Право на тишину

Олеся не спала всю ночь. Она лежала на диване у Марины, смотрела в потолок и улыбалась. Не могла заснуть от волнения. От счастья, которое ещё не случилось, но уже грело изнутри. Она прокручивала в голове завтрашний день. Точнее уже сегодняшний.Снова и снова. Она представляла, как заедет к нему утром. Не на базу. Домой. В их квартиру. У них сегодня раннее построение. Он всегда просыпался с трудом, ворчал, пил кофе молча, а потом одевался, глядя в одну точку. Она любила это время. Когда они оба ещё полуживые, но уже вместе. Она заедет к нему, поднимется на третий этаж, откроет дверь своим ключом. Он будет в душе или ещё спать. Она тихо пройдёт на кухню, поставит чайник, достанет синюю кружку и свою, зелёную. Заварит кофе. Потом возьмёт форму — ту самую, которую забрала вчера с базы. Грязную, пропахшую лесом и его потом. Куртку, тактические брюки, флиску. Она постирала всё руками. Вложила в каждое движение всю свою любовь, всю надежду. Она представляла, как аккуратно разгладит складки, повесит сушиться на батарею. А утром сложит так, как он любил — чтобы куртка сидела по фигуре, брюки без заломов, флиска мягкая и тёплая. Потом она войдёт в спальню. Положит форму на стул у кровати. Сядет рядом. Проведёт рукой по его плечу. Он откроет глаза — сначала не поймёт, зажмурится от света, потом увидит её. Улыбнётся. Ещё сонный, тёплый. — Ты вернулась? — скажет он хриплым голосом. — Я всегда возвращаюсь, — ответит она. Он притянет её к себе, уткнётся носом в макушку. Скажет: «Не уходи больше. Пожалуйста». И она прошепчет: «Никогда. Я больше никогда не уйду». Потом он встанет, пойдёт в душ. А она накроет на стол. Они выпьют кофе вместе — как раньше, на подоконнике. Он наденет чистую форму, которую она постирала. И они поедут на службу. Вместе. Как раньше. Как всегда должно было быть. Олеся улыбалась в темноту, представляя это. Снова и снова. Каждую деталь. Каждое слово. Каждый взгляд. «Мы помиримся, — думала она. — Я знаю. Мы не можем не помириться. Я люблю его. Он любит меня. Всё остальное не важно». За окном занимался рассвет. Серое небо постепенно розовело, первые лучи солнца коснулись крыш домов. Олеся встала, бесшумно прошла на кухню. Сняла с батареи его форму. Куртка. Тактические брюки. Флиска — мягкая, уютная, которую он любил надевать в прохладные дни. Всё чистое, ещё тёплое, пахнущее домом. Она прижала ткань к лицу, вдохнула этот запах и улыбнулась. Она разложила форму на стуле, разгладила каждую складку руками. Каждое движение было почти молитвой. «Пожалуйста, — шептала она про себя. — Пожалуйста, пусть у нас получится». Потом оделась сама. В свою форму — спецназовскую, такую же, как у него. Куртка, брюки, берцы. Всё по уставу. Под форму надела тот самый мягкий бежевый свитер, который Бизон любил. Он не увидит его под курткой, но Олеся знала. Он был её талисманом. Она расчесала волосы, убрала их строго по уставу. Посмотрела на себя в зеркало. Бледная, но глаза блестят. От счастья, которое ещё не случилось. — Всё будет хорошо, — сказала она своему отражению. Взяла сумку, ключи от машины Марины, пакет с формой. Выходя, тихо прикрыла дверь На улице было свежо. Раннее утро, город только просыпался. Олеся шла к машине и чувствовала, как сердце колотится где-то в горле. Села за руль, завела двигатель. Поехала. Дорога была пустой. Она ехала медленно, наслаждаясь каждой минутой. Смотрела на знакомые улицы, вспоминала. Вот здесь они спорили, какой кофе лучше — растворимый или заварной. Вот здесь он поцеловал её впервые — быстро, будто украл. Вот здесь он сказал: «Никто не узнает. Это будет наша тайна». «Наша тайна, — подумала она. — Теперь она не нужна. Теперь я расскажу ему всё. Про отца. Про Кравцова. Про расследование. Он поймёт. Он не может не понять». Она остановилась на светофоре и поймала себя на том, что напевает мелодию. Ту самую, что он насвистывал по утрам, когда брился. Зелёный. Она поехала дальше. Она подъехала к их дому. Остановилась напротив подъезда. Посмотрела на окна третьего этажа. Шторы задёрнуты. Значит, он ещё спит. Она улыбнулась. — Я сейчас всё исправлю, — прошептала она. Она выключила двигатель. Вышла из машины. Сделала глубокий вдох. Пакет с формой прижала к груди — там, где билось сердце. Она пошла к подъезду. Поднялась на третий этаж. Остановилась перед дверью. Достала ключ. Подержала его в руке. Сжала в кулаке. Разжала. — Боря, — прошептала она. — Я пришла. Она вставила ключ в замочную скважину. Повернула. Дверь открылась.

***

Он проснулся от того, что голова раскалывалась. Не сразу понял, где находится. Потолок знакомый, люстра — та самая, которую они с Олесей вешали вместе. Его квартира. Их квартира. Всё на месте. Но что-то было не так. Слишком тихо. Слишком пусто. И запах — чужой, сладкий, приторный — висел в воздухе, как напоминание. Он повернул голову. Рядом, на Олесиной подушке, спала Света. Её светлые волосы разметались по белой наволочке, лицо спокойное, беззащитное. Она улыбалась во сне. Ей снилось что-то хорошее. Бизон смотрел на неё и не чувствовал ничего. Ни тепла, ни нежности, ни благодарности. Только пустоту. И где-то глубоко — тупую, ноющую боль, которую он сам себе причинил. Он помнил всё. Каждую секунду прошлой ночи. Как они вошли в квартиру. Как он прижал Свету к стене в прихожей. Как целовал её — жёстко, требовательно, почти жестоко. Как вкладывал в каждое движение всю свою ярость, всю свою ненависть к той, кто его предал. Он не был пьян настолько, чтобы забыть. Он был трезв настолько, чтобы помнить. И запомнить навсегда. Он хотел этого. Он сам этого хотел. Потому что хотел отомстить. Потому что хотел сделать ей больно. Потому что она сделала больно ему. «Леся, — подумал он. — Ты там. С ним. В его постели. Прижимаешься к нему. Шепчешь его имя. А я здесь, в нашей кровати, с другой женщиной. Теперь мы квиты». Он осторожно приподнялся, чтобы не разбудить Свету. Села она? Нет, она даже не шевельнулась. Спала крепко, безмятежно. Бизон натянул штаны, взял с тумбочки пачку сигарет и зажигалку. Потом подошёл к окну в спальне. Окно выходило во двор, на мокрые крыши гаражей и голые деревья. Небо было серым, низким, таким же, как его настроение. Он открыл форточку — впустить свежий воздух. Закурил. Дым уходил в мокрую уличную сырость. Он думал о ней. Об Олесе. «Она первая начала», — убеждал он себя. — «Она предала меня. Она спала с Кравцовым. Я видел фотографии. Видел, как она выходит из его подъезда утром. Растрёпанная. В его куртке. Сытая, довольная. Она мне изменяла, пока я тут верил ей, любил её, готов был на всё ради неё». Он сжал кулак так, что побелели костяшки. «А я? Я просто взял своё. Отомстил. И теперь мы квиты». Он знал, что врёт сам себе. Знал, что Олеся ему не изменяла. Она говорила, что нет. Она клялась. Она смотрела ему в глаза и говорила: «Я не сплю с ним. Я никогда не спала с ним. Мне нужен он для другого». А он не верил. Не хотел верить. Потому что ревность разъедала его изнутри. Потому что ему нужно было оправдание своей ненависти. «А фотографии? — спросил он себя. — Фотографии не врут. Она выходит из его квартиры утром. В его куртке. Растрёпанная. Что это, если не…?» Он не додумал. Не хотел додумывать. Потому что правда могла оказаться совсем другой. Правда могла быть не такой удобной. Правда могла разрушить его оправдания. А без них он оставался просто мудаком, который изменил женщине, которую любил. — Ебать, — прошептал он, выпуская дым. Он прислонился спиной к стене у окна. Смотрел на дым, на улицу, на спящую Свету в их кровати. И не знал, что чувствует. Злость. Боль. Пустоту. Всё вместе. «Я не жалею, — сказал он себе. — Не имею права жалеть. Она заслужила. Она предала меня. Она…» Он не мог договорить. Слова застревали в горле, потому что он знал — она не предавала. Не могла предать. Он знал её. Любил её. И всё равно сделал это. «Зачем? — спросил он себя. — Зачем я это сделал?» Ответ пришёл сразу — слишком быстрый, слишком болезненный. «Чтобы забыть её. Хотя бы на одну ночь. Чтобы не чувствовать эту боль. Чтобы не думать о том, что она с ним. Чтобы заснуть без неё в голове. И я заснул. С другой. В нашей кровати. На её подушке. И мне было всё равно». Он затянулся, чувствуя, как горечь табака смешивается с горечью внутри. «Мне не всё равно, — понял он. — Мне больно. Очень больно. И от этого я злюсь ещё больше. На себя. На неё. На весь мир». Он вспомнил их утро. Подоконник, две кружки — синюю и зелёную. Её улыбку, когда она смотрела на него, щурясь от солнца. Её голос: «Борь, я люблю тебя». Он не ответил тогда. Не сказал ничего. Просто поцеловал в макушку. Думал, что она знает. Думал, что она чувствует. А теперь она, наверное, думает, что он её никогда не любил. «Любил, — мысленно крикнул он. — Люблю. И ненавижу за то, что ты сделала с нами. За то, что заставила меня стать тем, кем я стал. За то, что я изменил тебе, потому что ты изменила мне». Он знал, что это неправда. Что она, может быть, и не изменяла. Но ему нужно было в это верить. Потому что без этой веры он был просто подлецом. А с ней — мстителем. И мстителем быть легче. Он докурил, затушил сигарету в пустой жестянке на подоконнике. Посмотрел на Свету. Спала. Не просыпалась. Хорошо. Не нужно объяснять. Он думал о том, что будет дальше. Сегодня — учения. Они увидятся. Он будет смотреть на неё, а она на него. И делать вид, что между ними ничего нет. Что они чужие. Что он не спал прошлой ночью с другой женщиной в их кровати. Что она не спала с Кравцовым в его квартире. Что их любовь не превратилась в грязную, подлую игру. «Она придёт? — подумал он вдруг. — Сегодня? Завтра? Вернётся ли она вообще?» Он не знал. И не хотел знать. Потому что если она вернётся, ему придётся смотреть ей в глаза. А он не знал, что увидит в них. И что она увидит в его. «Я не буду просить прощения, — решил он. — Она первая начала. Пусть она приходит и просит. И рассказывает всё. Всю правду. Про Кравцова. Про отца. Про расследование. И тогда, может быть…» Он не договорил. Не знал, что «может быть». Может быть, простит. Может быть, нет. Может быть, разойдутся навсегда. Может быть, попытаются начать сначала. С чистого листа. Без лжи. Без подозрений. Без ревности. «А сможем ли? — спросил он себя. — Сможем ли забыть эту ночь? Мою ночь со Светой. Её ночи с Кравцовым. Сможем ли смотреть друг на друга и не видеть чужие тени? Не знаю. Я не знаю». Он взглянул на стол, где вчера лежали фотографии. Сейчас их там не было — он убрал их в ящик, подальше от глаз. Но они всё равно стояли перед глазами. Олеся в куртке Кравцова. Олеся выходит из его подъезда. Их почти касающиеся лица. «Они мне нужны, — понял он. — Как напоминание. Что я не зря. Что я имел право. Что мы оба — подонки, и нам уже не стать чистыми». Он стоял у окна, курил вторую подряд, и смотрел на серое утро. В её голове крутились мысли — злые, горькие, беспощадные. «Я ненавижу тебя, Олеся, — сказал он мысленно. — За то, что ты сделала со мной. И люблю тебя. За то, кем ты была. И, наверное, кем ты осталась. Но мы уже не будем прежними. Никогда». Он выпустил последний клуб дыма в открытую форточку. Дым улетел в мокрую улицу. Бизон потушил сигарету, повернулся спиной к окну и посмотрел на кровать. Света спала. Не проснулась. Хорошо. Он не знал, что будет дальше. Только то, что обратного пути нет. И что он сам выбрал эту дорогу.

***

Бизон стоял у окна в спальне и курил. Шла уже третья сигарета за утро. Он смотрел на серое утро, на мокрые крыши гаражей, на голые деревья. Дым уходил в форточку, таял в холодном воздухе. Голова всё ещё болела, но мысли были ясными — злыми, горькими, беспощадными. Он думал о ней. Об Олесе. О том, как ненавидит её. О том, как любит. Он не слышал шагов. Не слышал, как тихо открылась входная дверь. Как ключ повернулся в замке — её ключ, который он так и не забрал. Не слышал, как она сняла обувь в прихожей. Как прошла по коридору. Он почувствовал её присутствие за секунду до того, как она появилась в дверях спальни. Бизон обернулся. Она стояла на пороге. В своей форме — куртка, тактические брюки, берцы. Волосы убраны строго по уставу. Бледная, но глаза блестят — от слёз? от бессонницы? от чего-то ещё, чего он не мог разобрать. В руках она держала пакет. Его форма — чистая, аккуратно сложенная. Они смотрели друг на друга. Бизон — с равнодушием. Или с тем, что он хотел выдать за равнодушие. Глаза пустые, лицо каменное. Он не двинулся с места. Не затушил сигарету. Не сказал ни слова. Олеся смотрела на него. А потом её взгляд упал на кровать. На Свету. Света лежала на Олесиной подушке, укрывшись Олесиным одеялом. Её светлые волосы разметались по белой наволочке. Она спала безмятежно, спокойно, с лёгкой улыбкой на губах. На ней была только рубашка Бизона — та, которую он надевал после душа. Та, которую Олеся гладила по утрам. Та, которую она любила. Олеся смотрела на эту картину. На чужую женщину в своей постели. На чужую руку, лежащую на подушке, где обычно спала её голова. На чужое дыхание, которое смешивалось с воздухом их спальни. Она не плакала. Не кричала. Не упала в обморок. Она просто смотрела. А потом перевела взгляд на Бизона. Он стоял у окна, всё ещё с сигаретой в руке, и смотрел на неё. В его глазах не было ничего. Ни страха. Ни раскаяния. Ни боли. Только пустота. Или то, что он хотел выдать за пустоту. Олеся смотрела на него долго — минуту? вечность? Она не знала. Она видела его лицо, его руки, его сигарету, которая тлела, рассыпая пепел на пол. И не узнавала. Тишина была такой плотной, что, казалось, её можно было резать ножом. И в этой тишине зашевелилась Света. Она потянулась, открыла глаза, села на кровати, натягивая одеяло на грудь. Увидела Олесю. Не испугалась. Не смутилась. — О, — сказала Света с лёгкой усмешкой. — Борюсик, а что она тут делает? Бизон не ответил. Не посмотрел на неё. Он смотрел на Олесю. Олеся сглотнула. Её голос, когда она заговорила, был ровным, почти безжизненным. — Товарищ капитан второго ранга, — сказала она. — Вот ваша форма. Вы просили привезти. Она положила пакет на край стола у двери. Аккуратно. Спокойно. — Доброе утро, — добавила она. Развернулась и пошла к выходу. Её шаги были ровными, ни одного лишнего движения. Спина прямая — офицерская выправка, за которую он когда-то любил её. Она не оглянулась. Не запнулась. Не побежала. Бизон смотрел ей вслед. Смотрел, как она выходит из спальни, как идёт по коридору, как открывает входную дверь. Как закрывает её за собой — тихо, почти беззвучно. И только когда дверь щёлкнула, он позволил себе выдохнуть. Опустить сигарету в пепельницу на подоконнике. Света смотрела на него. — Боря, — позвала она. — Что это было? Он не ответил. Стоял, глядя на пустой дверной проём, и не чувствовал ничего. Только пустоту. Только холод. Только боль, которая стала такой привычной, что он перестал её замечать. — Одевайся, — сказал он наконец. — На работу поедем. — Боря… — Я сказал, одевайся. Света хотела что-то сказать, но посмотрела на его лицо и передумала. Она встала, натянула своё платье, нашла туфли. Молча. Не задавая вопросов. Бизон отвернулся к окну, закурил новую сигарету. Он смотрел вниз, на улицу. Через минуту он увидел её. Олеся вышла из подъезда, села в машину Марины, завела двигатель. Машина тронулась, выехала со двора и скрылась за углом. Он смотрел ей вслед, пока чёрный дым не растаял в сером утре. — Прощай, — прошептал он одними губами. Внутри было пусто. И холодно. И ничего не болело — потому что болеть уже было нечему.

***

Олеся не помнила, как вышла из подъезда. Не помнила, как села в машину. Как завела двигатель. Как выехала со двора. Всё происходило будто с кем-то другим. Она смотрела на свои руки, лежащие на руле, и не узнавала их. Они были чужими. Бледными. Спокойными. Слишком спокойными для женщины, которая только что увидела в своей постели другую. Она ехала на базу. Не знала, зачем. Не знала, зачем ей туда. Сегодня было построения? она взяла выходной? Нет, не брала. У неё сегодня был обычный рабочий день. Учения в лесу. Тактическая медицина. Она должна была быть там. В форме. Со своей группой. Со своим командиром. С Бизоном. Она сжала руль и тут же разжала. Руль был холодным. Она не чувствовала холода. Она не чувствовала ничего. Дорога мелькала за окном — знакомые улицы, дома, светофоры. Она останавливалась на красный, трогалась на зелёный, не думая. Всё происходило само собой. Тело знало дорогу. Мысли — нет. Мысли ушли куда-то далеко, оставив только пустоту. Она попыталась вспомнить, что было пять минут назад. Десять. Полчаса. Она вспомнила дверь. Свой ключ в замке. И запах — сладкий, чужой, приторный. Потом коридор. Потом спальня. Бизон у окна. Сигарета в руке. Голый торс. Его глаза — пустые, равнодушные, будто она была чужой. Будто он ждал её и не удивился. Будто ему было всё равно. Света в её постели. В его рубашке. На её подушке. Её светлые волосы разметались по белой наволочке. Она улыбалась во сне. Ей снилось что-то хорошее. «Борюсик», — сказала Света, когда проснулась. — «А что она тут делает?» Олеся сжала зубы. Не от боли. Не от злости. Просто чтобы не закричать. Она не крикнула. Не заплакала. Не бросилась на Свету с кулаками. Она просто стояла и смотрела. А потом сказала те слова. Те самые, правильные, казённые. «Товарищ капитан второго ранга. Вот ваша форма. Вы просили привезти. Доброе утро». Она произнесла их вслух сейчас, в машине, и не узнала свой голос. Чужой. Холодный. Будто говорил кто-то другой. Она остановилась на светофоре. Рядом засигналили — зелёный. Она не заметила. Сигналили снова. Она тронулась. Она не знала, сколько времени прошло. Может, десять минут. Может, час. Она ехала, не разбирая дороги, но машина сама везла её на базу. Тело знало. Тело помнило, куда нужно ехать. Голова — нет. Она подъехала к КПП. Охранник выглянул, узнал, махнул рукой — проезжай. Олеся проехала. Припарковалась на стоянке. Выключила двигатель. Сидела, глядя в лобовое стекло. На стоянке было пусто. Только её машина и несколько служебных. На базе начинался день. Кто-то прошёл мимо, поздоровался. Она не ответила. Не услышала. Она вышла из машины. Ноги держали. Тело слушалось. Она закрыла дверь, нажала на сигнализацию, пошла к штабу. Она не помнила, как зашла в здание. Как прошла по коридору. Как открыла дверь раздевалки. Она очнулась только на скамейке, когда поняла, что сидит в пустой раздевалке и смотрит в стену. На ней была форма. Та самая, в которой она ездила к нему. Она сняла куртку — руки двигались сами. Повесила на крючок. Села. В зеркале напротив она увидела своё отражение. Бледное лицо, красные глаза, но не от слёз — от бессонницы. Сухие глаза. Она не плакала. Не могла. Внутри было пусто. «Почему я не плачу? — подумала она. — Я должна плакать. Мне должно быть больно. Я должна кричать, биться головой об стену. Я должна…» Она не знала, что она должна. Она просто сидела и смотрела в одну точку. «Он не мой, — поняла она. — Он никогда не был моим. Я придумывала себе любовь. Я верила в то, чего нет». Но это было неправдой, и она это знала. Был. Был её. Любил. Заботился. Строил планы. И вдруг всё рухнуло в один момент. В одну ночь. С одной женщиной в её постели. «Она назвала его Борюсик, — вспомнила Олеся. — А я никогда не называла его так. Я говорила «Борь» или «Боря». А она — Борюсик. Как хозяин. Как свой». Она сжала кулаки и разжала. Пальцы не слушались. Она вспомнила его глаза. Пустые. Равнодушные. Будто она была для него никем. Будто они не жили вместе. Не любили друг друга. Не строили планы на завтра. Будто всё, что между ними было, — это ошибка, которую он исправлял этой ночью. «Он не жалеет, — поняла она. — Он не сказал ни слова. Не попытался объяснить. Не попытался остановить меня. Он просто стоял и курил. И смотрел». Она закрыла глаза и увидела эту картину снова. Бизон у окна. Сигарета в руке. Голый торс. И Света на её подушке. В его рубашке. Счастливая. Довольная. Сытая. Олеся открыла глаза. Встала. Подошла к умывальнику, открыла кран, набрала в ладони холодной воды, плеснула в лицо. Вода стекала по щекам, смешиваясь с тем, чего она не могла выплакать. Она посмотрела на себя в зеркало. На мокрое лицо. На сухие глаза. На бледные губы. — Ты справишься, — сказала она своему отражению. — Ты сильная. Ты справишься. Она не верила в это. Но нужно было сказать. Хотя бы для того, чтобы не разрыдаться прямо здесь, на базе, где её могли увидеть. Она вытерла лицо полотенцем, поправила форму, собрала волосы. Взяла себя в руки. Буквально. Руками взяла свои руки, положила их на колени и сказала мысленно: «Спокойно. Ты офицер. Ты старший лейтенант Уманова. Ты не имеешь права раскисать. Ты здесь, на службе. У тебя есть обязанности. У тебя есть группа». Она встала, проверила, все ли пуговицы застёгнуты. Куртка, брюки, берцы. Всё по уставу. Всё как надо. Она не помнила, как надевала это утром. Не помнила, как ехала к нему. Не помнила, как заходила в квартиру. Она помнила только пустоту. Дверь в раздевалку открылась. Вошла Дана. — Олеся? — удивилась она. — Ты чего такая? Ты рано сегодня. Случилось что? — Всё нормально, — ответила Олеся. Голос был ровным, чужим. — Плохо спала. — Видно, — Дана посмотрела на неё внимательно. — Глаза красные. Ты плакала? — Нет, — соврала Олеся. — Аллергия. Начинается весна. Дана хотела спросить ещё, но передумала. Сняла куртку, повесила на крючок. — Ладно, — сказала она. — Если что — я рядом. Олеся кивнула. Она села на скамейку, сжала руки в замок и уставилась в одну точку на полу. Мысли не возвращались. Эмоции не приходили. Только пустота. Холодная, бесконечная, как космос. И где-то глубоко внутри — крошечная искра боли, которая скоро разгорится в пожар. Но не сейчас. Не сейчас. Вы правы. Вот исправленная глава.

***

Бизон зашёл в кабинет Бати без стука. Батя сидел за столом, изучал какие-то документы. Поднял голову, увидел лицо командира «Нерпы» и сразу понял — случилось что-то серьёзное. Бизон был бледен, под глазами круги, взгляд тяжёлый, колючий. — Закрой дверь, — сказал Батя. Бизон закрыл. Подошёл к столу, не сел — встал напротив. — Я хочу отстранить старшего лейтенанта Уманову, — сказал он глухо. — Все факты против неё. Сегодня ехать на задание, и я не могу её взять. Батя откинулся на спинку стула, сложил руки на груди. — Я не могу её отстранить, — сказал Батя. — Сейчас группой руководит Кравцов. Меня отстранили. Багиру отстранили. Решения принимает он. И он её не отстранит. Бизон сжал челюсть. — Тогда надо сделать так, чтобы она сама осталась, — сказал он. Батя помолчал, посмотрел на него внимательно. — Ладно, — сказал Батя. — Иди. Что-нибудь придумаем. Бизон кивнул, развернулся и пошёл к выходу.

***

Багира вошла в кабинет Бати через несколько минут после того, как Бизон вышел. Она была в форме, сосредоточенная, но в глазах читалась усталость — последние дни выдались тяжёлыми. — Закрой дверь, — сказал Батя. Багира закрыла. Села на стул, с которого только что поднялся Бизон. Положила руки на колени. — Что случилось? — спросила она. — Тарасов хочет отстранить Уманову от сегодняшнего выезда, — сказал Батя без предисловий. Багира не удивилась. Только кивнула, будто ждала этого. — Он пришёл ко мне, — продолжал Батя. — Говорит, все факты против неё. Жучок, маячок, встречи с Кравцовым. Не может её взять на задание, рискует группой. — А ты что ему сказал? — А я сказал, что не могу её отстранить. Сейчас группой руководит Кравцов. Он не подпишет отстранение. — И что делать? Батя откинулся на спинку стула. Посмотрел на Багиру долгим, тяжёлым взглядом. — Бизон предложил сделать так, чтобы она сама осталась, — сказал он. — Сама? — переспросила Багира. — Как? — А никак. Не получится, — Батя покачал головой. — Она не дура. Поймёт, что её искусственно отстраняют. Начнёт задавать вопросы. — Тогда что? Батя помолчал. Потом сказал: — Я сам приду на построение. Сам скажу, что она остаётся. Багира удивилась. — Ты? Но ты же отстранён. — Я отстранён от командования группой, — поправил Батя. — Но не от обязанностей. И никто не запрещал мне ставить задачи личному составу. — А Кравцов? — А что Кравцов? — усмехнулся Батя. — Он сейчас в своём кабинете сидит, бумажки перебирает. Не будет же он каждый приказ проверять. Скажу, что Уманова нужна здесь. Для аналитической работы. Есть срочное задание. Багира задумалась. — Это рискованно, — сказала она. — Всё рискованно, — ответил Батя. Он встал, подошёл к окну. Посмотрел на стоянку, где группа собиралась у машин. Бизон стоял в стороне, мрачный, сжав кулаки. Умы не было видно — она, наверное, ещё в раздевалке. — Нам нужно за ней понаблюдать, — сказал Батя, не оборачиваясь. — Пока группа в лесу. Пока мы здесь. Посмотреть, что она делает, с кем говорит, кому звонит. — Ты хочешь, чтобы я за ней следила? — спросила Багира. — Хочу. Багира встала, подошла к нему. — Хорошо, — сказала она. — Что я должна делать? — Когда я скажу, что она остаётся, ты подойдёшь к ней. Скажешь, что есть работа. Документы, отчёты. Пусть сидит в аналитическом отделе, не высовывается. А ты понаблюдай. — А если она свяжется с Кравцовым? — Значит, есть что скрывать, — жёстко сказал Батя. Он повернулся к ней. — Ты готова? — Да, — кивнула Багира. — Тогда иди. Через пятнадцать минут построение. Я приду. Багира развернулась и пошла к выходу. У двери остановилась, обернулась. — Бать, — сказала она. — Ты веришь в её виновность? Батя помолчал. — Не знаю, — сказал он наконец. — Факты против неё. Но я её знаю много лет. Она не предательница. Что-то здесь не так. Что-то мы упускаем. — Поэтому ты хочешь оставить её здесь. Понаблюдать. — Да. Если она чиста — ничего страшного не случится. Если нет — мы сможем это доказать. Багира кивнула и вышла. Батя остался один. Посмотрел на часы. Через пятнадцать минут он выйдет к группе и скажет то, что должен. А потом всё пойдёт своим чередом. «Держитесь, — мысленно сказал он своим бойцам. — Держитесь, черти. Я вас не брошу». Бизон зашёл в общую комнату. Там уже была вся группа. Кот сидел на скамейке, завязывал шнурки на берцах. Сармат проверял снаряжение, раскладывая его на полу. Дана и Агата о чём-то тихо переговаривались у окна. Опер сидел за столом с ноутбуком, что-то печатал. Ума стояла у стены, прислонившись плечом к холодной краске. Она слабо улыбнулась, когда увидела его — машинально, привычно, как делала всегда. Но улыбка вышла бледной, почти незаметной. Глаза у неё были красные, но сухие. Она смотрела на него, а он — на неё. Он не подошёл. Не спросил, как дела. Не спросил, готова ли. Не спросил, что случилось. Ничего. Он просто встал посреди комнаты, обвёл взглядом группу, задержался на Уме на долю секунды — и перевёл глаза на других. — Так, — сказал он. — Все в сборе? — Так точно, — ответил Кот за всех. — Сегодня у нас выезд, — продолжал Бизон. — Поэтому на построение через пятнадцать минут. Всем быть в малом зале. В полной экипировке. Вопросы? Вопросов не было. — Разойдись. Группа зашевелилась. Кот дозавязывал шнурки, Сармат собрал снаряжение, Дана и Агата поправили форму. Опер закрыл ноутбук. Ума не двинулась с места. Стояла у стены, смотрела в одну точку на полу. Бизон не спросил её. Не подошёл. Не сказал ни слова. Он развернулся и вышел. Дана посмотрела на Уму, потом на дверь, за которой скрылся командир. — Странный он какой-то сегодня, — тихо сказала она. — Давно уже странный, — ответил Кот, поднимаясь. — Пойдём, — Агата тронула Уму за плечо. — Нам надо собираться. Ума кивнула. Оторвалась от стены и пошла к выходу. Она не оглянулась.

***

Построение было в гараже. Большое бетонное помещение, пахло маслом, бензином и сыростью. Вдоль стен стояли машины — «Нива» Бизона, два микроавтобуса, грузовик для снаряжения. Бойцы группы выстроились ровной линией у центральной стены. Все в полной экипировке: бронежилеты, разгрузки, нашивки, оружие в руках. Ума стояла в строю, между Даной и Агатой. Бледная, собранная. В руках автомат — привычная тяжесть, которая сегодня почему-то казалась неподъёмной. Она смотрела прямо перед собой, но ничего не видела. Перед глазами всё ещё стояла картина: Бизон у окна, сигарета в руке, чужие светлые волосы на её подушке. Она тряхнула головой. «Не сейчас, — сказала себе. — Потом. После задания». В гараж зашли Батя и Бизон. Батя — в форме, с папкой в руках. Бизон — мрачный, сосредоточенный, с каменным лицом. — Вольно, — сказал Батя, останавливаясь перед строем. Группа чуть расслабилась, но не потеряла ровности. Батя окинул взглядом бойцов. Задержался на каждом — на секунду, не дольше. — Сегодня у нас выезд, — начал он. — Отработка взаимодействия в условиях пересечённой местности. Задача — поиск и ликвидация условного противника. Время выполнения — до вечера. Он сделал паузу. Все слушали внимательно. Бизон стоял чуть сзади и справа от Бати, сложив руки за спиной. Не смотрел на строй. Точнее, смотрел, но сквозь людей, будто их не было. — Ну все, удачи, — добавил Батя. Голос стал жёстче. — Старший лейтенант Уманова остаётесь в расположении КТЦ. Ума замерла. Она не ожидала. Не могла ожидать. Она стояла в полной экипировке, с оружием, готовая к выезду. Вся группа — тоже. Все были готовы. Кроме неё. Сначала она не поняла. Не расслышала. Мысль не уложилась в голове — как это, остаётся? Почему? Она стоит в полной боевой выкладке, с оружием, готовая к выезду. Как все. Почему она должна остаться? А потом до неё дошло. И сердце ухнуло вниз, в холодную пустоту, которая разверзлась под ногами в тот самый момент, когда она увидела Бизона. Он смотрел на неё. Прямо в глаза. Его взгляд был тяжёлым, холодным, колючим. В нём не было ни сомнения, ни жалости, ни объяснения. Только твёрдая, ледяная решимость человека, который принял решение и не собирается его менять. Это он. Она поняла это не умом — телом. Каждой клеткой. Каждым нервом. Он сделал это. Он оставил её здесь. Он не хочет её видеть. Не хочет, чтобы она была рядом. Не хочет, чтобы она дышала с ним одним воздухом. Она почувствовала, как её лицо заливает бледность. Как руки, сжимающие автомат, немеют. Как внутри всё сжимается в тугой, холодный комок. Она хотела спросить: «Почему?» Хотела крикнуть: «За что?» Хотела выйти из строя, подойти к нему, заглянуть в глаза и спросить: «Ты серьёзно?» Но она не сделала ничего. Потому что она офицер. Потому что она стоит в строю. Потому что приказ есть приказ. Её глаза пробежались по лицам группы — растерянные Кот и Сармат, удивлённые Дана и Агата, опустивший глаза Опер. Никто не знал, что сказать. Никто не понимал, что происходит. И только Бизон смотрел на неё. Не отводя взгляда. Будто проверял, выдержит ли она. Будто добивал. Она выдержала. Группа растерянно зашевелилась. Кот переглянулся с Сарматом. Дана и Агата обменялись быстрыми взглядами. Опер опустил глаза в пол. Все чувствовали, что здесь что-то не так, но никто не знал, в чём дело. — Вопросы есть? — спросил Батя. Вопросов не было. — Тогда по машинам, — скомандовал Бизон. Группа начала выходить из строя. Кот первым двинулся к микроавтобусу, за ним Сармат, Дана, Агата, Опер. Оружие, броня, рюкзаки — всё загружали молча, без обычных шуток. Ума осталась стоять. Она не вышла из строя. Стояла одна, с автоматом в руках, и смотрела, как её группа уходит без неё. Никто не обернулся. Никто не спросил, почему она остаётся. Только Кот на секунду задержал взгляд — короткий, будто прощальный. Потом сел в машину. Бизон за руль микроавтобуса. Сдал назад, развернулся. Машина поехала к воротам. Бизон смотрел в зеркало заднего вида. Видел, как Ума стоит в пустом гараже, одна, в полной боевой выкладке. Она не двинулась с места. Стояла в строю, которого уже не было. Машина выехала за территорию КТЦ. В зеркале. От корпуса оставалась только точка, а потом и точка исчезла за поворотом. Батя вышел из гаража на улицу. Ума стояла у ворот, смотрела вслед уехавшей машине. В её глазах не было слёз. Только пустота. — Ну, пошли, — сказал Батя. Ума повернулась к нему. Взяла себя в руки. — Слушаюсь, товарищ контр-адмирал, — сказала она ровно. Она сняла автомат и пошла за Батей в штаб. Она шла, и в голове было пусто. Хорошо, что пусто. Потому что если бы мысли пришли — она бы разрыдалась.