Право на тишину

Ума сидела в комнате отдыха одна. Батя сказал подождать, пока Багира освободится. Сказал — и ушёл. А она осталась. Сидела на старом кожаном диване, положив руки на колени, и смотрела в одну точку на полу. Автомат сдала в оружейку. Бронежилет сняла. Но экипировку не разобрала — всё ещё надеялась, что её позовут. Что передумают. Что Бизон вернётся и скажет: «Поехали, ты нужна». Но Бизон не вернулся. И никто не позвал. Она сидела и слушала, как за стеной тихо разговаривают Батя и Багира. Слова не разбирала — только голоса. Будто где-то далеко шумело море. Батя сидел за столом, массировал переносицу. Багира стояла у окна, скрестив руки на груди. — Она в комнате отдыха, — сказала Багира. — Сидит, смотрит в стену. — Хорошо, — кивнул Батя. — Пусть сидит. Потом скажешь, что работа откладывается. Пошлёшь в архив, бумаги перебирать. — Я не о том, — Багира повернулась к нему. — А о чём? — Я о ней. О том, что ты оставил её здесь. Батя поднял голову. — Ты сам не веришь в её виновность? — спросила Багира. Батя помолчал. — Не знаю, — сказал он. — Она много лет с нами . Не хочу верить. — А факты? — А факты, — Батя усмехнулся, — можно подделать. Ты сама знаешь. Багира подошла к столу, села на стул напротив. — Допустим, Ума — предатель, — сказала она. — Допустим, она сливает информацию Кравцову. Тогда вопрос: зачем она делает это так открыто? Зачем она явно кокетничает с ним? Зачем она садится к нему в машину на глазах у всех? Зачем приезжает на базу в его куртке? — Что ты хочешь сказать? — Я хочу сказать, что если ты предатель — ты прячешься. Ты не высовываешься. Ты не даёшь поводов. А она… она будто специально привлекает к себе внимание. Будто хочет, чтобы мы что-то поняли. — Или не умеет прятаться, — возразил Батя. — Не умеет? — Багира покачала головой. — Она — старший лейтенант спецназа. Она умеет всё. В том числе хранить секреты. Если бы она хотела скрыть свои встречи с Кравцовым — она бы их скрыла. А она не скрывает. Батя молчал. Обдумывал. — Ты думаешь, она не предатель? — спросил он наконец. — Я думаю, что мы чего-то не знаем, — ответила Багира. — Что-то важное. Что-то, что объяснит её поведение. И Кравцова. — Например? — Например, то, что Кравцов её шантажирует. Или использует её. Или она… — Багира запнулась. — Что — она? — Или она играет свою игру. Против него. Батя откинулся на спинку стула. Посмотрел в потолок. — Слишком много допущений, — сказал он. — А без допущений не обойтись, — ответила Багира. — Факты ведут к ней. Но если она предатель — она дура. А она не дура. — Что предлагаешь? — Оставить её здесь. Понаблюдать. Не давить. Посмотреть, что будет дальше. Батя кивнул. Встал, подошёл к окну. — Хорошо, — сказал он. — Делай, что считаешь нужным. Багира встала. — Я сейчас пойду к ней, — сказала она. — Скажу про архив. Посмотрю на реакцию. — Иди, — ответил Батя. Багира направилась к выходу. У двери остановилась, обернулась. — Бать, — сказала она. — Мы не ошибаемся? Может, зря мы её оставили? Батя покачал головой. — Не знаю, — сказал он. — Но другого выхода у нас нет. Багира вышла. Батя остался один. Смотрел в окно, на пустую стоянку, на серое небо. Думал об Уме. О её сухих глазах, когда она стояла в пустом строю. О Бизоне, который не смотрел на неё. О себе, который ничего не мог изменить. — Держитесь, — прошептал он. — Чёрт знает что творится.

***

Ума стояла у скалодрома в тренировочном зале. Она не знала, зачем пришла сюда. Ноги принесли сами. В аналитический отдел идти не хотелось — там Багира будет задавать вопросы, смотреть, оценивать. А здесь было пусто, тихо. Только запах пота и резины, только старые маты на полу. Она смотрела на стену для скалолазания, но не видела её. Перед глазами стояло утро. Бизон у окна, сигарета в руке, чужие светлые волосы на её подушке. Его глаза — пустые, равнодушные, будто она была для него никем. Она не слышала шагов. — Олеся, — раздалось за спиной. Она вздрогнула, обернулась. Кравцов стоял в дверях тренировочного зала. В штатском, но с идеальной выправкой. Спокойный, уверенный, как всегда. Он вошёл, закрыл за собой дверь. Подошёл близко — слишком близко. Остановился в шаге. — Я не буду делать того, что ты просил, — сказала Ума. Она не уточнила — что именно. Он понял. — Насчёт Бизона? — переспросил Кравцов. — Ну и не надо. Главное, чтобы ты была в порядке. Она удивилась. Не ожидала такой лёгкости. Не ожидала, что он отступит так просто. — Я могу тебе чем-нибудь помочь? — спросил Кравцов. В его голосе звучала забота — или то, что она хотела принять за заботу. Ума отвела глаза. — Расскажи мне всю правду об отце, — сказала она. — Не кусками. Всю. Честно. Кравцов помолчал. Потом кивнул. — Хорошо, — сказал он. — Я пришлю машину. Сегодня вечером. — Я сама приеду, — ответила Ума. Кравцов чуть улыбнулся. Одобрительно. Тепло. Он шагнул ещё ближе — на расстояние дыхания. Положил руку ей на талию — мягко, почти отечески. Склонил голову к её виску. Губы почти касались её уха, когда он заговорил. — Ты расскажешь мне, что у тебя произошло? — спросил он тихо, с нежностью, которая пробирала до мурашек. — Почему тебя здесь оставили по такой дурацкой причине? Ума не чувствовала его присутствия. Странное дело — он стоял рядом, касался её, говорил почти шёпотом. А она была где-то далеко. В утренней квартире. В гараже, где её оставили одну. В машине, которая уезжала без неё. Она молчала. Не отвечала. Не отстранялась. Просто стояла, глядя в одну точку на противоположной стене. Кравцов заметил. Понял, что её здесь нет. Что она ушла в себя, в свою боль, в свою пустоту. — Ммм… Олесенька? — повторил он тише, ещё нежнее. Она вздрогнула — от голоса, от прикосновения, от того, что кто-то нарушил её пустоту. Но не успела ответить. Дверь тренировочного зала с грохотом ударилась об ограничитель. Багира. Она стояла на пороге, вся напряжённая, с холодными глазами. Смотрела на Кравцова. На его руку на талии Умы. На его голову, склонённую к её виску. Ума вздрогнула и обернулась. Кравцов тоже поднял голову. Но руку с талии не убрал. Наоборот — притянул Уму чуть ближе к себе. С ухмылкой посмотрел на Багиру. И в этой ухмылке было всё: превосходство, власть, насмешка. «Смотри, — говорила его поза. — Смотри и завидуй. Она моя». Багира сжала челюсть. Выпрямилась. — Товарищ полковник, — сказала она ровным, каменным голосом. — Разрешите забрать старшего лейтенанта Уманову в аналитический отдел. Есть срочная работа. Кравцов не спешил отвечать. Он перевёл взгляд на Уму. — Ну что? — спросил он тихо, только для неё. — Мы договорились? Олеся посмотрела на него. Кивнула. — Да, — сказала она. Её голос был пустым. Чужим. Она не чувствовала ни его руку на своей талии, ни его дыхание у своего виска. Она вообще ничего не чувствовала. Кравцов улыбнулся — довольно, удовлетворённо. Убрал руку, отступил на шаг. — Ну, иди работай, — сказал он. Он посмотрел на Багиру. В его глазах читалось: «Видела? Она моя. И ничего ты с этим не сделаешь». Багира не отвела взгляда. Выдержала. Но внутри у неё всё кипело. Ума пошла к выходу. Прошла мимо Багиры, не глядя на неё. Багира развернулась и пошла следом. Кравцов остался в зале один. Поправил пиджак. Усмехнулся. — Куколка, — тихо сказал он в пустоту. — Игра только начинается. Багира смотрела на них. На то, как Кравцов обнимает Уму. Как она не отстраняется. Как он шепчет ей что-то на ухо. Как Багира она видела — это не любовь. Это власть. Кравцов показывал ей, что Ума — его. Что он может сделать с ней что угодно. Что она — его кукла. Его пешка. Но Ума… Ума была не здесь. Она была пустой. И это пугало Багиру больше всего. Он вышел из зала. Багира шла по коридору и кипела. Злость заливала её изнутри — холодная, липкая, опасная. Она видела всё. Как он стоял к Уме вплотную. Как обнимал её. Как она не сопротивлялась. Как он смотрел на неё — собственнически, победоносно. «Он показал мне, — поняла Багира. — Он нарочно. Всё это — нарочно. Чтобы я видела. Чтобы я поняла, что она его». Она остановилась у двери в аналитический отдел, повернулась к Олесе. — Заходи, — сказала она ровно. — Работы много. Олеся кивнула и прошла внутрь. Багира посмотрела ей вслед, потом на дверь, за которой скрылся Кравцов. — Не выйдет, — прошептала она. — Не на тех напал. Она зашла в отдел закрыла дверь. — Садись, — сказала Багира, указав на стул. Ума села. Багира села напротив. Некоторое время они молчали. — Что это было? — спросила наконец Багира. — Вы о чём? — ответила Ума. — О Кравцове. О том, что я видела в тренировочном зале. Что он тебе говорил? Зачем он обнимал тебя? Ума молчала. Смотрела куда-то в сторону. — Я жду, — сказала Багира. — Ничего, — ответила Ума. — Это ничего не значит. — Это значит, что ты позволяешь ему прикасаться к себе. Позволяешь говорить тебе "Олесенька". Позволяешь обнимать тебя на глазах у всей базы. — Я не позволяла, — Ума подняла глаза. — Я просто… не чувствовала. — Что не чувствовала? — Его. Багира замолчала. Смотрела на Уму долго, изучающе. На её бледное лицо, на красные сухие глаза, на сжатые губы. Она верила ей. Или хотела верить. — Ты в порядке? — спросила Багира. — Нет, — ответила Ума. — Но я справлюсь. Багира встала, подошла к окну. — Я хочу тебе кое-что сказать, — сказала она, не оборачиваясь. — Бизон был у Бати сегодня утром. Просил отстранить тебя от выезда. Говорил, что все факты против тебя. Что он не может рисковать группой. Ума сидела не двигаясь. — Батя сказал, что не может тебя отстранить, — продолжала Багира. — Сейчас группой руководит Кравцов. Он бы не подписал. Тогда Бизон сказал: "Надо сделать так, чтобы она сама осталась". И Батя согласился. — Я знаю, — сказала Ума. — Знаешь? — Я видела его глаза на построении. Поняла. Багира обернулась. — Тебе больно? — Да, — ответила Ума. — Но я справлюсь. Багира хотела спросить ещё о чём-то. Об отношениях с Бизоном. О том, что между ними. О том, почему он смотрел на неё как на врага. Но не спросила. — Иди в архив, — сказала Багира. — Поработай с документами. Отвлечёшься. — Хорошо, — Ума встала. — Олеся, — окликнула Багира. Ума обернулась. — Береги себя. Ума кивнула и вышла. Багира осталась одна. Она подошла к столу, взяла телефон, набрала номер Бати. — Бать, — сказала она. — У меня к тебе разговор. Срочно. — Слушаю. — Кравцов её обрабатывает. Прямо на глазах у всех. Обнимает, шепчет ласковые слова. А она… она как зомби. Ничего не чувствует. — Ты думаешь, она с ним? — Не знаю, — ответила Багира. — Но если и с ним, то не по любви. Что-то здесь не так. — Продолжай наблюдать, — сказал Батя. — И будь осторожна. — Хорошо. Багира положила трубку. Посмотрела на дверь, за которой скрылась Ума. — Держись, девочка, — прошептала она. — Держись.

***

Кравцов сидел на заднем сиденье служебной машины, откинувшись на спинку. За окном проплывал город — серый, мокрый, осенний. Он смотрел на него и улыбался. Довольно. Спокойно. — Что будем делать с Умановой, товарищ полковник? — спросил Шахов с переднего сиденья. Кравцов не ответил сразу. Достал сигарету, закурил. Открыл окно — дым улетел в сырую улицу. — Сегодня я назначил ей встречу, — сказал он наконец. — У себя в квартире. По поводу отца. — Она приедет? — Приедет, — уверенно ответил Кравцов. — Ей нужна правда. Я дам ей правду. Часть правды. Столько, сколько нужно. Шахов молчал, ожидая продолжения. — А что с Бизоном? — спросил он. — Сработало? Кравцов усмехнулся. Неторопливо выпустил дым в открытое окно. — Сработало, — сказал он. — Даже лучше, чем я ожидал. Света — молодец. Сделала всё, как я просил. — Она не спрашивала, зачем это нужно? — Спрашивала, — Кравцов усмехнулся. — Я сказал, что проверяю лояльность Тарасова. Что это задание сверху. Она поверила. Ей всё равно, лишь бы быть рядом с ним. Дурочка. — И Бизон клюнул? — Ещё как, — Кравцов затушил сигарету. — Пришёл в бар, напился, сам к ней полез. Она мне по голосу докладывала, как всё было. Он даже не понял, что его развели. Думает, что это была его идея. Что он мстит Олесе за измену. Шахов покачал головой.Кравцов откинулся на спинку, закрыл глаза. — Когда Тарасов вернётся вечером, я ещё одну удочку закину, — сказал он. — Одну я уже закинул. По имени Маргарита Степановна. — Багира? — уточнил Шахов. — Она самая. Она теперь будет следить за Умой. Думает, что я не знаю. А я знаю. И пусть следит. Мне даже на руку. — Зачем? — Затем, что когда она увидит, как Ума приходит ко мне вечером, как выходит от меня утром — какие выводы она сделает? Правильные. И поделится ими с Батей. А Батя — с Бизоном. И цепочка замкнётся. — А если Бизон уже знает про Свету? Ума же пришла утром и всё видела. — Знает, — усмехнулся Кравцов. — И это прекрасно. Он теперь сам не свой. Злой, ревнивый, сломленный. И он уверен, что Ума ему изменила — потому что я подсунул ему те фотографии. И он уверен, что он ей отомстил — потому что переспал со Светой. Он теперь в моей власти. И не догадывается об этом. Шахов помолчал. — Вы всё продумали, товарищ полковник, — сказал он. — Я только начал, капитан, — ответил Кравцов. — Когда Тарасов окончательно сломается, я доберусь до Булатова. А когда падёт Булатов — рухнет и вся группа. И никто не вспомнит, с чего всё началось. С маленькой интрижки. С одной ночи в баре. Он открыл глаза, посмотрел на улицу. — Вы скажете Уме правду об отце? — спросил Шахов. — Ну посмотрим, как она будет себя вести, — сказал Кравцов. — Если будет послушной — скажу. Если нет — тоже скажу. Но не всю. Только то, что мне нужно. — А если она узнает про Свету? — Не узнает, — уверенно сказал Кравцов. — Света умеет держать язык за зубами. Она уже получила то, что хотела — ночь с Бизоном. Она будет ждать продолжения. А я сделаю так, чтобы продолжения не было. И тогда она придёт ко мне. Будет жаловаться. Просить. И я её использую снова. Шахов молчал. Кравцов открыл окно, закурил новую сигарету. — Приготовь вино, — сказал он. — И свечи. Сегодня будет долгий вечер. Ума приедет. Будет плакать, жаловаться, искать защиты. А я буду рядом. Чтобы утешить. Чтобы она поверила, что я — единственный, кто её понимает. Кто её любит. — А Бизон? — спросил Шахов. — А Бизон… — Кравцов усмехнулся. — Бизон будет сидеть в пустой квартире, курить и ненавидеть себя за то, что потерял её. И не знать, что я ему в этом помог. Машина свернула на тихую улицу. Впереди показалось серое здание без вывесок и табличек. Служебная квартира Кравцова. — Всё идёт по плану, — сказал Кравцов, выходя из машины. — Тарасов изменил Олесе. Олеся считает себя преданной. Я рядом. Она моя. Он поправил пиджак и направился к подъезду. — Куколка, — прошептал он. — Ты уже почти моя. Осталось сделать последний шаг.

***

Микроавтобус мерно покачивался на ухабах просёлочной дороги. За окнами тянулся хвойный лес — серый, мокрый, осенний. В салоне было тихо. Слишком тихо для группы спецназа, которая всегда и везде ездила с шутками, подколами и чьим-нибудь смехом. Сегодня смеха не было. Бизон сидел за рулём, сжимая баранку так, что побелели костяшки. Он не проронил ни слова с тех пор, как они выехали за ворота. Не смотрел в зеркало. Не оглядывался. Делал вид, что полностью поглощён дорогой. В салоне, на задних сиденьях, переговаривались вполголоса. — Она что, правда предатель? — тихо спросил Сармат, косясь на ребят. — Не знаю, — так же тихо ответил Кот. — Но командир так не думает. — А что думает? — А он вообще ничего не думает. Он злой, как чёрт. Я таким его никогда не видел. — А ты видел, как он на неё смотрел на построении? — спросила Дана, сидевшая через проход. — У неё глаза были красные. Она плакала, что ли? — Не плакала, — ответил Опер, который до этого молчал. — Но была сама не своя. Я таких лиц на войне не видел. — Она не предатель, — твёрдо сказал Кот. — Я её знаю. Она за нас горой. — Факты против неё, — возразил Сармат. — А пошли они в жопу, эти факты, — отрезал Кот. — Ты сам видел, как она работала? Как прикрывала нас? Такие не предают. Кот вздохнул, откинулся на спинку сиденья. — Вопрос в другом, — сказал он. — Кому выгодно, чтобы мы думали, что она предатель? Все замолчали. — Кравцову, — тихо, но отчётливо сказал Опер. Сармат посмотрел на него. — Ты это серьёзно? — А ты посмотри, — Опер понизил голос. — Он приехал — сразу жучок. Крутится вокруг Умы. Она приезжает на его машине. Её отстраняют от выезда. Кому от этого хорошо? Ему. — Ты думаешь, он её подставил? — спросила Дана. — Уверен? Нет. Но вариант рабочий. — Ладно, — прервал их Кот. — Хватит гадать. Сейчас у нас задача. Выполним — там посмотрим. А пока — работаем. — А Ума? — спросила Дана. — Ума в КТЦ, — ответил Бизон, не оборачиваясь. Все вздрогнули — забыли, что он слышит. — У неё своя задача, — добавил он. — Своя. В его голосе не было уверенности. Только горечь и усталость. Больше никто не проронил ни слова до самого леса. Лес встретил их тишиной и холодом. Бизон выстроил группу на опушке, коротко поставил задачу — поиск и ликвидация условного противника, взаимодействие парами, время выполнения — четыре часа. Обычное задание, которое они отрабатывали десятки раз. Но сегодня всё шло не так. Кот и Сармат работали в паре, прочёсывая квадрат за квадратом, но команды от Бизона поступали нервные, путанные. Он то приказывал ускориться, то резко останавливал, перепроверял координаты, срывался на подчинённых. — Ты куда полез, Сармат?! — рявкнул он в рацию. — Противник слева! — Так я иду по квадрату, товарищ командир, — ответил тот. — Не туда идёшь! Иди за мной! Бизон сбился с маршрута — в этом не хотели признаваться, но все видели. Он вёл их не туда, где должен быть условный враг, а куда-то вглубь леса, подальше от задания. Дана шепнула Агате, когда они вышли на перекур: — Командир сам не свой. Мы второй круг нарезаем. — Я заметила, — ответила Агата. — Он всё время на телефон смотрит. — Думает о ней? — Не знаю. Может быть. В рации раздался голос Бизона: — Прекратить разговоры. Работаем. Они замолчали. Кот подошёл к Оперу, когда тот разворачивал антенну для связи. — Ты веришь, что Ума предатель? — спросил он тихо. Опер поднял на него глаза. — Нет, — ответил он. — Я тоже, — сказал Кот. — Командир тоже нет. Поэтому он и бесится. — Ты думаешь, он её отстранил, потому что верит в её вину? — А ты думаешь, почему? — Думаю, он её защищает, — сказал Опер. — От Кравцова. От нас. От неё самой. Кот удивился. — Защищает? — Отстранил — и она в безопасности. В КТЦ. С Багирой. А здесь… — А здесь что? — А здесь могло случиться что угодно, — закончил Опер. — Командир не дурак. Он чувствует. Знает больше, чем говорит. Кот хотел спросить ещё, но Бизон скомандовал построение. Они зашагали дальше, оставляя в чаще километр за километром. К вечеру задание с горем пополам выполнили. «Противника» нашли, «ликвидировали», доложили. Бизон сидел в машине один, не выключая двигателя. Группа грузила снаряжение молча, без обычной усталой болтовни. Кот забрался на заднее сиденье, бросил рюкзак рядом. — Командир, — спросил он осторожно. — С Умой всё будет нормально? Бизон посмотрел на него в зеркало заднего вида. Долго. Тяжело. — Не знаю, — ответил он. — Но я разберусь. Больше никто не задавал вопросов. Машина тронулась в обратный путь, унося их сквозь сумерки к базе, к тёплым стенам, к душу и горячему ужину. И к ней. К Уме, которая ждала их в КТЦ — или не ждала, потому что её оставили там против воли. Бизон смотрел на дорогу, сжимая руль, и думал об одном. Что он наделал. И как теперь это исправить.