Сигнал бедствия

Чуя нашел его не на мостике. Вентиляционные шахты привели его в технический отсек, технический отсек — в грузовой лифт, а лифт выплюнул его в коридор, который он уже проходил час назад. Или два. Чуя сбился со счета. «Кормилец» не хотел отпускать гостей. Он плутал по лабиринту, пока скафандр не запищал, сообщая о падении уровня кислорода. Пришлось вернуться к челноку, перезарядить баллоны и начать заново. Во второй раз он пошел другим маршрутом — длинным, в обход грузовых палуб, через жилые отсеки, мимо столовой с плавающими тарелками. И вышел прямо к медотсеку. Не к тому, первому, с манекеном. К другому — основному, расположенному рядом с кают-компанией. Дверь была приоткрыта, и из щели сочился свет. Живой свет. Не аварийный красный, а нормальный, белый, рабочий. Чуя замер. Сердце забилось где-то в горле. Он толкнул дверь. Внутри было тепло. Чуя почувствовал это сразу — скафандр зафиксировал повышение температуры, системы автоматически снизили обогрев. Кто-то включил отопление. Кто-то поддерживал жизнь в этом мертвом корабле. Медотсек оказался небольшим, но хорошо оборудованным. Диагностические кровати вдоль стен, шкафы с медикаментами, пара хирургических роботов в отключенном состоянии. На одной из кроватей горела лампа, отбрасывая круг теплого света. В этом круге сидел человек. Чуя узнал бы эту фигуру из тысячи. Дазай. Он сидел, ссутулившись, прислонившись спиной к стене. Ноги вытянуты вперед, руки свободно лежат на коленях. Голова чуть наклонена, кудрявые волосы падают на лицо, скрывая глаза. Он был жив. Чуя смотрел на него и не мог двинуться с места. Два года он представлял эту встречу. Два года репетировал слова, которые скажет. Два года копил злость, ненависть, вопросы. Сейчас все слова вылетели из головы. Дазай поднял голову. Боже, как он выглядел. Исхудавший до прозрачности. Скулы заострились, глаза провалились в глазницы, кожа приобрела сероватый оттенок человека, слишком долго не видевшего нормального света. И бинты. Целые километры бинтов. Они обматывали шею, запястья, торс — Чуя видел края там, где расходилась больничная роба. Дазай всегда носил бинты. Чуя помнил это. Но раньше они были деталью образа, загадкой, частью дурацкого театра. Сейчас они выглядели иначе. Сейчас они выглядели необходимостью. Дазай улыбнулся. Та самая улыбка. Кривая, ленивая, бесконечно раздражающая. — Привет, Чуя, — сказал он. Голос сел, охрип, но интонация осталась прежней. — Долго же ты добирался. Чуя стоял в дверях и сжимал кулаки. — Ты... Голос сорвался. Пришлось прокашляться, сглотнуть ком в горле. — Ты какого черта здесь делаешь? Дазай пожал плечами. Движение вышло вялым, словно каждое усилие давалось с трудом. — Живу понемногу. Корабль вот чиню. Скучал по мне? Чуя сделал шаг вперед. Потом еще один. Скафандр мешал, давил на плечи, но снимать его Чуя не собирался. Он подошел вплотную к кровати, навис над Дазаем, вглядываясь в его лицо сквозь забрало шлема. — Ты два года торчал здесь? Два года посылал сигнал бедствия и не мог найти способа выбраться? — Мог, — спокойно ответил Дазай. — Не хотел. — Не хотел? — Чуя рассмеялся. Зло, коротко. — Ты не хотел выбираться? Ты предпочел гнить в этом гробу? Дазай посмотрел на него. В карих глазах не было ни тени безумия — только усталость и что-то еще, чему Чуя не мог подобрать названия. — Садись, — сказал Дазай. — Разговор будет долгим. Чуя не сел. Он стоял, вцепившись в спинку диагностической кровати, и смотрел, как Дазай медленно, очень медленно подтягивает ноги, устраиваясь поудобнее. Каждое движение давалось ему с трудом. Руки дрожали. Дыхание сбивалось. — Ты болен, — сказал Чуя. Не вопрос — констатация. — Болен, — согласился Дазай. — Очень. И давно. — Те корпоративные эксперименты? Дазай кивнул. Кудри упали на лицо, он убрал их дрожащей рукой. — Помнишь, я всегда ходил в бинтах? Это не было данью моде. Кожа слезала кусками. Мышцы атрофировались. Корпорация «Асахи» ставила опыты на своих сотрудниках, Чуя. На самых перспективных. На тех, кого не жалко. Чуя молчал. Он помнил. Знал. Догадывался. Но одно дело — догадываться, и совсем другое — видеть результат. — Они пытались создать солдат, способных выживать в открытом космосе, — продолжал Дазай. — Без скафандров. Без кораблей. Генетическая модификация, нанороботы, полная перестройка метаболизма. Я был удачным экземпляром. Почти удачным. — Почти? — Побочные эффекты, — Дазай усмехнулся. — Веселая штука. Организм не выдерживает долго. Распад тканей, мутации клеток, отказ органов. Мне дали пять лет активной службы. Потом — списание. Ты знаешь, что значит «списание» в корпоративных лабораториях? Чуя знал. — Поэтому ты закрыл люк? Дазай отвел глаза. Впервые за весь разговор. — Поэтому, — тихо сказал он. — Мне нужно было, чтобы ты ушел. Чтобы ты не видел... этого. — Ты хотел умереть красиво, — Чуя не спрашивал. Он утверждал. — Я хотел уместь не на твоих глазах, — поправил Дазай. — Разница есть. Наступила тишина. Чуя смотрел на него и чувствовал, как злость понемногу оседает, превращаясь во что-то другое. В тяжесть. В усталость. В горькое понимание, что два года ненависти были потрачены на человека, который уже тогда был мертвецом. — Что здесь случилось? — спросил он наконец. Дазай поднял голову. В глазах мелькнуло что-то живое — страх? боль? — и спряталось обратно. — Я получил назначение на «Кормилец» после того взрыва. Корпорация решила, что я еще могу пригодиться. Сказали: последнее задание, перевезешь груз, получишь отставку и лечение. Я согласился. — Ты всегда соглашался на дерьмовые задания. — Это была ловушка, — сказал Дазай просто. — С самого начала. Чуя ждал. — Груз был особенным. Корпорация «Миры Тачихары» разрабатывала биологическое оружие. Не бактерии, не вирусы. Кое-что похуже. Они научились адаптировать человеческое тело к вакууму. Полная автономность. Бессмертие. Цена — потеря личности. — Потеря личности? — Люди превращались в животных, — Дазай говорил спокойно, но пальцы его дрожали сильнее. — Инстинкты, голод, агрессия. Никакого разума. Только тело, которое не нужно кормить, не нужно греть, не нужно лечить. Идеальные солдаты. Идеальное оружие. Чуя вспомнил контейнеры, вскрытые изнутри. Царапины на стенах. Кровь. — Груз открылся? — Мы не знали, что везем. Думали, медицинское оборудование, запчасти. А в контейнерах были люди. Подопытные. Или то, что от них осталось. В пути что-то пошло не так — сбой систем жизнеобеспечения, скачок температуры. Они очнулись раньше времени. — И выбрались. — И выбрались, — кивнул Дазай. — Началась бойня. Я заперся на мостике, заблокировал двери. Часть экипажа успела спрятаться, часть — нет. Я слушал крики по внутренней связи трое суток. Потом крики прекратились. — Они всех убили? — Не всех, — Дазай посмотрел на Чую в упор. — Некоторых забрали с собой. Чуя переваривал информацию. Картина вырисовывалась чудовищная. Корабль-ловушка, груз-монстр, экипаж, брошенный на растерзание. И Дазай, запертый в клетке, слушающий, как гибнут его люди. — Почему ты не вызвал помощь? — Вызывал. Сигнал глушили. Корабль был в зоне отчуждения, специально выбранный маршрут, чтобы никто не нашел. Корпорация подставила нас с самого начала. — А потом? Когда сигнал пошел? — Потом кончилось топливо для глушилок. Я починил аварийный маяк и включил его. Два года назад. И ждал. — Ждал, что прилетят корпораты и прикончат свидетеля? — Ждал тебя, — сказал Дазай. Чуя замер. — Я знал, что ты выжил. Корпоративные каналы болтали — чистильщик Накахара сошел с ума, ищет мертвого напарника. Я слушал эти сводки и улыбался. — Ты улыбался, пока я с ума сходил? — Я улыбался, потому что ты жив, — Дазай говорил тихо, но каждое слово падало в тишину, как камень в воду. — Потому что ты есть. Где-то там. Дышишь. Злишься. Ищешь. Это согревало. Чуя отвернулся. Он не мог смотреть на это лицо. На эти глаза, в которых плескалось что-то, похожее на нежность. Слишком много всего навалилось сразу. Слишком много правды за один час. — Где они сейчас? — спросил он, глядя в стену. — Кто? — Твари. Подопытные. Где они? Дазай помолчал. — Здесь, — сказал он наконец. — На корабле. Иногда я слышу их по ночам. Они бродят по коридорам. Ищут. Ждут. — Чего ждут? — Не знаю, — Дазай пожал плечами. — Может, еды. Может, выхода. Может, нас с тобой. Чуя резко обернулся. — Нас? — Они чувствуют живое, — объяснил Дазай. — Я пахну смертью, поэтому они обходят медотсек стороной. А ты... ты пахнешь жизнью. Здоровьем. Силой. Они уже знают, что ты здесь. В коридоре что-то грохнуло. Чуя напрягся, вглядываясь в темноту за дверным проемом. Никого. Только тени, дрожащие в красном свете аварийки. — Давно они здесь? — спросил он, не оборачиваясь. — Два года. — И ты выживал два года в корабле, кишащем монстрами? — Я же говорил, — в голосе Дазая проскользнули знакомые ленивые нотки. — Я пахну смертью. Они не трогают мертвецов. Чуя посмотрел на него. На серую кожу, на впалые щеки, на руки, обмотанные бинтами так плотно, что не видно пальцев. — Ты не мертвец, — сказал он. — Пока нет, — согласился Дазай. — Но близко. Чуя подошел и сел на край кровати. Скафандр скрипнул, Дазай поморщился от звука, но ничего не сказал. — Зачем ты позвал меня? — спросил Чуя. — Если хотел умереть в одиночестве — зачем включил маяк? Дазай долго молчал. Смотрел в стену, на которой висели старые плакаты по технике безопасности. «В случае разгерметизации наденьте маску». «При пожаре используйте огнетушитель». Скучные инструкции для скучных людей. — Я думал, что хочу умереть, — сказал он наконец. — А оказалось, что хочу, чтобы кто-то был рядом. Хотя бы в конце. — Я не буду держать тебя за руку, если ты на это рассчитываешь. Дазай усмехнулся. Почти по-настоящему. — Я помню. Ты не умеешь быть нежным. — Заткнись. — Ладно. Они сидели в тишине. Где-то далеко в недрах корабля снова что-то грохнуло, и Чуя машинально положил руку на бластер. Дазай покачал головой. — Не поможет. Их много. И они быстрее, чем кажутся. — И что предлагаешь? Сидеть здесь и ждать, пока они сами сдохнут? — Они не сдохнут. Они бессмертны, помнишь? А я предлагаю тебе улететь, Чуя. Чуя уставился на него. — Улететь? — Ты пришел, увидел, убедился, что я жив. Можешь возвращаться. Я не обижусь. — Ты серьезно? — Вполне. — Дазай пожал плечами. — Я не ждал, что ты останешься. Просто хотел увидеть перед смертью. Чуя смотрел на него и чувствовал, как внутри закипает старая злость. Та самая, что вела его два года. Та, что не давала сдаться. — Значит так, — сказал он, поднимаясь. — Ты затащил меня сюда. Ты заставил два года гадать, жив ты или мертв. Ты смотрел, как я схожу с ума, и улыбался. И теперь ты хочешь, чтобы я просто улетел? Дазай молчал. — Не дождешься, — Чуя ткнул пальцем в его сторону. — Мы выберемся отсюда. Оба. А потом я тебя убью. Лично. Медленно. Чтобы ты наконец понял, что нельзя так со мной поступать. — Это угроза? — Это обещание. Дазай посмотрел на него долгим взглядом. И улыбнулся. На этот раз — светло. Почти счастливо. — Хорошо, Чуя, — сказал он. — Я подожду. В коридоре снова грохнуло. Ближе. Гораздо ближе. Чуя вытащил бластер и встал спиной к кровати, лицом к двери. — Отдыхай, — бросил он через плечо. — Завтра начинаем охоту. — На кого? — На твоих соседей. Дазай хмыкнул, откидываясь на подушку. — С ума сойти. Два года ждал спасения, а дождался самоубийцу. — Заткнись, — повторил Чуя, не оборачиваясь. — Я подумаю, как вытащить твою тощую задницу, а ты не мешай. Тени за дверью зашевелились. Чуя сжал бластер крепче. Ночь на «Кормильце» только начиналась.