, позвоню, чтобы забрать вещи и оставить ключи. Смарт можешь забрать в клинике. Охрану я предупредила. И давай не будем пересекаться. Я не хочу разговоров. Больше ничего не хочу. Я всё сказала. Гудки в трубке прозвучали оглушающе в тишине кабинета. Ник сидел неподвижно, глядя на потухший экран телефона. И впервые за долгое время перестал искать оправдания тому, что чувствовал. Он любит Габриэля. Любит слишком сильно, чтобы продолжать делать вид, что ему достаточно быть просто другом. И никогда не прекращал любить. Вот только способ борьбы он, видимо, выбрал неправильный. Пальцы с силой сжали бокал, раскрошив тонкое стекло. Ник даже не дёрнулся. Просто молча смотрел, как капает кровь на пушистый ковер. Сейчас он самолично вскрыл старые шрамы. Только зачем? Уже ничего не изменить. Габриэль любит Сэма. А это значит… Ник опустил голову, оперевшись окровавленной рукой на лоб. Капли поползли по лицу. Он поднялся. Тяжёлым шагом в ванную. Холодная вода, мелкие осколки в раковине… Ник посмотрел на своё отражение. Кровавый отпечаток на лбу. Но пугал не он. Пугали глаза. Обычно голубые, они стали тёмными, будто кровь, что, стекая по коже, окрасила радужку. — Поздно, — прошептал он своему отражению. — Я потерял тебя навсегда. И единственное, что я ещё могу сделать… То, что я делал всегда. Габриэль. Ты должен стать счастливым с ним. Должен. Пожалуйста. Иначе я не выдержу. Я отдам тебя. Отдам ему, потому что ты его любишь. Только, молю тебя, будь наконец счастлив. А слёзы, смешиваясь с кровью, скользили по щекам, капая в раковину…