Сигнал бедствия

Чуя проснулся от тишины. Слишком тихо. На «Кормильце» так не бывает. Всегда гудит вентиляция, всегда шуршит что-то в переборках, всегда дышит корабль. Сейчас — ничего. Он открыл глаза. Каюта первого помощника тонула в красном полумраке. Дазай сидел на койке, обхватив колени руками, и смотрел в иллюминатор. За стеклом висела пустота — звезды, далекие, равнодушные, вечные. — Не спишь? — спросил Чуя. — Думаю. — О чем? — О том, как красиво умирать. Чуя сел, разминая затекшую шею. Скафандр мешал, давил на плечи, но снимать его он не рискнул. — Опять ты за свое. — А ты за свое, — Дазай не обернулся. — «Заткнись и спи». «Не умрешь». «Я не дам». Ты как заезженная пластинка, Чуя. — Работает же. — Работает. Пока. Чуя поднялся, подошел к иллюминатору. Встал рядом, глядя на ту же пустоту. — Что случилось? — спросил он тихо. — Ничего. Всё сразу. Дазай протянул руку. Бинты на запястье съехали, открывая кожу. Синева стала гуще, прожилки темнее, почти черные. Они пульсировали — медленно, тяжело, как сердце умирающего. — Это ускорилось, — сказал он. — Два года процесс шел медленно. А с твоим прилетом — рванул. — Я виноват? — Ты — нет. Организм просто понял, что можно сдаваться. Рядом есть кто-то, кто позаботится. — Я не собираюсь заботиться. — А как это называется? — Дазай кивнул на бластер в руке Чуи, на его позу, закрывающую выход. — Охраняешь меня. Тащишь на себе. Рискуешь жизнью. Если это не забота — что тогда? Чуя промолчал. Дазай откинулся на подушку. Смотрел в потолок, перебирал пальцами край одеяла. Бинты на руках намокли — Чуя заметил темные пятна, проступающие сквозь ткань. — Ты хочешь знать правду? — спросил Дазай. — Я за ней прилетел. — Тогда слушай. Он начал говорить. Голос ровный, без эмоций, как будто читал вслух чужую медицинскую карту. — Мне было шестнадцать, когда корпорация меня купила. Детдом, нищета, никаких перспектив. Пришли люди в черном, сказали: хочешь стать особенным? Я согласился. Глупый подросток, думал, что получу суперсилы, стану героем. Чуя слушал молча. — Первый год был адом. Операции без наркоза, потому что «так быстрее заживает». Инъекции, от которых сворачивало желудок. Облучение, после которого слезала кожа. Я кричал по ночам. Просил смерти. Меня не слушали. Дазай поднял руку, посмотрел на бинты. — Они вживляли нанороботов. Миллиарды маленьких машин, которые перестраивали организм. Я должен был стать неуязвимым. Выживать в вакууме, не есть, не пить, не дышать. Идеальный солдат. — Получилось? — Частично. Я выживал. Мог дольше других обходиться без воздуха. Мог работать в агрессивной среде. Но цена... Он замолчал. Чуя ждал. — Нанороботы питаются мной, — продолжил Дазай. — Они жрут мои клетки, перерабатывают в энергию. Я медленно таю изнутри. Сначала кожа, потом мышцы, потом органы. К тридцати годам я должен был превратиться в пустую оболочку. — Тебе двадцать два. — Двадцать два. И я уже на финише. Чуя подошел ближе. Сел на край кровати, вглядываясь в лицо Дазая. В красном свете оно казалось чужим — острые скулы, провалившиеся глаза, сероватая кожа. — Зачем ты здесь? — спросил он. — На этом корабле. Зачем согласился на последнее задание? Дазай усмехнулся. — Думаешь, у меня был выбор? Корпорация сказала: последний рейс, получишь лечение. Я поверил. Идиот. — Лечение? — Они обещали вычистить нанороботов. Вернуть меня в норму. Я знал, что врут, но цеплялся за соломинку. Дурак. — Ты не дурак. — Дурак, — Дазай покачал головой. — Два года здесь, на краю галактики, с грузом, который сожрал мою команду. И никакого лечения. Только смерть. Он помолчал. Потом заговорил снова — тише, медленнее. — Знаешь, что самое смешное? Я ведь мог не вскрывать контейнеры. Системы охлаждения сбоили, груз замерзал — я должен был проверить. Открыл первый — а там глаза. Смотрят на меня. Живые. И рот открывается, хочет что-то сказать. — И сказал? — Сказал: «Убей нас». А я не смог. Чуя смотрел на него. — Ты пожалел их? — Я испугался. За себя. За то, что стану таким же. Ведь внутри меня — те же нанороботы. Та же технология. Просто более старая версия. Он протянул руку, коснулся бинтов на груди. — Мы с ними — одно. Я просто лучше сохранил лицо. В каюте стало тихо. Только гул вентиляции — вернулся, зашурел где-то в стенах. И далекие шаги — твари бродили по своим делам. Чуя сидел неподвижно. Переваривал. Два года он ненавидел Дазая за предательство. Два года представлял, как встретит его, как спросит: «Почему?». Два года копил злость, ярость, жажду мести. А перед ним сидел мальчишка из детдома, которого корпорация сожрала заживо. — Ты не говорил, — сказал Чуя. — Когда? — Всегда. За два года работы вместе — ни разу. — А зачем? Чтобы ты пожалел? Чтобы смотрел на меня как на инвалида? — Я бы не смотрел. — Смотрел бы. Все смотрят. В глазах — жалость. Я эту жалость ненавижу. Чуя кивнул. Понимал. Дазай закашлялся. Сильно, надрывно, с хрипами. Бинты на груди намокли быстрее — темные пятна расползались, впитывая что-то, чего быть не должно. — Ты как? — Чуя подался вперед. — Нормально. Кровь горлом. Красиво? — Заткнись. — Не затыкайся. Я два года мечтал, чтобы кто-нибудь сказал мне «заткнись» вот так. С злостью. С жизнью. Чуя сжал зубы. — Ты серьезно? Мечтал, чтобы тебя послали? — Мечтал, чтобы кто-то был рядом. Кто угодно. Хотя бы враг. Кашель стих. Дазай откинулся на подушку, закрыл глаза. Дышал тяжело, с перебоями. Чуя сидел рядом и смотрел, как поднимается и опускается его грудь. — Я прилетел тебя убить, — сказал он вдруг. — Знаю. — Два года искал, чтобы прикончить своими руками. — Знаю. — А теперь сижу и смотрю, как ты дохнешь, и ничего не могу сделать. Дазай открыл глаза. Посмотрел на Чую долгим, странным взглядом. — Можешь, — сказал он. — Можешь остаться. — Чтобы смотреть? — Чтобы быть. Чуя отвернулся. Не выдержал этого взгляда. Уставился в иллюминатор, на звезды, на бесконечную пустоту, которой нет дела до маленьких людей в маленьком корабле. — Знаешь, чего я хотел на самом деле? — спросил Дазай. — Чего? — Найти способ закончить это красиво. Не в лабораторной капсуле, не под капельницами, не с врачами, которые записывают агонию в протокол. А здесь. В космосе. С видом на звезды. — И чтобы никто не видел? — И чтобы кто-то был рядом. Хотя бы в последнюю минуту. Чуя молчал. — Ты подходишь, — добавил Дазай. — Ты злой. Ты не будешь плакать. Не будешь держать за руку. Просто посидишь рядом, пока я не перестану дышать, а потом уйдешь. Идеально. — Ты идиот. — Знаю. В коридоре что-то грохнуло. Оба замерли, прислушиваясь. Шаги — тяжелые, медленные — приближались к каюте. Твари. Или Акутагава. Или то, что осталось от Субъекта-117. Чуя встал, вскинул бластер. — Идут, — сказал он. — Слышу. — Надо уходить. — Не успеем. — Тогда драться. Дазай медленно поднялся с кровати. Пошатнулся, схватился за стену, но устоял. — Я с тобой. — Ты еле стоишь. — Зато пахну смертью. Пригожусь. Чуя посмотрел на него. На бинты, пропитанные кровью. На синюю кожу, проглядывающую в прорехах. На глаза, в которых не было страха. Только усталость и что-то, похожее на покой. — Ладно, — сказал он. — Но если подохнешь по дороге — я обижусь. — Постараюсь не подыхать. — Постарайся. Дверь каюты открылась. Коридор встретил их красным светом и тишиной. Шаги стихли — твари затаились, ждали. Где-то в глубине корабля гудели двигатели — Акутагава играл с энергией. — Куда? — спросил Чуя. — К реактору, — ответил Дазай. — Там толстые стены. Если запереться — продержимся. — А дальше? — Дальше придумаем. Они двинулись по коридору. Чуя впереди, Дазай сзади, цепляясь за стены, но не отставая. Тени плясали в красном свете. Шорохи окружали со всех сторон. Корабль дышал, ждал, готовился к броску. — Чуя, — сказал Дазай. — Что? — Спасибо. — За что? — За то, что прилетел. Чуя не ответил. Только сжал бластер крепче и пошел быстрее. Впереди ждал реактор. Или смерть. Или оба сразу. Но теперь они шли туда вместе.