Ядерная война

Приглашение пришло по дипломатическим каналам. Официальное. Выверенное. С кучей формулировок про культурный обмен, укрепление доверия и неформальный диалог во имя мира. Три страницы текста, от которого веяло скукой смертной. В самом конце, мелким шрифтом в постскриптуме, значилось: "Господин президент надеется на личную беседу в узком кругу. Загородная резиденция. Только вы и я. Без галстуков." Чуя перечитал эту фразу пять раз. — Только вы и я, — повторил он вслух. — Без галстуков. Советники были категорически против. — Это ловушка, господин президент. — Вы не можете ехать один. — Красноград — не нейтральная территория. — Дазай непредсказуем. Он может все что угодно. Чуя слушал молча. Кивал. Потом встал и сказал: — Я еду. — Но... — Я сказал — еду. Он не мог объяснить почему. Просто внутри что-то щелкало. Тот смех в переговорной. Та записка про веревку. Та фотография, которую он до сих пор хранил в сейфе. Надо было ехать. Хотя бы чтобы понять. Красноград встретил его снегом. Настоящим, белым, пушистым. Он падал с неба большими хлопьями, укрывал город, делал его почти красивым. Почти мирным. Кортеж мчался по заснеженным улицам. Чуя смотрел в окно. Люди на тротуарах оборачивались, провожали машины взглядами. Кто-то махал. Кто-то показывал пальцем. Кто-то просто стоял и смотрел. Президент Азурии в Краснограде. Это было почти невероятно. Загородная резиденция стояла в лесу. Старая усадьба, перестроенная под нужды начальства. Высокие окна. Белые колонны. Снег на крыше. И ни души вокруг. Кортеж остановился у ворот. Охрана Чуи начала было выходить, но их остановили. — Только президент, — сказал встречающий. — Господин Дазай ждет лично. Чуя вышел из машины сам. Снег хрустел под ногами. Воздух холодный, чистый, пахнет хвоей и дымом. Где-то вдалеке каркнула ворона. — Прошу. Дворецкий в старомодном фраке повел его внутрь. Дом оказался теплым. Даже жарким. Камины топили везде, и Чуя сразу скинул пальто на руки услужливому лакею. — Господин Дазай в малой гостиной. Прошу следовать за мной. Малая гостиная оказалась большой. Высокие потолки, лепнина, антикварная мебель. И огромный камин, в котором весело трещали дрова. Перед камином стоял Дазай. Домашний. Без пиджака. В простой белой рубашке с закатанными рукавами и темных брюках. Кудрявые волосы растрепаны еще сильнее обычного. В одной руке — бокал с красным вином. — О, приехали, — сказал он без всякого пафоса. — А я уж думал, струсите. Заходите. Грейтесь. Вино будете? Чуя замер в дверях. Он готовился к ловушке. К охране за дверями. К скрытым камерам. К генералам в соседней комнате. Ко всему. А тут — просто человек с бокалом. И камин. И снег за окном. — Буду, — сказал Чуя. Дазай плеснул вина в второй бокал. Протянул. Руки их на мгновение соприкоснулись. — Садитесь, — кивнул Дазай на кресло у камина. — Я сейчас распоряжусь насчет ужина. Тут готовят отвратительно, но съедобно. Местный повар думает, что он гений. На самом деле он просто умеет жарить мясо. Но мясо у него получается хорошо. Вы же любите мясо? С кровью? — Люблю. — Я помню. Дазай вышел на секунду, бросил пару слов прислуге, вернулся. Сел в соседнее кресло. Вытянул ноги к огню. — Хорошо тут. Тихо. Никто не лезет. Я иногда сбегаю сюда, когда надоедает этот цирк наверху. — Какой цирк? — спросил Чуя, осторожно отпивая вино. — Весь. Генералы. Министры. Интриги. Заговоры. Все эти люди, которые улыбаются тебе в лицо, а за спиной точат ножи. Вы же знаете. У вас то же самое. — Знаю, — кивнул Чуя. — И как вы с этим справляетесь? — Работаю. — Работаете, — усмехнулся Дазай. — Это ответ робота. А по-человечески? По-настоящему? Вам не хочется иногда послать всех подальше? Уехать куда-нибудь, где нет людей. Где не надо быть президентом. Где можно просто... Он не закончил. Отпил вина. Посмотрел на огонь. Чуя молчал. — Я иногда хочу, — вдруг сказал Дазай. — Уехать. Спрятаться. Перестать. Но нельзя. Потому что если я уйду, придут они. А они хуже. Они развяжут войну. Умрут миллионы. И все из-за того, что я устал. Смешно, да? — Не смешно, — тихо ответил Чуя. — Правда? А мне кажется — смешно. Весь мир висит на волоске. Судьбы миллиардов зависят от настроения двух человек. Мы поссоримся — и все сгорит. Мы договоримся — и все выживут. Абсурд. Дазай повернулся к Чуе. — Знаете, что самое страшное? — Что? — Мне плевать. На миллиарды. На судьбы. На мир. Мне не плевать только на... Он осекся. Отвел взгляд. — На что? — спросил Чуя. Сердце билось где-то в горле. — На то, чтобы было интересно, — закончил Дазай. — Я эгоист. Мне нужен интерес. А вы интересный. Повисла тишина. Трещал камин. За окном падал снег. Двое мужчин сидели в креслах и смотрели друг на друга. — Это ловушка? — спросил Чуя. — Что? — Весь этот разговор. Про одиночество. Про интерес. Вы меня разводите? Дазай улыбнулся. Криво, как всегда. — Если бы я хотел вас развести, я бы делал это профессионально. С цветами. С комплиментами. С обещаниями. А я просто говорю правду. Хотите — верьте. Хотите — нет. — Не верю. — И правильно. Дазай встал, подошел к окну. Смотрел на снег. — Знаете, что мне в вас нравится? — Что? — Вы не боитесь. Не меня. Не смерти. Ничего. Я по досье видел. Вы в ущелье пошли против двухсот. Один. Знали, что можете не вернуться. И пошли. Почему? Чуя тоже встал. Подошел ближе. — Потому что так надо было. — Надо, — Дазай обернулся. — Слово, которым мы оправдываем все. Надо убивать. Надо умирать. Надо быть президентом. Надо делать вид, что мы враги. А что, если не надо? Если можно просто... Он шагнул к Чуе. Ближе. Слишком близко. — Что можно? — выдохнул Чуя. Дазай смотрел в его голубые глаза. Молчал. Потом вдруг отступил. — Ужин готов. Пойдемте есть. Столовая оказалась такой же большой и неуютной. Длинный стол, свечи, хрусталь. Они сели напротив друг друга, слишком далеко. Подавали мясо. Действительно хорошее. С кровью, как любил Чуя. Дазай ковырялся в своей тарелке, почти не ел. — Аппетита нет, — объяснил он. — Я вообще мало ем. Желудок, нервы. Но вам нравится? Мясо? — Нравится, — кивнул Чуя. — Я рад. Опять тишина. Только звон вилок о тарелки. — Слушайте, — вдруг сказал Дазай. — А давайте уйдем отсюда? — Куда? — Куда-нибудь. В лес. Снегом дышать. Здесь душно. Чуя посмотрел на него. На свечи. На хрусталь. На этого странного человека с пустыми глазами. — Пошли. Они вышли во двор без охраны. Дазай махнул своим — не надо. Чуя тоже жестом приказал остаться. Снег падал крупными хлопьями. Тишина стояла звенящая. Только хруст под ногами. — Красиво у вас, — сказал Чуя. — У нас? — переспросил Дазай. — А разве не у нас? Мы же теперь вроде как... вместе ужинаем. Значит, общее. — Не начинайте. — Что не начинать? — Играть. Дазай остановился. Повернулся к Чуе. Снег падал ему на волосы, на плечи, таял. — А если я не играю? Если я серьезно? — Вы? Серьезно? — Чуя усмехнулся. — Не смешите. — Я не смешу. Я правда... — Дазай запнулся. Впервые за весь вечер он выглядел неуверенным. — Я правда не знаю, что со мной происходит. Когда вы рядом. Когда вы смотрите так. Когда вы злитесь. Мне становится... тепло. Понимаете? Тепло. А я никогда не чувствую тепла. Чуя смотрел на него. Снег падал. Тишина стояла. — Вы псих, — сказал Чуя. — Знаю. — Настоящий псих. — Знаю. — И я тоже псих, раз сюда приехал. — Тоже знаю. Они стояли друг напротив друга. Белое поле. Белое небо. Две черные фигуры. — Что мы делаем? — спросил Чуя. — Не знаю, — ответил Дазай. — Но мне нравится. Он шагнул ближе. Еще ближе. Протянул руку, стряхнул снег с плеча Чуи. Задержал ладонь на секунду дольше, чем нужно. — Не надо, — сказал Чуя. Но не отстранился. — Чего не надо? — Этого всего. — А что — это? — Не знаю. Но не надо. Дазай убрал руку. Отступил на шаг. — Хорошо. Как скажете. Я только... Он не договорил. Потому что Чуя вдруг схватил его за грудки и притянул к себе. — Ты специально? — голос Чуи звучал хрипло, зло. — Ты специально это делаешь? Провоцируешь? Играешь? — А если да? — Дазай не сопротивлялся. Только смотрел в глаза. — Если специально? Что тогда? — Тогда... Чуя замер. Он чувствовал дыхание Дазая на своем лице. Теплое, с запахом вина. Видел эти темные глаза, в которых не было страха. Только интерес. Только ожидание. — Тогда убей меня, — прошептал Дазай. — Или поцелуй. Третьего не дано. Чуя отшвырнул его. Дазай пошатнулся, но устоял. Рассмеялся. — Испугались? — Пошел ты. — Уже иду. Он развернулся и зашагал обратно к дому. Чуя смотрел ему вслед. Снег засыпал следы. Холод пробирался под пальто. — Стой, — сказал Чуя. Дазай остановился. Не обернулся. — Чего? — Ты... — Чуя не знал, что сказать. — Ты зачем это делаешь? — Затем, что скучно, — голос Дазая звучал глухо. — Затем, что надоело притворяться. Затем, что вы единственный, кто смотрит на меня как на человека. А не как на должность. Не как на врага. Как на человека. Он обернулся. — Я не знаю, что из этого выйдет. Может, ничего. Может, завтра я прикажу вас убить. Может, вы прикажете убить меня. Но сегодня... сегодня я хочу просто быть рядом. С вами. Можно? Чуя молчал долго. Потом подошел ближе. Остановился в шаге. — Можно, — сказал он. Они стояли в снегу. Два президента. Два врага. Два человека, которые не знали, что делать с тем, что между ними происходит. — Пойдем в дом, — сказал Дазай. — Замерзнешь. — Пойдем. Они пошли обратно. Рядом. Плечом к плечу. В доме было тепло. Камин горел. Вино ждало. — Еще? — спросил Дазай, поднимая бутылку. — Наливай. Они пили молча. Смотрели на огонь. Не говорили ни о чем важном. Но между ними что-то висело в воздухе. Тонкое. Острое. Опасное. Искра. Та самая, что зажглась в переговорной. Та, что разгоралась в досье. Та, что вспыхнула в снегу. Теперь она горела в полную силу. Они оба это чувствовали. И оба боялись признаться. Даже себе. Под утро Чуя уехал. Дазай стоял на крыльце, смотрел вслед кортежу. Снег все падал. — Приезжайте еще, — сказал он тихо. — Я буду ждать. В машине Чуя сидел молча. Смотрел в окно на заснеженный лес. — Господин президент? — осторожно спросил адъютант. — Все хорошо? — Все отлично, — ответил Чуя. — Лучше не бывает. И улыбнулся. Впервые за долгое время — искренне.