Последнее лето

Завтра утром девушки уезжают в Москву. Крайний день в любимой деревне. Девушки решили в последний день обойти все места, до боли знакомые. — Пойдём купаться, мы уже несколько часов гуляем, я устала, да и жарко ужасно, — изнеможенно говорит Адель, вытирая пот со лба.  Катя кивает, берёт любимую за руку и ведёт на пляж, который находится неподалёку.  Шайбакова к воде бежит, будто это её последняя надежда.  — А ха-ха-ха, любимая, ты в одежде что ли занырнешь? — держась за живот от смеха, интересуется Костенюк.  — А ха-ха-ха, нет, конечно, я просто воду потрогать пошла, — улыбается кудрявая.  — Блин, у нас купальников-то нет, — растерянно говорит коротковолосая.  — Похуй, вообще, я сегодня настроена купаться, — кричит Адель, скидывая с себя одежду; она оставляет только чёрные трусы и прикрывая грудь рукой, бежит в сверкающую воду.  Екатерина ошарашенно смотрит на спутницу, она не могла представить, что её девочка так может.  — Ну, что уставилась? Я не хочу одежду мочить, вода ахуенная, иди ко мне! — радостно кричит Шайбакова. Будь что будет, — думает Катя, людей вроде не наблюдается.  Девушка скидывает одежду и быстро бежит в воду, чтобы никто не увидел её прелести. Солнечные лучики играли на поверхности, создавая волшебные отражения. Последний день был идеальным: вокруг царила тишина, лишь изредка слышалось пение птиц и лёгкий шёпот ветра, напоминающий о скором сентябре. Адель устроила настоящий водяной бой. Она с хохотом брызгала в Катю, а та, смеясь, отвечала тем же, устремляя струи воды на вторую. Холодные капли, летящие в лица девушек, пробуждали в них детское озорство. Вода вокруг них блестела, а по телу пробегали мурашки от нежной прохлады.  Вдруг Костенюк остановилась. Шайбакова смущенно смотрела на девушку, думая, что сделала что-то не так.  — Ты чего? — спрашивает она.  Её мокрые, кудрявые волосы обвивали изящную шею, а на лице красовались веснушки — сразу видно, что эту прекрасную девушку само солнце поцеловало.  Екатерина начала подходить ближе, а Адель растерянно глядела на неё. Быть слишком близкими — это всегда радость и страх. Катя безгранично близко подошла ко второй и осторожно положив руку на её щеку, произнесла: — Я так люблю тебя, Аделька.  Мгновенно у кудрявой по щеке потекла слеза, так как никто никогда не говорил эту фразу с такой теплотой и искренностью.  — Ты чего? — обратилась к ней коротковолосая и тут же большим пальцем вытерла соляную дорожку с уже до боли любимой щеки.  Шайбакова притянула личико Кати к себе и накрыла её губы своими, говоря без слов, как она тоже, до луны и обратно, любит её. Это был лёгкий, воздушный поцелуй, мягкий как пушистые облака; в нём чувствовалась вся их юность, мечты и надежды. Катя — единственный человек, которому Адель показывает свои эмоции, не коря себя потом. Вот и последний летний денёк подходит к концу. Как и всё в этом мире, насколько бы хорошо, спокойно и радостно не было, время неумолимо бежит, невзирая на людские эмоции. Адель устало сидит, положив голову на грудь Кати. Костенюк, в свою очередь, одной рукой обнимает любимую за спину, поглаживая слегка, а другой перебирает кудрявые волосы, которые переливаются на багровом закате.  — Мне так хорошо с тобой, — еле слышно произносит Шайбакова.  Улыбка вмиг заиграла на невинном личике Кати, а глазки заискрились живым светом. Костенюк целует возлюбленную в макушку и прижимает к себе с любовью и заботой, неописуемой. Девушки по-настоящему счастливы. Они сидят, любуясь и наслаждаясь друг другом, предвкушая, как совсем скоро они будут только вдвоем: больше никаких упреков и нравоучений, лишь они. Если влюбленные вместе, все невзгоды им нипочем. Вскоре ночь окутала окрестности. Лунный свет, словно волшебная кисть, нежно рисует на водной глади серебристые блики. Вода покоится, как застывшая в ожидании, и лишь изредка её поверхность нарушает лёгкое покачивание, создавая круги, разлетающиеся по светлой зеркальной глади.  — Ну что, Аделька, домой побредем? — спрашивает Катя, расчесывая зверские укусы от комаров.  — Замучали эти мошки, я уже вся в укусах, и ты, наверное, замерзла; я вижу, как у тебя губы трясутся.  Шайбакова тут же одернула сидящую рядом.  — Блин, ну ты чего, как маленькая? Сейчас только хуже сделаешь, до крови расчешешь, не трогай укусы, домой придёшь — помажешь.  Адель взяла руки коротковолосой и крепко сжала их, затем задрала голову, чтобы полюбоваться звёздами.  — Как же здесь красиво, всё-таки. Словами мои эмоции не передать, — горестно молвит кудрявая.  Екатерины утыкается в шею возлюбленной и говорит. — Мы же не навсегда уезжаем, не переживай так, солнце.  Но, видимо, Адель на своей волне, и девушка продолжает «грустинку» нагонять.  — А ведь тут всё начиналось... Что было бы, если бы ты не пришла тогда?  С глазами, полными слез, она поворачивается к Кате.  — Аделька, ну ты чего... — с ноткой беспокойства говорит девушка, так как не хочет, чтобы их последний день имел негативный конец.  Екатерина расцепляет руки и тут же заключает Адель в тёплые и искренние объятия. Кудрявая, утыкаясь носиком в чужие ключицы, всасывает её молочную кожу.  — Блин, я что бабушке скажу? — отстраняясь с беспокойным смешком, цедит она.  — Ой, ой, ой, что-то тебя раньше это не волновало, — с наигранной обидой говорит Шайбакова, тут же кусая чужую шею. — Ты, блин, вампирёнок хренов, — подскакивая от резкой, но приятной боли, крикливо отвечает Катя.  Адель понимает, что это шутка, и смеётся, параллельно трепля чужую за макушку.  — Ладно, пойдём, а то я сейчас вообще разозлюсь, — пытается уклониться Шайбакова.  Екатерина бросает последний смешок, поднимается и помогает встать любимой. По освещенной луной дорожке девушки шагают домой, крепко держась за руки. Вокруг стрекочут кузнечики, а деревья шелестят от лёгкого ветра. Костенюк доводит Адель до дома, целует в щеку и обнимает на прощание. Кудрявая не хочет отпускать девушку, ведь она любит её, сердечно, как никого и никогда. Катя для неё не просто девушка, она — источник вдохновения и тепла, который делает её жизнь ярче. Когда они вместе, мир вокруг будто исчезает.  Екатерина поворачивается, чтобы пойти к дому, но Адель тут же её останавливает, резко хватает за руку, притягивает к себе и жадно целует, словно в последний раз. Губы касаются друг друга с особой тщательностью, как будто пытаются запечатлеть в памяти каждую деталь: тепло дыхания, мягкость кожи.  — Я люблю тебя... — заикаясь, произносит Шайбакова; на её глазах вновь блестят слёзы, которые она не в силах сдержать.  — Аделька... Я тоже очень, очень сильно тебя люблю, — с сочувственным взглядом отвечает Катя, обнимая возлюбленную.  — Ладно, Катенька, поздно уже, иди давай, чтобы бабушка не переживала, — говорит она, вытирая слёзы.  Костенюк кивает и уходит, направляясь домой, так как бабушка и вправду может начать волноваться, а девушке не хотелось бы нервировать её лишний раз. Проведя Катю взглядом, Адель открывает калитку и шагает в сторону дома. Машины родительской нет — странно, думает девушка, но невзирая на опасения, дверь отворяет. Екатерина добегает до дома и тут же юркает внутрь, представляя, как всегда, веселый диалог с родственницей. Девушка и поверить не может, что уже завтра всё закончится. — Катя, иди сюда! — зовёт бабушка, её звонкие слова режут гробовую тишину.  Костенюк аж на месте подскакивает и, недоумевая, шагает на кухню.  — Что вы сегодня делали с Адель на речке? Мне все рассказали, Катя, — произносит женщина, накапливая в себе гнев и разочарование. — Бабушка, это не то, что ты думаешь, — пытается мгновенно объяснить Екатерина, но она перебивает её.  — Ты что, с ума сошла?! Как ты могла? Я всё для тебя делала, а ты...? — слова её полны боли и отчаяния.  Катя, не ожидавшая такого накала, попыталась сохранить спокойствие, но увидела в глазах родного человека разочарование и обиду. Это только усилило напряжение.  — Бабушка! Просто примите меня такой, какая я есть! — со слезами на глазах воскликнула коротковолосая.  Но женщина уже не слышит её. Внутри бушует буря: как могла эта любовь оказаться в таком непонятном измерении? Согласится ли она с этим? Её традиционные ценности были подорваны, и протянутые руки внучки казались сейчас неуместными. Между ними выросла невидимая стена, которую тяжело было разрушить. Разговор превратился в ссору, и обе стороны понимали: это было не просто недопонимание, а столкновение двух миров. Слезы и крики раздавались в маленькой кухне, где раньше царил уют и тепло. — Адель, привет, ты что уезжаешь завтра? Почему мне не сказала?  Этот гнусный голос, словно из преисподней, пронзил тишину комнаты, и Шайбакова замерла, скованная ужасом, не в силах сдвинуться с места. Ноги, словно парализованные, отказывались повиноваться. Дима, не теряя ни секунды, подскочил к ней и грубо схватил за шею, потащив в комнату. Отчаянные попытки сопротивления захлебывались в ледяном страхе, парализовавшем волю. – Фу, блять, почему у тебя шорты мокрые? – прошипел брат с отвращением, швырнув девушку на кровать, и его взгляд, хищный и оценивающий, скользнул по юному телу.  Адель, с расширившимися от ужаса глазами, отчаянно боролась с предательскими слезами. – Хули ты молчишь! – взревел Дима, вцепившись ей в волосы.  – Блять, как же от тебя тиной несет, где ты шлялась целый день? Сука, я будто с куклой базарю, скажи хоть че-то! – с этими словами он откинул ее голову на подушку, повысив голос до крика. Но Адель молчала, как партизан на допросе, боясь издать хоть звук, чтобы не спровоцировать еще большую ярость. Это, казалось, лишь подливало масла в огонь. Дима сжал ее щеки до боли, выплевывая слова сквозь зубы. – Говори со мной, сука! Кудрявая молчала, ком подкатил к горлу, слезы рвались наружу, а тело покрывалось липким холодным потом. – Блять, да как ты заебала! Хули ты не сказала, что уезжаешь?! Не получив ответа, Дима окончательно потерял контроль. Звонкая пощечина обрушилась на юное лицо, и место удара мгновенно вспыхнуло алым. Адель вскрикнула от жгучей боли, прикрывая лицо рукой, но парень грубо отдернул ее руки, прижал к подушке и навис сверху. Он наклонился к ее уху и, облизав мочку, прошептал. – Ты никуда отсюда не денешься, поняла? Шайбакова, не видя иного выхода, судорожно кивнула, беззвучно моля Бога о спасении. Дима, словно дикий зверь, зубами впился в сосок. Пытаясь вырвать из девушки хоть какой-то звук и он добился своего – Адель болезненно застонала, и слезы, которые она так долго сдерживала, хлынули из глаз потоком. Парень рывком перевернул ее на живот, не церемонясь, сорвал шорты вместе с нижним бельем, расстегнул ремень и вошел, на всю длину, грубо, не заботясь о ее состоянии. Мерзость вскипела в груди, и она вновь попыталась вырваться, но брат схватил ее за талию, сжимая до боли, не давая пошевелиться. Он двигался внутри быстро и ритмично, не останавливаясь ни на секунду. Ей было невыносимо больно, но она не хотела усиливать ненависть брата, поэтому терпела молча, кусая губы до крови. Громкий шлепок по ягодице, который пронзил всю комнату, заставил девушку дернуться вперед, издав неконтролируемый стон. А Дима, впиваясь ногтями в податливую плоть, начал двигаться еще яростнее. Через несколько минут этого невыносимого ада парень достиг пика. Он застонал в голос, рывком притянул девушку за волосы к себе, обвил ее хрупкую шею руками и заткнул рот, лишая возможности дышать. – Ты только моя! Сука, только моя! – твердил брат, словно безумный, повторяя эту фразу как мантру. Он кончил на звонком, сорвавшемся стоне, еще несколько раз дернулся в судорожной агонии и отшвырнул от себя сестру, словно кусок грязного тряпья. — Бля, презиков не было, сорян, — бросил он с циничной усмешкой, застегивая ремень. Адель лежала, не в силах осмыслить услышанное, взгляд пустой и бессмысленный. — Ладно уж, пожалею тебя, сестренка, — саркастически процедил он, шаря в заднем кармане джинсов. Найдя, то, что искал, он швырнул таблетку экстренной контрацепции ей в лицо и исчез. Адель лежала, парализованная ужасом, на смятой постели. Тишина ночи давила, контрастируя с бурей, бушующей внутри. Одеяло валялось на полу, но ей было все равно. В груди рвалось что-то большее, чем просто сердце. Дыхание прерывистое, судорожное, словно она пыталась вырваться из невидимых оков. Слезы обжигали щеки, оставляя мокрые дорожки на холодной коже. Каждый звук – треск ветки за окном, шорох листьев – усиливал страх, воскрешая жуткие воспоминания. Она закрыла глаза, пытаясь отгородиться от реальности, но образы навязчиво возвращались, терзая сознание. Внутри клокотала ненависть к себе. Как признать, что это случилось снова? Что это её жизнь, её тело, разбитое и оскверненное? Она зарылась лицом в подушку, ища в ней спасение от невыносимой боли. Время застыло. Вечность пронеслась за несколько секунд. Внезапно, словно ошпаренная, она вскочила. Адреналин закипел в крови. Адель натянула одежду, схватила почти разряженный телефон, замерла, вспомнив о таблетке, с отвращением сунула ее в карман и побежала прочь из дома. Дима попытался остановить ее, но Шайбакова, впервые, дала отпор. Получилось. Брат кричал что-то вслед, но ей было плевать. Сейчас перед ней была только одна цель – убежать, найти безопасное место. Она бежала, не оглядываясь, задыхаясь. Достала телефон, дрожащими пальцами и набрала сообщение Кате.