О святой любви и лютой ненависти

      После того, как Эмили скрылась в подъездной тьме, я взглянул на электронные наручные часы. Они показали полшестого. А на улице все еще было по-дневному светло.       Зимой в это время мы бы и без фонариков во дворах не обошлись. А сейчас настроение располагало к продолжению прогулки в одиночку. Но планировал я вернуться не раньше поцелуя солнечного круга с горизонтом.       Я двинулся в сторону того же парка, которому мы шли вместе с Эмили в начале прогулки.       Если бы не покатушки на велосипеде в одиночку, сейчас я бы точно не решился побыть наедине с собой на улице. Кроме того, у меня была довольно веская причина. Нужно было подумать, что могло произойти с разрывом воспоминаний.       Забыв об этом происшествии на целый день, я начал глубоко задумываться и вновь строить все те же самые предположения. Воспоминания об аварии были настолько же отчетливы, насколько отчетливо я видел, что главного последствия аварии – поцарапанного лба Эмили – не было и в помине.       Но как это вообще могло произойти? Конечно, у меня бывали моменты, когда фантазия настолько затмевала реальный мир, что мне казалось, что все происходит именно так, а не иначе, но я всегда помнил, что происходило на самом деле. Неужели эта фантазия настолько яркая, что отпечаталась в памяти как реальное событие? Мне настолько тяжело было обосновать это в своих мыслях, что фантастический вариант с раздвоением вселенных казался куда более реалистичным и легким для смирения с ним.       Я сел на лавочку, облокотился об ее спинку и отвлекся от своих мыслей. Был как раз час пик для прогулок. По парку ходило много по меркам нашего города подростков. Кто-то гулял компаниями, кто-то парами. Именно на последних я заострял больше всего внимания.       Да… Я не удивлен, что эта симпатичная девушка уже занята. Только вот ее парень, идущий рядом с ней, судя по внешности, не заслуживает держать ее за руку. Уж таково мое мнение.       Но чего он не заслуживает на все сто процентов – находиться рядом с Эмили. За все полчаса, что я просидел на лавочке в парке и наблюдал за прохожими (все-таки, я больше занимался этим, чем размышлениями), мимо не прошло ни одной девочки, которые мне показались бы симпатичнее, чем Эмили, в которую я начал влюбляться. Особенно учитывая тот факт, что многие из них искусственно украшали свою внешность. Пирсинги, ресницы и нефорские прически бросались в глаза сразу же. И хрен бы с этими прическами, но в сочетании со всем остальным, что на мой взгляд только портило внешность, они тоже смотрелись страшно.       Вот то ли дело моя Эмилия. Минимум макияжа, максимум естественной красоты.       Но все-таки что-то тут нечисто. Какой бы красивой она ни была, мне не очень-то хотелось смотреть на ее раненый лоб. Так что я был даже рад, что той аварии не было. Но что тогда было на самом деле? Почему я ее помню? Еще раз задумавшись над этим, я решил прийти домой и поведать об этом родителям. Я встал с лавочки и медленным шагом пошел в сторону дома.       Вернулся я во второй четверти седьмого часа. Родители уже были дома, так что вскоре я собирался завязать с ними диалог по поводу произошедшего случая. Было, на самом-то деле, довольно страшно, потому что мама не знала даже про Эмили. Еще страшнее будет рассказать ей о случившейся аварии, надеясь лишь на то, что это реально все неправда, как утверждает здоровый лоб девочки и ее недоумение, и что мама без проблем в это поверит.       Когда я только пришел, родители сидели в гостиной и смотрели фильм, а уже через полчаса мама пошла на кухню варить компот. Именно наедине с ней я и начал ведать о случившемся, попросив для начала дать мне высказать все от начала и до конца, не перебивая.       Я специально делал эмоциональные акценты, когда рассказывал о том, что я отчетливо помню момент столкновения с девочкой, и также хорошо видел, что той раны на лбу сегодня не было.       – Есть у меня одно предположение, – начала мама после моего рассказа, – Но чтобы его подтвердить, нужно сходить к врачу. В субботу я тебя отведу.       Я тяжело сглотнул. Хоть я и предполагал, что сие может обернуться походом в больницу, мне все равно стало немного не по себе. И я даже не знал, радоваться мне, или же плакать. Поэтому стал вселять в себя надежду, что все пройдет хорошо и предположение мамы, каким бы оно ни было, окажется ложным.       Но чего я боялся сейчас больше всего – это то, что мама может подумать, что я что-то принимал. Естественно, если бы я действительно игрался с какими-нибудь веществами, побочка которых могла сработать именно на моих воспоминаниях, то я бы и не стал рассказывать об этом маме. Но я был твердо уверен в том, что возможная проверка моего организма отрицает любые наркотики, если моя мама предполагала именно это. Хотя мне не хотелось думать, что это так, потому что она знает, как я воспитан, и что я точно не буду даже пробовать ничего подобного. Никогда в своей жизни.       – Хорошо, – раздосадованно ответил я и ушел в свою комнату, закрывшись там до следующего дня.       К удивлению, проснулся я от звонка Эмили. Уж этого я точно ни в коем разе не ожидал. Так как прикроватной тумбочки у меня не было (всю стену занимал большой шкаф-купе), пришлось встать, чтобы взять телефон со стола и ответить.       – Доброе утро! – Раздался мелодичный голосок. – Я тебя не разбудила?       – Доброе. Разбудила, – Отвечал я ей сонным хрипловатым голосом. И отвечал смело, ибо родители уже ушли на работу.       – Ой, прости, пожалуйста! – Слова эти сказаны были с максимальной заботой и сожалением. – Если хочешь, иди дальше спать, я тебя не трону.       Я посмотрел на часы. Время девять утра. Уже не рано, к тому же я выспался.       – Да нет, что ты, все нормально. Я спал часов десять, уже точно не засну. Ты что-то хотела?       – Да, хотела. Мне вот скучно стало. Решила, что ты сможешь прийти ко мне в гости. Ты не против?       – Ну я-то не против, но… Когда? Сейчас?       – Ну, если мо-о-ожно… – Тут ее голос стал чуть ли не умоляющим.       – Если ты так хочешь, то я готов прийти и сейчас. Мне только надо привести себя в порядок и собраться.       – Конечно! Я буду ждать! И не вздумай завтракать! – Сквозь телефонный звонок я почувствовал, что Эмили радостно улыбнулась. – Этаж второй, квартира первая слева.       Я убрал телефон от уха и нажал на красную кнопку завершения звонка.       “Что на нее такое нашло, интересно? – подумал я, застилая постель. – Неужели она тоже что-то испытывает ко мне, если так сильно хочет меня видеть, тем более с самого утра. А завтра что? Она меня позовет на ночевку? Это тоже было возможным, так как до возвращения ее родителей оставалось всего три дня (без учета сегодняшнего). И если я правильно понял ее стратегию, то она собиралась использовать это время по-максимуму”.       Я собирался быстро, и через пятнадцать минут был уже одет и полностью готов выходить. Обувшись в прихожей, я вспомнил, что забыл побрызгаться духами, чем согрешил и вчера тоже. Я разулся, вернулся в свою комнату, исправил ошибку, замкнул квартиру и пошел в гости к Эмили.       По дороге я лишь задумался о том, что возможно сегодня с ней будет разговаривать немного нелегко, потому что я начал в нее влюбляться.       Нет.       Я уже в нее влюбился.       “Думаю, сегодня я ее точно удивлю”, – Подумал я, подходя ко входу в подъезд, имея в виду запах одеколона. А именно то, что она ни разу его еще не нюхала.       Я поднялся на этаж и постучал в нужную дверь. Эмили открыла явно быстрее, чем я ожидал.       – Привет, заходи! – Она сразу освободила проход.       Я оставил обувь в прихожей и прошел в гостиную. Коридор вел прямо к ней. Квартира была двухкомнатная, и вход во вторую комнату (как я понял, это была комната Эмили) находился почти в самом конце той стены, которая тянулась вдоль всего коридора и гостиной.       В последней стояла небольшая двуспальная кровать, стоявшая у стены напротив входа. Вдоль нее же стоял шкаф по правую сторону кровати, а по другую сторону – компьютерный стол с наличием самого компьютера. Напротив кровати стоял телевизор, а справа от него находилась еще одна дверь. Скорее всего, там находилась кухня.       Эмили провела меня в свою комнату. В отличие от гостиной, которая была квадратной, эта была продолговатой. Слева от входа шкаф, вдоль той же стены стоит кровать, прямо между шкафом и стеной напротив входа, в которой было окно, смотрящее прямо на проезжую часть.       – О, у тебя окно на дорогу выходит? – Спросил я, подойдя к нему. – М-да, не завидую. Часто ты его открываешь?       – Ой, Вань, я тебя умоляю! Тут машины почти не ездят. Так что, окно у меня часто открыто и шум не тревожит.       Тут я поймал себя на мысли, что за все эти три дня она впервые назвала меня по имени.       Справа от окна стоял еще один компьютерный стол. На нем компьютера уже не было, но было много полок и ящиков. На полках над столом располагались книги, а на самом столе не было ожидаемого мной беспорядка. Не знаю почему, но мне казалось, что там будет не убрано. Либо Эмили чистюля по жизни (о чем можно было сказать еще и по состоянию остальной комнаты), либо прибралась перед моим приходом. Я бы при принятии гостя точно так не сделал бы, уж буду честен. Если беспорядок не мешает моему комфорту, то я на него закрываю глаза, особенно в гостях. Кроме того, беспорядок свидетельствует о том, что человек в своей комнате реально живет и занимается ежедневными делами, а не бывает здесь раз в несколько месяцев, как юноши, что поступают в другие города.       К слову, в квартире было достаточно свежо. Так что, окна, скорее всего, часто открывались на балконе (который находился у противоположной стены в гостиной) и в комнате Эмили одновременно.       – Слушай, дорогой, а ты ничего не хочешь мне сказать?       Эти слова меня слегка озадачили. Но “дорогим” он назвала меня явно с иронией.       – А ты что-то хочешь услышать?       – Я бы хотела, чтобы ты объяснился касательно своего бреда в начале прогулки. Что это было?       Тут я сразу же вспомнил, что и без ее напоминания хотел обсудить с ней эту тему.       – А-а-а! Да, я определенно хотел с тобой по этому поводу поговорить.       – Я тебя слушаю. Присаживайся! – Эмили села на свою кровать и похлопала ладонью рядом с собой. Я сел чуть ли не вплотную к ней.       – Вчера мне не хотелось об этом разговаривать, так как я сам недоумевал от происходящего. Сейчас же я все более-менее переварил.       Дело в том, что я отчетливо помню, как я ехал на велосипеде, неплохо разогнавшись. Солнце на закате слепило глаза. Поэтому я не заметил тебя и сбил с ног, зацепив рулем. Ты упала и поцарапала себе лоб об асфальт. Я оказал первую помощь настолько хорошо, насколько мог. К тому же, я разбил твой телефон, из-за которого ты сама меня не заметила. До жути, конечно, боялся за тебя и за себя, к тому же не знал, как ты отреагируешь на произошедшее, учитывая, что тебя сбил незнакомец. Но ты решила со мной подружиться. А я усадил тебя на свой велосипед и отвез домой.       – А вчера ты не мог понять, почему у меня невредимый лоб? – Догадалась Эмили. Весь мой рассказ она слушала с удивленной физиономией.       – Да. И до сих пор не могу понять, что за чертовщина происходит. Ибо что-то тут явно нечисто.       – Я с тобой согласна. Я также отчетливо помню, как ты просто остановился рядом со мной и предложил познакомиться. Мы немного поболтали, пока я шла домой, а ты рядом катил свой велосипед.       Эмили знала, что происходит что-то странное, но виду особо не подавала. Возможно, она даже думала, что я сумасшедший и это все выдумал. Возможно, я внушал это в нее даже специально. Но нет, это были мои четкие воспоминания.       – После того, как ты вчера ушла домой, я немного погулял один и подумал над ситуацией, – и почти не соврал, что немного, ибо около восьмидесяти процентов времени я наблюдал за прохожими. – Потом пришел домой и рассказал обо всем маме. Она приняла решение в субботу отвести меня к врачу.       – Блин, слушай, я помню в ТикТоке видела что-то подобное. Там какая-то болезнь, на “К” начинается… Хоть убей, не вспомню уже. У тебя, случайно, нету ничего такого?       – Так в том-то и проблема, что я не в курсе. Поэтому мы и пойдем к врачу, чтобы это выяснить. Ты говоришь, что мы с тобой болтали по пути домой, да?       – Да. Я тебе рассказывала о своих увлечениях. Ты это помнишь?       – Помню. Ты читаешь много книг, любишь рисовать из них образы. Переписываешься с подругами. Вроде бы все. Верно?       – Да. Значит, это ты запомнил правильно, – В ответ я кивнул, после чего Эмили продолжила. – Но все-таки забавно, что в своих воспоминаниях ты меня катал. Я бы сама хотела очутиться в такой ситуации,       – Эмилия улыбнулась. Как мне показалась, это был явный намек.       – Ты на что-то намекаешь? – Я ответил той же улыбкой, тем же выражением лица.       – Конечно намекаю! А ты что, не хочешь?       – Да я же с удовольствием. А ты правда не умеешь кататься на велике?       – Не умею. Поэтому будешь меня катать! – Кокетливо подмигнула мне Эмили.       Она явно хотела завоевать мое внимание. Я надеялся, что это все не просто так. Точнее, надеялся именно на то, что наши чувства взаимны. Хоть и знакомы мы для этого слишком мало, влюбленность легко затмевает все плохие черты и нюансы.       – А куда ж ты денешься? Если хочешь, я могу тебя даже научить самостоятельно кататься.       – Но сначала ты сам меня прокатишь. А то вдруг мне не понравится! Договорились?       – Договорились.       Мы пожали руки. Ее ладонь оказалась очень нежной, приятной на ощупь, словно бы плюшевая игрушка.       На самом деле, вся эта ситуация казалась немного странной. Я не мог отказать Эмили. Во-первых, я влюблен. А во-вторых, я не видел причин отказывать. Но я также боялся показать себя слабаком, выполняющим любую ее просьбу.       – В общем, в качестве итога могу сказать, что будем надеяться лишь на лучшее, – я вернулся к первоначальной теме.       – Да. Я думаю, что все с тобой обязательно будет хорошо.       – Только есть еще один момент… Если судить по логике, то такой конфликт воспоминаний мог со мной случиться не единожды. Ты со мной согласна?       – Во что бы мне ни хотелось верить, я все равно думаю, что согласна.       – Тогда что ты мне можешь сказать насчет окончания вчерашней прогулки?       – Ну… – Эмили призадумалась, вспоминая вчерашний день. – Мы сидели на мосту. Так?       – Да. А что там произошло?       – Что там произошло? – Эмили всем своим видом давала понять, что она ничего не знает.       – Я помню, как ты меня поцеловала в щеку.       Лицо Эмили отчего-то погрустнело.       – Что?! – Ее выражение вдруг резко переменилось на удивленное. Мне казалось, что она восприняла мои слова, как констатацию факта, но я лишь вспоминал событие учитывая то, что это воспоминание тоже могло быть ложным. – Но я ведь не целовала тебя! Нет!       – Вот, видишь, – я будто бы смирился с тем, что моя память снова меня обманывает. Но недоумение от ситуации вновь нахлынуло. Как этого могло не быть, если я отчетливо все помню и очень ярко чувствовал поцелуй в моменте? – А я все помню. И воспоминания крайне реалистичны, как и ощущения в мгновение поцелуя.       – Может, ты просто очень хорошо фантазируешь, и твои фантазии затмевают реальный мир?       – Предположим, что такое реально возможно. Но почему тогда со мной не происходило этого раньше?       Эмили промолчала.       – Давай сейчас не будем ничего выяснять. Дождемся субботы, а там, надеюсь, станет ясно, что со мной происходит, и что с этим делать. К тому же, я вчера подслушал разговор родителей, из которого понял, что возможно придется делать МРТ.       Где-то на середине реплики я начал бояться, что могу показаться агрессивным в глазах Эмили. В контексте влюбленности и возможной взаимности меня это воистину беспокоило, а любое маломальское повышение тона ощущалось, как яростный крик. К тому же, взгляд Эмили отдаленно напомнил мне загнанного в угол бедного котенка, отчего мне стало еще больше не по себе, и сидели мы уже не так близко друг к другу. Я не понял, когда мы отдалились, но расстояние было около пяти сантиметров.       Я решил перевести диалог в другое русло:       – Ладно, давай закроем эту тему. Раз уж я у тебя в гостях, не могла бы ты мне показать свои рисунки? Мне, как человеку, абсолютно не владеющему художественными навыками, будет очень интересно посмотреть.       – Хорошо, сейчас! – Интонация совершенно не свидетельствовала о том, что полминуты назад я сказал что-то грубое. Меня это успокоило.       Эмили встала и открыла нижний ящик своего стола. Оттуда она выбрала один из нескольких альбомов для рисования.       – Я читала разные книги за последнее время. И классику, и современные произведения. Тебя что больше интересует?       – Давай что-то по классике. Я думаю, там ты мне с большей вероятностью покажешь что-то знакомое.       – Вот и я так думаю, – сказала Эмили и начала листать альбом.       Она пролистала где-то шесть листов. Каждый был изрисован с двух сторон. Почти на всех были нарисованы люди, чаще всего это были девочки в какой-то романтической обстановке, но больше всего мне запомнился мрачный рисунок с рыжим котом, сидящим на подоконнике. Котенок печально уставился в окно, за которым шел дождь. Он мне чем-то напомнил котенка по имени Гав из советского мультика.             Каждый – абсолютно каждый! – рисунок вызывал у меня сногсшибательный восторг. Они выглядели невероятно детализированно и качественно. Точно также рисует какой-нибудь известный художник, являющийся изысканным мастером своего дела. Единственное, что Эмили от такого отличало – это размер холста. Уж за эти слова я готов отвечать.       – А у тебя и вправду талант! – Восхитился я, пока Эмили листала альбом и думала, что мне показать. – Я всегда восхищался людьми, которые умеют рисовать, так как сам я в этом полный ноль.       – И что, совсем не умеешь рисовать? – Эмили остановилась листать на реально знакомом мне образе (это был кучерявый мужчина с бакенбардами), но пока что внимание было сосредоточено на ее лице.       – Совсем. Не умею и не люблю. Да и мне оно, в общем-то, не надо. Я музыкальный человек.       Эмили повернула лист альбома в мою сторону.       – Это Пушкин, пишущий стихотворение “Осень”. Нравится?       В нижней части листа Александр Сергеевич сидел за письменным столом при свечах и с пером в руке. А вверху находилось его облако мыслей, занимающее больше половины листа. В нем распластался замечательный осенний парк, навевающий атмосферу первой половины девятнадцатого века. Все было продумано до мелочей: женщина гуляет с собакой, дворник метет листья огненного цвета, стая птиц в небе улетает клином из нашей холодной страны на юг, где-то на заднем плане проглядывает фонтан меж деревьев.       – Изумительно! Ты сама научилась так рисовать?       Эмили кивнула.       – Я в детстве часто подходила к родителям и говорила, что мне скучно. Им, видимо, не хотелось придумывать мне занятие, и от балды говорили что-то по типу “Ну не знаю, иди порисуй”. У тебя бывало такое?       – Да. И они мне тоже предлагали порисовать. Но я уже тогда знал, что мне это не нравится.       – А вот я не знала. Но они оказались правы, хоть и сами не знали этого. С тех пор как я поняла, что это меня действительно очень увлекает, я рисовала невероятно много. По нескольку раз в год рисовала вид из окна, специально меняла обстановку в своей комнате, чтобы рисовать ее каждый раз по-новому. Ты представляешь, однажды решила даже нарисовать наш новогодний стол! Естественно, кушать никто в это время не мог, но результатом мама с папой были очень довольны. Ну а потом я начала читать и рисовать писателей, поэтов и образы из их произведений.       – Впечатляющая предыстория. Я думаю, что родителям ты очень благодарна, что они подарили тебе такое хобби.       – Не совсем. Я благодарна Богу. Это все благодаря нему. Родители сами не знали, чем мне лучше заняться. Но им я тоже в какой-то степени благодарна, ибо они искренне восхищались моими работами. Без этого я бы точно выгорела со временем.       Эмили продолжила листать свой альбом, но в нем уже ничего интересного не оказалось, и она положила его обратно в ящик, после чего достала еще один альбом.       – Тот альбом… Ой! – На первом же листе красовалась почти полностью обнаженная девушка, лежащая на большой красной простыне. Эмили тут же закрыла альбом. Меня слегка напугала ее реакция, хотя я не видел в таких рисунках ничего стыдного. А именно в том, что она их рисовала.       – Что “Тот альбом”?       – Я… Я хотела сказать, что тот альбом старый, – Эмили рванулась убирать пошлости обратно в ящик, – И в нем я рисовала все подряд. Но сейчас я сортирую рисунки по разным альбомам. И достала немножко не тот… – Девочка села на кровать, покраснела и опустила голову.       – Если не хочешь, то можешь мне тот альбом не показывать. Но так или иначе, я тебя за те рисунки осуждать не буду. Кто я такой для этого?       Она посмотрела на меня. На лице все еще красовался стыд.       – Правда не будешь?       – Правда. А что в этом такого?       – Что ж… Тогда спасибо тебе. Но дальше показывать его я все равно не буду. По крайней мере, не сейчас. Тебе интересно еще полюбоваться на мои рисунки?       Когда Эмили поблагодарила меня, мне показалось, что она меня сейчас снова поцелует, а помнить это буду только я. Но этого не произошло. И слава Богу.       – Только если тебе самой хочется мне их показать.       – Ну нет, я так не играю! Говори, ты сам хочешь, или нет?       Интонация Эмили ввела меня в небольшой ступор.       – Эм… Ну давай, – ответил я почти без удовольствия, но с явным предвкушением после сказанного.       И она показала мне еще несколько десятков рисунков из трех разных альбомов. В одном из них были пейзажи, во втором персонажи, а третьим альбомом был тот, который мы рассматривали в самом начале. В этот раз мы досмотрели его до конца.       На каждом рисунке мы останавливались, и я его рассматривал точно также, как вчера Эмили рассматривала ставки. И каждый раз поражался таланту. Ни один из тех людей, с кем я был знаком (не исключая интернет-знакомства), не рисовал настолько же хорошо. И уж точно я не был раньше влюблен в такого искусного художника.       Во время разглядывания рисунков я даже не знал, что во мне играет больше: реальный интерес к творчеству Эмили или влюбленность в нее саму.       О каждом рисунке она мне что-то рассказывала. То о персонажах и об их истории, то о своих впечатлениях от прочитанных книг, из которых были все эти пейзажи и персонажи, то об истории самих рисунков, то о всяких теплых моментах, связанных с их созданием. И я внимательно слушал, часто задавая встречные вопросы, проявляя интерес как к творчеству Эмили, так и к ее личности. А последняя явно требовала тщательного изучения и много внимания!       – Кстати, у меня назрел еще один вопрос касательно моих искаженных воспоминаний, – Сказал я, пока Эмили убирала в ящик последний альбом. – В день, когда мы познакомились, по дороге домой ты мне сказала, что шла к подруге на ночевку. Но куда ты шла на самом деле?       – Хах! достаточно забавно, потому что шла я как раз от нее. И тебе об этом тоже говорила.       – А у тебя их много вообще?       – Подруг? Да нет, всего две. А ты почему спрашиваешь?       – Интересуюсь.       После этого Эмили мне много рассказала о своих подругах: о взлетах и падениях их дружбы, об их прогулках и ночевках и еще о многом другом. А я делился своими историями (не исключая тех, которыми поделился с тобой, читатель). Разговаривали мы очень много и везде: на балконе, на родительской кровати, на кухне, за едой и даже во время рисования очередного художества (впервые я наблюдал за сим процессом создания шедевра).