Ядерная война

Город Линц стоял на берегу холодной реки. Нейтральная территория. Маленькая страна, которая уже сто лет не лезла в чужие войны и чужим не позволяла лезть к себе. Удобные переговорные площадки. Хорошие отели. Идеальное место для встречи двух лидеров, которые ненавидят друг друга еще до того, как увидели вживую. Чуя Накахара прибыл за два часа. Он всегда приезжал раньше. Это давало возможность осмотреться, оценить обстановку, проверить охрану, мысленно проиграть все сценарии. Его учили: тот, кто контролирует начало встречи, контролирует ее исход. А Чуя привык контролировать все. Он стоял у окна переговорной комнаты и смотрел на реку. Вода серая, тяжелая. Небо такое же. Типичная европейская осень. Холодно, сыро, тоскливо. Идеальная погода для похорон. Или для политических торгов, которые ничем не лучше похорон. — Господин президент, — адъютант появился в дверях бесшумно. — Красноградская делегация приземлилась десять минут назад. Они в пути. — Опаздывают? — Чуя даже не обернулся. — На девять минут. Пока. — Хорошо. Пусть опаздывают. Это их проблемы. Чуя поправил галстук. Темно-синий, строгий, идеально завязанный. Костюм сидел безупречно. Туфли начищены до зеркального блеска. Прическа — ни волоска не торчит. Он выглядел как человек, который готов к войне. Потому что он был к ней готов. Войне. Не встрече. Он перебирал в голове аргументы. Жесткие формулировки. Красные линии, которые нельзя переступать. Ультиматумы, замаскированные под предложения. Все, чему его учили долгие годы политической карьеры. Дазай — загадка. Дазай — угроза. Дазай — человек, который улыбался над гробом предшественника и не сказал ни слова на похоронах. С такими надо говорить на языке силы. Только сила. Только уверенность. Только сталь в голосе. Чуя был готов. — Десять минут, — напомнил адъютант. Чуя кивнул. Десять минут превратились в пятнадцать. Потом в двадцать. Чуя смотрел на часы. Секундная стрелка ползла медленно, как больная муха по стеклу. Адъютант мялся в углу. Охрана замерла у дверей. Тишина становилась невыносимой. — Где они? — спросил Чуя. Голос звучал ровно. Слишком ровно. — Последний отчет: пробка на мосту. Местные власти приносят извинения. — Пробка. — Да, господин президент. Чуя усмехнулся. Коротко. Зло. Пробка. Конечно. Новый президент ядерной сверхдержавы стоит в пробке. Как обычный смертный. Как человек, который не умеет планировать свое время. Или как человек, который делает это нарочно. — Он проверяет нас, — сказал Чуя. — Хочет, чтобы мы понервничали. Дергались. Ждали. — Прикажете ужесточить тональность? — Нет. Прикажу сидеть и ждать. Мы не дергаемся. Но внутри у Чуи все кипело. Он ненавидел ждать. Ненавидел, когда кто-то играет с его временем. Ненавидел, когда правила устанавливает кто-то другой. Двадцать пять минут. Дверь открылась. Осаму Дазай вошел так, будто заходил в эту комнату каждое утро. Беззаботно. Расслабленно. Даже лениво. На нем был серый костюм, немного мятый. Галстук повязан кое-как. Кудрявые волосы падали на лоб, и он даже не пытался их убрать. В одной руке — плащ, перекинутый через локоть. В другой — маленькая дорожная сумка, которую он поставил прямо на пол у входа. — О, извините, — сказал он, глядя на Чую с легкой улыбкой. — Пробка на мосту. Там какой-то дурак решил посмотреть на лебедей и остановил машину прямо посередине. Вы представляете? Лебеди в ноябре. Ненормальный. Чуя молчал. Дазай прошел к столу, бросил плащ на спинку стула, сел. Откинулся на спинку. Посмотрел по сторонам. — А тут мило. Вид на реку. Вы уже полюбовались? Говорят, на закате очень красиво. Хотя сейчас, конечно, не закат. Сейчас просто серость. Но в серости тоже есть своя эстетика, согласны? Чуя молчал. Дазай повернулся к адъютантам, которые замерли у стен. — Слушайте, а кофе тут есть? Мне американо, двойной, без сахара. И, если можно, с корицей. Хотя без корицы тоже можно. Просто кофе. Очень хочется кофе. С утра не пил, торопился. Он снова посмотрел на Чую. — А вам кофе? Или вы только чай? Я слышал, в Азурии любят чай. Традиции, этикет, все дела. Но кофе тоже неплохо, правда? Бодрит. Чуя наконец заговорил. Голос низкий, напряженный. — Мы здесь не кофе пить собрались. — А зря, — Дазай пожал плечами. — Кофе — отличный повод собраться. Люди тысячи лет собираются за едой и питьем, чтобы решать важные вопросы. А мы тут сидим с постными лицами, как на похоронах. Кстати о похоронах — вы мое выступление видели? Нет, я же не выступал. Точно. Забыл. А вы выступали? Наверное, выступали. Вы вообще любите выступать, да? По глазам видно. Трибунный оратор. Принесли кофе. Дазай взял чашку обеими руками, вдохнул аромат, зажмурился от удовольствия. Отпил. Поставил на стол. — Хороший кофе. Местный, наверное. У них тут своя обжарка, я читал. Вы пробовали? Нет? Ну и зря. Чуя смотрел на него, как удав на кролика. Только кролик почему-то не боялся. Кролик пил кофе и улыбался. — Господин Дазай, — начал Чуя. Голос его звучал холодно, как та река за окном. — Мы здесь, чтобы обсудить вопросы стратегической стабильности. Ваши войска у наших границ. Ваши самолеты в воздухе. Ваши подводные лодки сменили позиции. Это неприемлемо. Мы требуем... — Слушайте, — перебил Дазай. — А вам не тяжело? Чуя запнулся. — Что? — Я говорю: вам не тяжело? — Дазай отставил чашку и посмотрел на Чую с искренним любопытством. — Быть самым низкорослым среди всех мировых лидеров? Я смотрел статистику. Вы на целых пять сантиметров ниже следующего по росту президента. А тот, кстати, из Лихтенштейна, там вообще страна маленькая, им простительно. А вы — сверхдержава. Наверное, неудобно. На саммитах там, на фотографиях. Все высокие, а вы... ну, вы понимаете. В комнате стало очень тихо. Адъютанты замерли. Охрана перестала дышать. Даже местный персонал, подававший кофе, застыл с подносом в руках. Чуя побелел. Потом покраснел. Потом снова побелел. — Что вы сказали? — спросил он. Голос звучал так, будто каждое слово вытаскивали клещами. — Я спросил про рост, — безмятежно ответил Дазай. — Это же просто вопрос. Мне правда интересно. Вы компенсируете это чем-то? Агрессией? Напором? Говорят, низкие люди часто бывают очень амбициозными. У вас есть амбиции, господин Накахара? Или вы просто делаете вид? — Вы... — Я к тому, что мы могли бы обсудить это. По-человечески. А то все война, война, ракеты, боеголовки... Скучно же. Правда? Люди мы или где? Чуя встал. Стул с грохотом отлетел назад. — Вы думаете, это шутки? — Голос его гремел теперь на всю комнату. — Вы думаете, можно просто прийти, опоздать на полчаса, пить кофе и спрашивать про мой рост? У наших границ стоят ваши танки! Мои разведчики докладывают о подготовке к наступлению! Люди боятся выходить из дома! А вы... — А я пью кофе, — кивнул Дазай. — И задаю вопросы. Потому что мне правда интересно. Танки — это скучно. Танки есть у всех. А вот человек напротив меня — уникален. Вы уникальны, господин Накахара. Вы самый низкорослый президент в истории. И при этом самый агрессивный. Это сочетание... оно интригует. Он тоже встал. Подошел к Чуе. Ближе, чем положено по протоколу. Нарушая все мыслимые дистанции. Охрана дернулась, но Чуя поднял руку — не надо. Дазай остановился в полуметре. Сверху вниз посмотрел на Чую. И улыбнулся. — Вы злитесь. Это хорошо. Злость — это энергия. Я люблю злых людей. С ними интересно. С ними можно играть. — Я не игрушка, — процедил Чуя. — О, я знаю, — кивнул Дазай. — Вы президент. У вас ядерная кнопка. У вас армия. У вас власть. Но власть — это тоже игра. Самая большая игра в мире. И я хочу понять, в какую игру играете вы. Он отступил на шаг. Снова сел. Снова взял чашку. — Давайте попробуем иначе. Забудем про танки. Забудем про протокол. Просто поговорим. О чем хотите. О жизни. О смерти. О том, что вы любите на завтрак. Мне правда интересно. Чуя стоял, сжимая кулаки. Внутри у него все кипело. Хотелось ударить. Хотелось крикнуть охране, чтобы вышвырнули этого наглого типа вон. Хотелось сорвать переговоры, уехать, объявить Краснограду ультиматум. Но что-то его держало. Что-то в этих темных глазах. В этой кривой улыбке. В этом абсолютном, невозможном спокойствии. Дазай не боялся. Совсем. Ни капли. Он сидел перед президентом враждебной державы, только что оскорбил его, и при этом выглядел так, будто это Чуя должен извиняться. Странное чувство. Раздражающее. Интересное. — Я люблю стейки, — вдруг сказал Чуя. — На завтрак. С кровью. Дазай моргнул. Потом рассмеялся. Негромко, но искренне. Так, будто услышал лучшую шутку в жизни. — С кровью, — повторил он. — На завтрак. Боже, это прекрасно. Вы едите мясо с кровью на завтрак и удивляетесь, почему я спрашиваю про вашу агрессию? — А вы что едите? — Чуя сам не понял, зачем спросил. — Рисовую кашу. На воде. Без соли. — Дазай поморщился. — Желудок больной. Нервы. Работа такая. Знаете, возглавлять госбезопасность — это не только пытать людей, это еще и язву заработать. Он сказал это так буднично, что Чуя на секунду забыл, о ком идет речь. — Вы пытали людей? — спросил он прямо. — Я? Нет. Я подписывал бумаги. А пытали другие. Но ответственность... — Дазай развел руками. — Знаете, как говорят: стреляет пистолет, а нажимает на курок палец. Вот я этот палец. Или курок. Или весь пистолет сразу. Какая разница. Чуя медленно сел. Не потому, что захотел. Просто ноги вдруг устали стоять. Он смотрел на Дазая и пытался понять. Это был враг? Безумец? Гений? Провокатор? Или просто человек, которому надоело играть по правилам? — Зачем вы это делаете? — спросил Чуя тихо. — Что именно? — Весь этот... цирк. Опоздания. Кофе. Вопросы про рост. Вы что, хотите меня разозлить? — Хочу, — кивнул Дазай. — Потому что злой человек говорит правду. Добрый человек говорит то, что положено. А злой — то, что думает. Я хочу услышать, что вы думаете на самом деле. Не про танки. Про меня. Про нас. Про то, что будет завтра. — Завтра будет война, если вы не уберете войска. — А послезавтра? — Что? — Послезавтра. Если я уберу войска. Что будет послезавтра? Чуя открыл рот и закрыл. — Никто не думает про послезавтра, — мягко сказал Дазай. — Все думают про завтра. Про войну. Про угрозы. Про красные линии. А послезавтра приходит — и там та же херня. И так бесконечно. Я хочу разорвать круг. — И как? Дазай пожал плечами. — Не знаю. Может, никак. Может, круг не разорвать. Но я хотя бы попробую. А для этого мне нужно понять, кто вы. Не президент. Не враг. А человек. Он протянул руку через стол. Ладонь раскрытая. Жест странный. Не для рукопожатия — для чего-то другого. Для доверия, которого нет и быть не может. Чуя смотрел на эту руку. Маленькая комната. Серая река за окном. Два лидера ядерных держав. И одна раскрытая ладонь между ними. Он не взял ее. Но и не ушел. — Вы псих, — сказал Чуя. — Знаю, — улыбнулся Дазай. — Но вы тоже не подарок. Так что квиты. Он убрал руку, допил кофе, встал. — Спасибо за встречу, господин президент. Было познавательно. Давайте продолжим как-нибудь. Без протокола. Без советников. Просто вдвоем. Я скажу своим, что переговоры проходят конструктивно. Вы скажете своим, что я неадекватен и нужен жесткий контроль. Все будут довольны. Он подхватил плащ, сумку и направился к двери. У порога обернулся. — И знаете, Чуя? (он впервые назвал по имени, без титула) — Насчет роста не переживайте. В постели это вообще не важно. Главное — техника. Вышел. Дверь закрылась. Чуя сидел неподвижно еще минуты три. Потом до него дошло. — Тварь, — выдохнул он. — Какая же тварь. Но губы против воли дернулись в усмешке. Адъютант осторожно приблизился. — Господин президент? Наш ответ? Заявление для прессы? — Никакого заявления, — отрезал Чуя. — Скажите, что переговоры прошли в рабочей атмосфере. Достигнуто взаимопонимание по ряду вопросов. Детали не разглашаются. — Но... мы же ничего не достигли. — Именно, — Чуя встал, подошел к окну. Посмотрел на серую реку. — Именно поэтому. Внизу, на набережной, маленькая фигурка в сером пальто шла к машине. Дазай даже не обернулся. Просто шел, засунув руки в карманы, насвистывая что-то веселое. Чуя смотрел ему вслед. Искра уже горела. Где-то глубоко внутри, под слоями злости, протокола и государственной необходимости. Маленькая, опасная, неправильная искра. Он хотел еще раз увидеть этого человека. Поговорить. Поспорить. Может быть, ударить. Может быть... Чуя тряхнул головой, отгоняя странные мысли. — Едем домой, — сказал он. — Работать. Но по дороге в аэропорт он думал не о работе. Он думал о темных глазах и кривой улыбке. О человеке, который посмел спросить про его рост. О враге, который не боялся. О том, кто, возможно, был таким же одиноким, как и он сам.