Ядерная война

Небо над Красноградом напоминало старую фотографию. Серое, плоское, безжизненное. Оно давило на город тяжелым грузом, заставляя людей внизу казаться еще мельче, еще ничтожнее. Холодный ветер гонял по брусчатке Красной площади прошлогодние листья и свежие газеты с траурными заголовками. «Вождь нации ушел навсегда». «Эпоха великого лидера завершена». «Красноград скорбит». Тысячи людей выстроились вдоль ограждений. Лица у них были серые, под стать небу. Кто-то действительно плакал. Кто-то просто стоял с подобающим выражением скорби. Кто-то украдкой поглядывал на часы — когда уже все это кончится и можно будет вернуться к своим делам. Оркестр играл траурный марш. Звуки тяжелые, вязкие, они растекались над площадью, смешивались с ветром и улетали куда-то вверх, к этим серым облакам. Военные в парадной форме застыли шеренгами вдоль пути следования процессии. Их лица ничего не выражали. Только глаза. Глаза внимательно следили за происходящим, фиксировали каждую деталь. На высоком постаменте стоял гроб. Открытый, обитый красным шелком. Внутри лежал человек, который двадцать лет правил этой страной. Двадцать лет войны и мира. Двадцать лет страха и надежд. Двадцать лет, которые сформировали каждого, кто сейчас стоял на этой площади. Теперь он был просто телом. Гримеры постарались на славу — лицо выглядело почти живым. Почти спокойным. Почти. Мимо гроба проходили делегации. Генералы в медалях. Чиновники с постными лицами. Представители трудовых коллективов. Иностранные послы с каменными лицами. Каждый делал положенный реверанс. Каждый смотрел в это восковое лицо и думал о своем. Думали о будущем. О том, кто займет это место. О том, кому достанется власть. О том, как выжить в грядущей перетряске. Потому что смерть старого лидера — это всегда перетряска. Всегда чистка. Всегда кровь. Кто-то из старых соратников уже сегодня лишится постов. Кто-то из вчерашних выдвиженцев уже сегодня начнет стремительный взлет. А кто-то вообще не доживет до завтра — найдут в камере с перерезанными венами, или с разбитой головой в подъезде, или просто исчезнут, растворятся в бескрайних просторах Краснограда. Таковы правила игры. Оркестр смолк. Наступила тишина. Такая полная, такая абсолютная, что стало слышно, как ветер шевелит складки траурных флагов. Люди затаили дыхание. Сейчас должна была начаться речь. Кто-то из старых партийных бонз должен был подняться на трибуну и произнести положенные слова. О величии. О скорби. О продолжении дела. О том, что страна не дрогнет. Но вместо этого произошло нечто странное. Толпа зашевелилась. Шепот пробежал по рядам, как электрический разряд. Люди оборачивались. Смотрели в одну точку. Туда, откуда должна была появиться процессия с новым руководством. И они увидели его. Осаму Дазай шел медленно. Он не торопился. Не суетился. Не пытался изобразить на лице подобающую скорбь. Он просто шел — длинный, худой, в черном пальто, которое делало его фигуру еще более вытянутой. Шатен, кудрявые волосы трепал ветер. Темные глаза смотрели прямо перед собой. Он шел один. Все остальные члены руководства — генералы, министры, секретари — сгрудились позади него, как стадо испуганных овец. Они явно не знали, что делать. Их учили вести себя при живом лидере. Их учили вести себя при мертвом лидере. Но как вести себя при таком лидере, как Дазай, — этому их не учил никто. Он подошел к гробу. Остановился. Смотрел. Долго. Очень долго. Так долго, что ветер успел переменить направление, и флаги зашелестели по-новому. Так долго, что люди в толпе начали переглядываться. Так долго, что охрана на мгновение занервничала — не случилось ли чего? А потом Дазай улыбнулся. Криво. Одним уголком губ. Той самой улыбкой, которая потом будет появляться на миллионах фотографий. Которая станет его визитной карточкой. Которую одни будут называть дьявольской, а другие — улыбкой ангела, заглянувшего в ад. Он улыбнулся мертвецу. И в этой улыбке не было ничего. Ни скорби. Ни торжества. Ни страха. Ни почтения. Абсолютная пустота. Зеркало, в котором каждый мог увидеть то, что хотел увидеть. Старые генералы переглянулись. Это было не по протоколу. Это было неправильно. Это было... — Интересный у него взгляд, правда? — шепнул один из них другому. — Мне это не нравится, — ответил второй. — Совсем не нравится. — Молчать, — оборвал их третий, с нашивками выше. — Не здесь. Дазай тем временем повернулся к трибуне. Он должен был говорить. Все ждали. Журналисты нацелили камеры. Операторы включили запись. Люди в толпе привстали на цыпочки. Что скажет новый лидер? Какие слова подберет? Как объяснит народу свое право стоять здесь? Дазай подошел к микрофону. Посмотрел в толпу. Вдохнул. И... — Не хочу. Сказал тихо. Почти шепотом. Но в тишине площади его голос услышали все. Он развернулся и пошел прочь. Просто пошел. Не оглядываясь. Не объясняя. Не извиняясь. Толпа ахнула. Генералы застыли с открытыми ртами. Иностранные дипломаты принялись что-то быстро строчить в своих блокнотах. Операторы лихорадочно снимали удаляющуюся спину. А Дазай шел. И улыбался. Уже по-настоящему. За закрытыми дверями Кремля кипела своя жизнь. В кабинете, отделанном дубовыми панелями и красным бархатом, собрались люди, которые реально управляли Красноградом последние двадцать лет. Не те, кого показывали по телевизору. Те, кто дергал за ниточки. Здесь был министр обороны — тяжелый мужчина с лицом боксера-ветерана и маленькими злыми глазами. Начальник генштаба — сухой, подтянутый, с речью отрывистой, как автоматная очередь. Глава президентской администрации — старый интриган с вечной полуулыбкой на тонких губах. И еще несколько человек. Серые кардиналы. Теневые владыки. — Это что сейчас было? — рявкнул министр обороны. — Это что за цирк? — Это был новый президент, — спокойно ответил глава администрации. — Избранный в соответствии с конституцией и утвержденный Советом. — Да плевать я хотел на конституцию! — Министр обороны хватил кулаком по столу. Хрустальная пепельница подпрыгнула и жалобно звякнула. — Он над гробом улыбался! Он говорить отказался! Он... — Он сделал ровно то, что хотел сделать, — перебил его начальник генштаба. Голос у него был ледяной. — Он показал нам, что ему плевать на наши правила. Что он не собирается играть по нашему сценарию. Это был сигнал. Для нас. — И что вы предлагаете? — Министр обороны прищурился. В его глазах появилось опасное выражение. — У нас есть средства. Есть люди. Можно решить вопрос быстро и тихо. Несчастный случай. Сердечный приступ. Машина с моста. — И кого вы поставите вместо него? — спросил глава администрации. — Себя? Вас не примет народ. Вас не примет армия ниже уровня генералитета. Вас не примет Запад. Вы слишком предсказуемы. Слишком стары. Слишком... — Слишком нормальные, — закончил за него начальник генштаба. — А это сейчас главный недостаток. В кабинете повисла тяжелая тишина. — Он непредсказуем, — наконец сказал министр обороны. — Это опасно. — Это и есть его главное преимущество, — возразил глава администрации. — Вы видели, как на него смотрели люди на площади? Когда он шел мимо? Они смотрели на него, как на... как на мессию. — Мессия, — фыркнул генерал. — Ему тридцать пять лет. Он возглавлял госбезопасность. У него руки по локоть в крови. Какой он мессия? — Самый лучший, — усмехнулся начальник генштаба. — Который не боится этой крови. Который не притворяется святошей. Который улыбается мертвецам. Народ устал от лицемеров. Народ хочет правды. Даже такой. Министр обороны хотел что-то возразить, но в этот момент дверь открылась. На пороге стоял Дазай. Он вошел без стука. Даже не посмотрев на охранников, которые явно пытались его задержать. Просто вошел, как к себе домой. — О, у вас тут совет вождей? — Он оглядел собравшихся с веселым интересом. — Обсуждаете, как меня убрать? Я не помешаю? — Господин президент, — начал министр обороны, вставая. — Мы тут... — Сидите, — махнул рукой Дазай. — Я не за этим. Я вообще по делу. Он прошел к столу, сел на свободный стул, закинул ногу на ногу. Достал из кармана сигареты, закурил, не спрашивая разрешения. Выпустил дым в потолок. — Хочу вас кое о чем спросить, господа. Все молчали. Ждали. — Вы боитесь войны? — спросил Дазай. Просто. Без нажима. — Мы военные, — ответил начальник генштаба. — Мы не боимся войны. Мы к ней готовимся. — Это не ответ. Я спросил про страх. Вы боитесь, что завтра начнется ядерная война? Что ваши дети сгорят в первых же ударах? Что от Краснограда останется радиоактивная пустыня? — Мы делаем все, чтобы этого не случилось, — жестко сказал министр обороны. — Неправильно, — Дазай покачал головой. — Совсем неправильно. Вы делаете все, чтобы это случилось. Ваша логика — сила. Ваша логика — сдерживание. Ваша логика — если мы будем сильнее, нас побоятся атаковать. Но это работает только с рациональными противниками. А в Азурии сейчас сидит психованный карлик, который при малейшей провокации нажмет на кнопку. И что вы будете делать? — У нас тоже есть кнопка, — процедил министр обороны. — О, прекрасно! — Дазай даже в ладоши хлопнул. — Умножаем на ноль. Гениально. Вы стратеги, я смотрю. Он встал, подошел к окну. Посмотрел на город, на серое небо, на шпили соборов. — Я не хочу войны, господа. Не потому что боюсь. Мне просто скучно воевать по вашим правилам. Но если этот рыжий в Азурии начнет дергаться... я придумаю что-нибудь интересное. Обещаю. Он обернулся. Улыбнулся. — А вы пока подумайте, с кем хотите быть. Со мной — или с теми, кого я заменю завтра. Потому что завтра я начну чистку. И ваши фамилии в списке. Пока что. Вышел так же внезапно, как вошел. В кабинете долго никто не решался заговорить. А за стенами Кремля, на улицах города, происходило нечто странное. Люди возвращались с похорон и обсуждали не покойного президента. Не его заслуги. Не его эпоху. Они обсуждали улыбку. Ту самую. Кривую. Над гробом. — Ты видел? Он улыбнулся. Прямо так, при всех. — Видел. Думал, показалось. — Не показалось. Я рядом стоял. Он улыбнулся, как будто... как будто знает что-то, чего мы не знаем. — Может, и знает. — Странный он. Но мне почему-то спокойно. Странно, да? — Не странно. Старые все врали. Этот хоть врать не будет. Такой если врет — сразу видно. В очередях за хлебом. В метро. В троллейбусах. В коммунальных квартирах. Везде говорили только о нем. Об Осаму Дазае. О человеке, который пришел к власти непонятно как. Которого боялись генералы. Которого ненавидела старая элита. Который улыбнулся мертвецу и ушел, не сказав ни слова. В нем была надежда. Странная. Иррациональная. Опасная. Но надежда. Потому что хуже уже некуда. Потому что старая эпоха кончилась. Потому что дальше могло быть только хуже — или по-новому. Дазай обещал по-новому. И люди верили. В здании на Лубянке, где размещалось Главное управление госбезопасности, тоже кипела работа. Офицеры в штатском сновали по коридорам с папками. Спецсвязь работала без перерыва. Аналитики обрабатывали информацию со всей страны. Настроения. Разговоры. Шепотки. Имена. Все, кто вчера были наверху, сегодня стали мишенью. Все, кто вчера молчали, сегодня получили право голоса. — Список готов? — спросил человек в кабинете без опознавательных знаков. — Готов. Сто двадцать фамилий. — Начинайте. Тихо. Без шума. Просто пригласите на беседу. Кто не придет — те сами подпишут себе приговор. — А если генералы? — Генералы — в первую очередь. Человек кивнул на экран, где висела фотография нового президента. — Он сказал: никакой крови. Пока. Просто показать, кто теперь хозяин. Поняли? — Так точно. Офицер вышел. В кабинете остался только портрет и тихий гул вентиляции. Где-то в городе, в маленькой квартире на окраине, старушка зажигала свечу перед иконой. Она молилась за упокой души старого президента. И за здравие нового. — Господи, сохрани его, — шептала она. — Сохрани его для нас. Он странный. Но устами его глаголет истина. Я чувствую. Она не знала, что в эту самую минуту "странный" сидел в своем кабинете, крутил в руках фотографию президента Азурии и тихо смеялся. — Ну здравствуй, Чуя, — говорил он фотографии. — Интересно, какой ты на вкус? За окнами сгущались сумерки. Красноград готовился к ночи. К самой длинной ночи в своей истории.