Сигнал бедствия

Реакторный отсек встретил их гулом. Огромный, высотой в несколько палуб, он уходил в темноту, где пульсировало синее свечение — сердце «Кормильца» еще билось. Чуя никогда не любил реакторы. Слишком много энергии в одном месте, слишком тонкая грань между жизнью и взрывом. Дазай прислонился к стене, тяжело дыша. — Дальше не пойду, — сказал он. — Хватит. — Здесь безопасно? — Относительно. Твари не любят радиацию. Даже им нужно что-то живое внутри. Чуя огляделся. Технические этажи, лестницы, переходы. Везде металл, трубы, датчики. И синий свет, пульсирующий в такт сердцебиению корабля. — Найдем место, — сказал он. Они поднялись на смотровую площадку. Маленький балкончик, прилепленный к стене реакторного зала. Здесь когда-то сидели инженеры, следили за показателями. Теперь здесь была только пыль и иллюминатор. Большой. Во всю стену. За ним — звезды. Чуя усадил Дазая на пол, прислонив спиной к стене. Сам сел рядом, глядя в иллюминатор. — Красиво, — сказал Дазай. — Обычный космос. — Нет. Посмотри. Вон та звезда, желтая. Она далеко. Свет летел к нам миллионы лет. И умер бы, не встретив нас. А мы здесь. Смотрим. — Ты опять за свое. — За свое, — Дазай улыбнулся. — Люблю философствовать перед смертью. — Ты не умрешь сегодня. — Откуда знаешь? — Чувствую. Они сидели в тишине. Гул реактора заполнял пространство, но здесь, наверху, он казался далеким, почти нереальным. Синий свет пульсировал за спиной, звезды горели впереди. Дазай смотрел в иллюминатор. Чуя смотрел на Дазая. В свете далекой звезды — той самой, желтой — его лицо казалось почти живым. Не серым, не синим, не мертвым. Просто усталым. Просто красивым. — Зачем ты тогда закрыл люк? — спросил Чуя. Вопрос повис в воздухе. Тяжелый. Наконец-то заданный. Дазай не сразу ответил. Он смотрел на звезду, и в глазах его плясали отблески — или это синий свет реактора играл? — Знаешь, — сказал он наконец, — есть одна теория. Что смерть в вакууме — самая красивая. Ты просто засыпаешь. Легкие сжимаются, кровь закипает, но мозг не успевает понять. Темнота. И всё. — Я не про смерть спрашиваю. — А я про неё. Потому что тогда, у люка, я думал именно об этом. Дазай помолчал. Провел рукой по бинтам на груди. Они снова намокли — Чуя заметил темные пятна, расползающиеся по ткани. — Ты знаешь цену жизни, Чуя? — спросил он. — Настоящую? — Не знаю. Никогда не считал. — А я считал. Каждый день. Каждую минуту. Моя жизнь стоила ровно столько, сколько корпорация готова была за неё заплатить. А они платили мало. Чуя молчал. — Когда я закрывал люк, я думал: вот она, цена. Одна жизнь против двух. Моя гнилая, вонючая, уже проданная — против твоей. Целой. Сильной. Твоя стоила дороже. — Ты не имел права решать. — Имел. Потому что больше некому. Звезда за иллюминатором горела ровно. Желтая, спокойная, равнодушная. — Я не жалею, — продолжал Дазай. — Понимаешь? Ни секунды не жалел. Если бы можно было вернуться — я бы снова закрыл люк. И снова. И снова. — Даже зная, что выживешь? — Зная, что ты выживешь. Это главное. Чуя сжал кулаки. — Ты идиот. — Знаю. — Ты думаешь, что твоя жизнь ничего не стоит, а это не так. — А сколько она стоит? Чуя открыл рот — и закрыл. Не знал. Не мог ответить. Дазай улыбнулся. Криво, устало, но светло. — Вот видишь. Даже ты не знаешь. А я знаю. Моя жизнь стоила ровно одной операции. Одного твоего вдоха за переборкой. И это лучшая цена, которую я мог заплатить. Чуя отвернулся к иллюминатору. Смотрел на звезду, но не видел её. Перед глазами стояло другое — лицо Дазая в последнюю секунду перед тем, как створки сомкнулись. Улыбка. Спокойствие. Он действительно не жалел. — А я жалел, — сказал Чуя тихо. — Два года жалел, что не успел. Что не выбил эту дверь. Что не вытащил тебя. — Ты бы погиб. — Может быть. — Точно. Взрывная волна — и ты в щепки. — Может быть, — повторил Чуя. — Но я бы попытался. Дазай посмотрел на него долгим взглядом. — Ты правда такой дурак? — Правда. В реакторном зале что-то щелкнуло. Автоматика. Системы. Им не было дела до разговоров двух людей на смотровой площадке. — Знаешь, чего я боялся больше всего? — спросил Дазай. — Чего? — Что ты выживешь и возненавидишь меня. Что будешь помнить последнюю секунду и проклинать. — Я так и сделал. — Знаю. Но ты здесь. Ты прилетел. Значит, ненависть прошла? Чуя задумался. — Не знаю, — сказал он честно. — Может, не прошла. Может, просто стала другой. — Какой? — Ты мне должен. За два года. За каждую ночь, когда я не спал, думая о тебе. За каждый морг, который я обыскал. За каждую минуту, когда я верил, что ты жив, и ненавидел себя за эту веру. — И что я должен? — Ответ. Настоящий. Не про цену жизни и красоту смерти. А простой. Зачем ты закрыл люк? Дазай долго молчал. Звезда за иллюминатором мигнула — или это просто показалось? — Потому что я люблю тебя, — сказал он наконец. Чуя замер. — Что? — Люблю, — повторил Дазай. — По-дурацки, по-идиотски, как умею. С первого дня, как увидел. Ты орал на меня, лез в драку, доказывал, что ты лучше. А я смотрел и думал: какой же ты живой. Какой настоящий. Чуя молчал. — И когда я понял, что мы оба умрем, я выбрал. Ты должен был жить. Ты должен был дышать, злиться, орать на кого-то другого. А я... я просто сделал, что должен. — Ты... — Не надо ничего говорить, — перебил Дазай. — Я не жду ответа. Не жду, что ты скажешь то же самое. Просто ты спросил — я ответил. В реакторном зале стало тише. Гул стих — или это слух адаптировался? Чуя сидел неподвижно, глядя в иллюминатор, но ничего не видя. Слова Дазая въедались в мозг, требовали места, требовали ответа. Но ответа не было. Только пустота внутри и звезды снаружи. — Идиот, — сказал он наконец. — Знаю. — Выбрал момент. Посреди космоса, на корабле с монстрами, перед смертью. — Красиво же. Звезды, иллюминатор, музыка. — Какая музыка? — Гул реактора. Симфония смерти. Чуя фыркнул. — Ты невыносим. — Знаю. Они сидели молча. Минуту. Пять. Десять. Чуя чувствовал, как внутри что-то меняется. Тает. Ненависть, которую он носил два года, уходила, оставляя после себя пустоту. И в эту пустоту заползало что-то другое. Теплое. Страшное. Живое. — Я не умею, — сказал он. — Что? — Отвечать. На такое. — А ты не отвечай. Просто будь здесь. — Я здесь. — Тогда хорошо. Дазай закрыл глаза. Дыхание выровнялось — он засыпал. Или терял сознание. Чуя не мог отличить. Он сидел рядом, смотрел на бледное лицо в свете далекой звезды и думал. О том, что два года ненавидел этого человека. О том, что сейчас сидит и охраняет его сон. О том, что, кажется, тоже любит. По-дурацки. По-идиотски. Как умеет. Внизу, в реакторном зале, снова что-то щелкнуло. Громче. Ближе. Чуя напрягся, вслушиваясь. Шаги. Много шагов. Твари шли. — Дазай, — позвал он тихо. — Просыпайся. Тот открыл глаза. — Опять? — Опять. — Много? — Много. — Успеем уйти? — Не знаю. Дазай медленно поднялся, опираясь на стену. Бинты на груди промокли насквозь, но он держался. — Тогда встретим их здесь, — сказал он. — С видом на звезды. Чуя кивнул. Достал бластер. Встал плечом к плечу. — Если подохнешь — обижусь, — напомнил он. — Помню. Шаги приближались. Синий свет пульсировал. Звезда горела в иллюминаторе. Они ждали.