Сигнал бедствия

Они вернулись в медотсек. Чуя тащил Дазая на себе последние полкилометра. Тот почти не двигался — силы кончились, организм сдавался. Бинты на груди пропитались насквозь, лицо приобрело восковой оттенок. — Дошли, — выдохнул Чуя, укладывая его на кровать. — Молодец, — прошептал Дазай. — Тренер бы гордился. — Заткнись. — Ладно. Чуя прислонился к стене, сполз на пол. Бок горел огнем — рана открылась снова, кровь сочилась сквозь повязку. Надо было перевязать, но сил не осталось. Он сидел и смотрел, как Дазай дышит. Тяжело, с хрипами, с остановками. Каждый вдох мог стать последним. — Не смей, — сказал Чуя. — Слышишь? Не смей умирать. Дазай не ответил. Чуя очнулся через час. Сам не заметил, как вырубился. Тело требовало отдыха, игнорируя приказы мозга. Он открыл глаза — Дазай лежал неподвижно, но грудь поднималась. Жив. Надо было искать медикаменты. Чуя поднялся, держась за стену. Обвел взглядом медотсек — шкафы, полки, инструменты. В углу, за консолью, стоял ящик с маркировкой красного креста. Он подошел, открыл. Бинты, обезболивающее, антибиотики. И маленький диктофон. Старый, допотопный, на механической батарейке. Рядом — наушники. Чуя взял его в руки. На корпусе было выцарапано имя. «Осаму». Он оглянулся на Дазая. Тот спал — или был без сознания. Не видел. Не слышал. Чуя нажал кнопку воспроизведения. — Запись первая, — раздался голос из динамика. Дазай. Молодой, почти живой. — День первый на «Кормильце». Корабль дерьмовый, команда дерьмовая, груз дерьмовый. Чувствую себя почти как дома. Чуя усмехнулся. Нажал перемотку. — Запись тринадцатая. Сегодня видел груз. Контейнеры с биоматериалом. Спросил у старпома — что внутри? Он сказал: не твое дело. Мое, говорю. Я капитан. Он посмотрел так, будто я уже труп. Наверное, так и есть. Еще перемотка. — Запись двадцать седьмая. Снятся кошмары. Чуя снится. Орет на меня, как обычно. Просыпаюсь — думаю, может, позвонить? Но нельзя. Он меня ненавидит. И правильно. Чуя замер. Он листал записи, находя всё более поздние. — Запись сорок пятая. Системы охлаждения сбоят. Груз нагревается. Старпом говорит — не лезь, само рассосется. Не рассосется. Я чувствую. — Запись сорок шестая. Контейнеры открылись. Они выходят. Я заперся на мостике. Слышу крики. Ничего не могу сделать. — Запись сорок седьмая. Трое суток ада. Крики стихли. Я один. Корабль кишит тварями. Думаю о Чуе. Хорошо, что его здесь нет. Хорошо, что он далеко. Чуя сжимал диктофон так, что костяшки побелели. — Запись пятидесятая. Год одиночества. Научился прятаться, научился выживать. Твари меня не трогают — пахну смертью. Иногда подхожу к иллюминатору, смотрю на звезды. Думаю, смотрит ли он на них тоже? — Запись шестьдесят третья. Полтора года. Кончились лекарства. Нанороботы жрут меня быстрее. Скоро встретимся, Чуя. Только не здесь. Там, где нет боли. — Запись семьдесят первая. Я включил маяк. Глупо, наверное. Корпораты прилетят первыми, прикончат. Но вдруг? Вдруг сигнал поймает кто-то другой? Вдруг он? Чуя вытер глаза. Рука дрожала. Он нашел последнюю запись. Дата — две недели назад. — Чуя, — голос Дазая звучал тихо, с хрипотцой. — Если ты это слушаешь, значит, я уже не смогу сказать сам. Значит, ты нашел меня. Или то, что от меня осталось. Пауза. Шорох. Дыхание. — Я должен тебе кое-что сказать. Про тот день. Про люк. Чуя затаил дыхание. — Ты думаешь, я закрыл его, чтобы спастись. Чтобы бросить тебя. Чтобы выжить самому. Это не так. Еще пауза. — Взрывчатка на том корабле была с нестабильным детонатором. Я видел схему. Если бы мы побежали вместе — взрывная волна догнала бы нас обоих. Никто бы не выжил. Голос Дазая дрогнул. — Единственный способ дать тебе шанс — захлопнуть люк. Чтобы волна ударила в переборку, а ты успел отлететь на обломках. Это не было предательством, Чуя. Это было единственное, что я мог для тебя сделать. Чуя смотрел в одну точку. Не видел ничего. — Я думал, что умру. Думал, что взрыв — и всё. Красиво, быстро, без боли. А ты выживешь. Будешь жить дальше. Ненавидеть меня — и жить. Смешок. Горький, тихий. — Я не знал, что выживу. Не знал, что окажусь здесь. Не знал, что ты прилетишь. Это чудо, Чуя. Настоящее чудо. Что ты жив. Что ты здесь. Что я слышу твой голос иногда по внутренней связи, когда ты бродишь по кораблю. — Ты слышал? — прошептал Чуя. — Спасибо тебе, — продолжал голос. — За то, что искал. За то, что не забыл. За то, что прилетел. Если бы я мог выбирать, с кем встретить смерть — я бы выбрал тебя. Всегда только тебя. Запись оборвалась. Чуя сидел неподвижно. Диктофон выпал из рук, стукнулся о пол, откатился в сторону. В наушниках шипела тишина. Два года. Два года ненависти. Два года поисков. Два года мыслей о том, какой же Дазай подлец, как он мог, почему он так поступил. А он просто спасал. Спасал единственным способом, который знал. Чуя закрыл лицо руками. Плечи затряслись. Он не плакал — он не умел плакать. Но тело реагировало само, помимо воли. Судороги, спазмы, сдавленные хрипы. — Идиот, — прошептал он. — Какой же ты идиот. Сзади послышался шорох. Чуя обернулся. Дазай смотрел на него. Глаза открыты, в них — понимание. — Слышал? — спросил он хрипло. — Слышал. — И? — И ничего. И всё. Дазай попытался улыбнуться. — Не плачь. — Я не плачу. — Плачешь. Я вижу. — Заткнись. — Не затыкайся. Приятно видеть, что ты обо мне хоть немного... — Заткнись, я сказал. Чуя подошел к кровати. Сел рядом. Взял Дазая за руку — ту, что в бинтах, синюю, почти мертвую. — Ты должен был сказать, — произнес он тихо. — Сразу. Тогда. — Ты бы не поверил. — Поверил бы. — Ты бы решил, что я вру, чтобы оправдаться. — Может быть. — Вот видишь. Чуя сжал его пальцы. — Я дурак, — сказал он. — Два года ненавидел тебя, а ты... — А я тебя любил. И люблю. Чуя молчал. Смотрел на их переплетенные пальцы. На синюю кожу. На бинты, пропитанные кровью. — Не умирай, — сказал он. — Слышишь? Не смей умирать. Я тебя только нашел. — Постараюсь. — Постарайся лучше. Дазай закрыл глаза. Дыхание выровнялось — он снова провалился в сон. Или в беспамятство. Чуя не знал. Но руку не отпускал. В коридоре выли твари. Где-то далеко гудел реактор. А здесь, в маленьком медотсеке, двое людей держались друг за друга, потому что больше держаться было не за что. Чуя сидел и смотрел на Дазая. Смотрел и думал. О том, что два года ненависти позади. О том, что впереди — только неизвестность. О том, что он ни за что не отпустит эту руку. Никогда.