Ядерная война

В Азурии дождь шел третьи сутки. Холодный, мелкий, противный. Он заливал окна правительственных зданий, стекал по мраморным ступеням, размывал границы между серым небом и серым асфальтом. Люди внизу бежали под зонтами, прятались в подземных переходах, проклинали погоду и правительство. В здании Службы внешней разведки не проклинали ничего. Там работали. Двадцать четвертый этаж. Кабинет начальника аналитического управления. На столе горела лампа — единственный источник света в комнате. За окном дождь. За столом — женщина с острыми скулами и уставшими глазами. Та самая, что докладывала на Совете Безопасности. Перед ней лежала папка. Толстая. Потрепанная. С грифом «Совершенно секретно. Хранить вечно». — Это все? — спросила она. — Все, что удалось найти, — ответил офицер напротив. — Архивы Краснограда закрыты наглухо. Но наши источники... кое-что дали. — Кое-что? — Достаточно, чтобы понять: наш новый друг — не подарок. Женщина открыла папку. Фотографии. Документы. Справки. Свидетельства. Она читала молча. Офицер ждал. Дождь за окном стучал по стеклу. — Самоубийства, — наконец сказала она. — Три попытки. В двадцать, в двадцать два, в двадцать пять. — Четвертая была в девятнадцать, — поправил офицер. — Но ее скрыли. Семья имела связи. Официальная версия — несчастный случай. — Таблетки? — Веревка. И таблетки. И вены. Он пробовал разное. Как будто искал способ. Женщина перевернула страницу. — А потом пошел на службу. В госбезопасность. — Резкий поворот. — Или закономерный. Кто лучше знает цену жизни, чем тот, кто хотел ее прекратить? Она смотрела на фотографию молодого Дазая. Худой, длинноволосый, с темными глазами. Он смотрел в камеру без улыбки. Без выражения. Пустота. — Что по операциям? — Жестко, — офицер поморщился. — Очень жестко. Восточные провинции. Восстание националистов. Он руководил зачисткой лично. Не из кабинета — на месте. Выходил к людям. Разговаривал. Потом отдавал приказы. — Сколько погибло? — Официально — три тысячи. Неофициально... наши считают, до десяти. — Мирных? — Повстанцев. Но грань там тонкая. Очень тонкая. Женщина закрыла папку. Посмотрела в окно. Дождь все лил. — Президент знает? — Часть. Мы докладывали в общем виде. Но детали... он не просил. — Запросит. Теперь запросит. Она встала, подошла к окну. Провела пальцем по стеклу, стирая каплю. — Знаете, что самое страшное? — Что? — Он не псих. Псих был бы понятен. А этот... он все делал осознанно. Понимал цену. И платил. Спокойно. Без эмоций. — Такие хуже. — Такие непредсказуемы. Она помолчала. — Готовьте полное досье. Все, что есть. До последней бумажки. Президент должен знать, с кем имеет дело. — Слушаюсь. Офицер вышел. Женщина осталась одна. С дождем. С папкой. С мыслями о человеке, который хотел умереть, но вместо этого научился убивать. В Краснограде снег пошел неожиданно. В ноябре тут обычно дожди. Серые, холодные, как все в этом городе. Но в этот раз природа решила иначе — и к утру улицы замело. В кабинете на Лубянке было тепло. Горел камин — Дазай любил живой огонь. Он сидел в кресле, с ногами, смотрел на пламя и слушал доклад. — ...служба в спецназе, пять лет. Операции в горной местности. Ликвидация полевых командиров. Подавление мятежей. Есть данные о... — О чем? — спросил Дазай, не оборачиваясь. — О жестокости. Чрезмерной, по мнению некоторых. Пленные, которых не брали. Деревни, которые сжигали. Доктрина "выжженной земли" в миниатюре. — Это война. На войне так бывает. — Там была не совсем война. Там были гражданские. И по документам — операция по наведению конституционного порядка. Дазай усмехнулся. — Конституционный порядок. Красиво звучит. А по факту? — По факту он лично руководил зачисткой трех районов. Местные до сих пор его имя шепотом произносят. Как проклятие. — Или как молитву. Докладчик запнулся. — Простите? — Ничего. Продолжайте. — Была одна операция. В ущелье Аль-Заран. По данным разведки, там скрывался лидер повстанцев. Накахара повел группу сам. Восемнадцать человек против двухсот. Они вошли ночью. К утру повстанцев не существовало. — А лидер? — Взяли живым. Допросили. Потом он умер. От ран. — От ран, — повторил Дазай. — Конечно. Он наконец повернулся. Взял с подлокотника папку, пролистал. Фотографии молодого Чуи. Короткий ежик волос (тогда они не были такими яркими), злой взгляд, автомат наперевес. Грязь на лице. Кровь на бронежилете. Глаза, в которых нет ничего, кроме дела. — Красивый, — сказал Дазай. — Что? — Я говорю: красивый. В молодости. Сейчас тоже ничего. Но тогда... злость красит людей. Докладчик не нашелся, что ответить. Дазай листал дальше. Медицинские заключения. Рапорты о ранениях. Представления к наградам. Благодарности командования. И среди всего этого — сухие строчки приказов. Уничтожить. Ликвидировать. Не брать. — А сам он? — спросил Дазай. — Что с ним после? — После? Карьера. Рост. Политика. Он ушел из спецназа, когда понял, что там потолок. Пошел в госуправление. Быстро поднялся. Харизма, связи, военное прошлое — хороший набор. — Набор, — кивнул Дазай. — У нас у всех наборы. У меня — госбезопасность и попытки суицида. У него — спецназ и сожженные деревни. Хороший набор. Дополняем друг друга. Докладчик кашлянул. — Господин президент... я не уверен, что понимаю. — И не надо, — отрезал Дазай. — Идите. Работайте дальше. Мне нужно все. До последней мелочи. Что он ест. Что пьет. С кем спит. О чем молчит. — Слушаюсь. Докладчик вышел. Дазай остался один. С огнем. С фотографиями. С мыслями о человеке, который жег деревни и не сошел с ума. Или сошел — но сумел это скрыть. — Интересно, — сказал он вслух. — Ты тоже видел смерть вблизи? Тоже нюхал ее? Тоже понимаешь, что после нее ничего нет? Пламя в камине трещало. Фотография Чуи на коленях смотрела в ответ. Через три дня Чуя получил досье. Толстый том в коричневой обложке. Без названия. Без грифа. Только маленькая нашивка: "Лично президенту". Он открыл его ночью. Сидел в кабинете, пил виски, читал. Самоубийства. Первое в девятнадцать. Второе в двадцать. Третье в двадцать два. Четвертое в двадцать пять. Каждый раз — разные способы. Каждый раз — почти успешно. Почти. — Сука, — выдохнул Чуя. — Чего ж ты хотел? Дальше шли операции. Восточные провинции. Десять тысяч погибших. Мирные? Повстанцы? Кто теперь разберет. Документы молчат. Свидетели молчат. Только цифры. Только сухие строчки отчетов. Чуя читал и не верил. Не цифрам. Он сам такое видел. Сам делал. Он не верил, что это можно совмещать. Желание смерти — и умение ее раздавать. Это же разное. Это же... Или нет? Он отложил папку. Подошел к окну. В столице Азурии тоже шел дождь. Теплый, осенний, не похожий на тот, холодный. Чуя смотрел на капли, стекающие по стеклу, и думал. О том, как сам впервые убил. Двадцать лет назад. Горное ущелье. Темнота. Человек с автоматом бежит прямо на него. Выстрел. Падает. Все просто. Все быстро. А потом — тишина. И мысль: "А я живой". И радость. Странная, дикая радость от того, что ты жив, а он — нет. Потом были другие. Много других. Счет он потерял быстро. Перестал считать, когда понял, что цифры ничего не меняют. Мертвые — они все одинаковые. Им все равно, каким по счету ты их отправил. А Дазай не отправлял. Он резал вены. Глотал таблетки. Вешался. Сам. Себя. Или не себя? Может, он тоже кого-то отправлял? Может, сначала отправлял, а потом пытался догнать? Чуя тряхнул головой. — Хватит, — сказал он себе. — Не надо жалеть врага. Но это была не жалость. Это было что-то другое. Что-то, для чего в языке не было слов. На следующее утро Дазай нашел на столе конверт. Белый, без обратного адреса. Только его имя, написанное от руки. Он вскрыл. Внутри — фотография. Старая, черно-белая. Молодой Чуя в камуфляже стоит на фоне гор. Усталый. Грязный. Живой. На обороте — несколько слов. "Я тоже видел. Ты не один." Дазай долго смотрел на фотографию. Потом улыбнулся. Той самой кривой улыбкой. — Дурак, — сказал он тихо. — Я знаю, что не один. Проблема в другом. Он спрятал фото в верхний ящик стола. Рядом с другими. Рядом с теми, что собирал сам. К вечеру того же дня Чуя получил ответный конверт. Внутри — медицинское заключение. Двадцатилетней давности. Диагноз: "Попытка суицида. Состояние средней тяжести". Подпись врача. И приписка на полях, сделанная уже знакомым почерком: "В следующий раз учти: веревка надежнее. Но я рад, что не вышло. Было бы скучно." Чуя прочитал три раза. Потом засмеялся. Коротко, хрипло, неожиданно для самого себя. — Псих, — сказал он. — Настоящий псих. И убрал бумагу в сейф. Между двумя столицами, через границы и кордоны, через системы прослушки и слежки, начала протягиваться нить. Тонкая. Хрупкая. Опасная. Два человека, которые видели изнанку власти. Которые держали в руках чужую смерть и пробовали на вкус свою. Которые знали, что после всего — только тишина. Они не были похожи. Совсем. Но они были одинаковыми. В том, что важнее всего. В ту ночь Дазаю снился сон. Он стоял на краю обрыва. Внизу — море, черное, бесконечное. Ветер трепал волосы. Хотелось шагнуть. Просто сделать шаг — и все закончится. Рядом появился Чуя. Маленький, злой, в своем идеальном костюме. Он смотрел на Дазая и молчал. — Тоже хочешь? — спросил Дазай. Чуя покачал головой. — Я уже был там. Меня не пустили. — Почему? — Сказали, рано. Сказали, нужно еще. — Чего? Чуя пожал плечами. Подошел ближе. Взял за руку. — Пойдем. Не сегодня. И Дазай пошел. Проснулся он в холодном поту. Рука все еще помнила прикосновение. — Черт, — выдохнул он. — Черт, черт, черт. В Азурии Чуя тоже не спал. Смотрел в потолок и думал. О человеке, который хотел умереть. О человеке, который убивал. О человеке, который прислал ему записку с дурацкой шуткой. О том, что завтра они снова будут врагами. Снова будут грозить друг другу ракетами. Снова будут делать вид, что между ними только политика. Но сегодня, ночью, между ними было что-то другое. Что-то, чему нет названия. Что-то, что пугало сильнее ядерной войны.