О святой любви и лютой ненависти

      Перед сном многие мысли лезут в голову, будто бы и заснуть без них невозможно, как пообедать, не разогрев суп. Ты сможешь его есть и холодным, но это будет куда тяжелее и неприятнее. Но именно в это время суток я остаюсь один на один со своими мыслями. Ведь нельзя же уделить свое драгоценное свободное дневное время на это. Нельзя! Этим все и объясняется. Мы глубоко размышляем только перед сном, когда нас ничего от этого не отвлекает.       Есть ли дружба между мужчиной и женщиной? Нет. Дружбы либо нету как таковой, либо она есть, но рано или поздно обязательно перерастает в любовь. И у нас с Эмили произошло это пугающе рано. Мне даже вдруг интересно стало, насколько быстро предложила бы мне встречаться Эмили, если б не я, и предложила бы вообще?       Но все произошло так, как произошло. Как и должно было произойти. Она согласилась на мое предложение. А я, в общем-то, на другое и не надеялся. Я страдаю острой нехваткой женского внимания и особенно любви. Поэтому не видел смысла медлить, долго дружить и только потом вступать в любовные отношения. К тому же, девочку я могу спустя какое-то время упустить и ее перехватит кто-то другой. Так что лучше сразу забрать все свое и не морочить никому голову. Да и тем более: сильно ли счастливы те, кто начинают встречаться, будучи давешними знакомыми?       Даже являясь фаталистом в своих взглядах на жизнь, я благодарил все и вся, что только можно и нужно было. Я невероятно радовался своему везению. И каждый раз вспоминал именно случай со столкновением. И каждый раз спотыкался о тот факт, что этого всего на самом деле не было. И завтра, наконец, я узнаю, что же все-таки произошло. По крайней мере, очень хочется на это надеяться и верить.       Отрывистые предсонные мысли (а еще некоторые выдуманные сценарии, которые также людям свойственно воображать перед сном) надоели мне спустя чуть более получаса, после чего я начал считать от одного до десяти по кругу и довольно быстро уснул таким образом.       Разбудила меня мама в семь утра. И когда меня будят невыспавшимся, я начинаю люто ненавидеть сегодняшний день. Но этот был исключением. Никогда я так не радовался походу в больницу, ибо именно сегодняшний (очень на это надеюсь) развеет все недопонимания. Эта мысль заставила его полюбить. Кроме того, стало гораздо легче после умывания холодной водой и завтрака.       Я вернулся в свою комнату, распахнул шторы и солнечный свет наполнил ее, превратив в райский уголок. Хотелось лечь под этим квадратным пятном света и впитывать солнечные лучи до самого полудня, а потом переместиться в западную часть квартиры и продолжить валяться под солнцем там до окончания дня. Но сегодняшний не позволил бы мне этого, что меня нисколько и не огорчало.       Прищурившись, я какое-то время смотрел в окно и наслаждался тем, чем пока что мог наслаждаться; и даже пахло в комнате как-то необычно, будто бы у солнца был еще и запах. Но потом я будто бы резко очнулся. А что, если мне и вправду придется делать МРТ? Больно ли это? Долго ли? Это ли меня должно волновать больше всего? Я слегка похолодел, лицо покрылось потом, после чего мама велела собираться.       Все ещё находясь в своих мыслях, одевался я очень рассеянно: то открыл не ту дверцу шкафа, то взял джинсы и зачем-то положил их обратно, то просто стоял и тупил или бесцельно ходил по комнате, думая о своем. Да, этот день должен многое разрешить. Но он оттого не менее волнительный.       Без двадцати восемь мы вышли из дома, чтобы успеть занять очередь к неврологу. Уж мне-то вспомнился старый опыт, когда мы сидели там часа два перед приемом, потому что пришли, скажем так, поздновато.       А еще по дороге я вспомнил Богдана. Все прошлые разы я замечал его отсутствие, как можно заметить то, что из песни убрали партию ударников, ни то что бас. Но в этот раз никакого чувства опустошения не было вовсе. В голове прозвучала строчка припева из песни Егора Летова "Отряд не заметил потери бойца". Я настолько увлекся Эмили, что и не заметил потери лучшего друга в своей жизни. Точнее, его временного отсутствия. Девушка сейчас для меня была важнее всего остального в жизни. И после этой мысли я вдруг испугался: не пошатнется ли наша с Богданом дружба из-за моих отношений? И речь тут в первую очередь о времени, которое я нынче должен буду уделять больше Эмили, чем Богдану. Или это не совсем правильно? Что ж, пусть все идет своим чередом. Надо лишь надеяться на то, что никто не останется в обиде и Эмили мне не будет мешать также хорошо общаться с моим любимым Богданчиком, как мы общались всегда.       Мы пришли в уже знакомую мне больницу и сели у столь же знакомого мне кабинета. Впервые невролог будет принимать меня с жалобой, а не для школьного профосмотра.       Очередь была не шибко большая. А иначе и не было бы: врач начнет принимать только через пять минут. Сегодня к нему пришли пока что только три мамочки с детьми (не считая моей): у одной был сын примерно моего возраста, у второй девочка лет десяти, а у третьей совсем малыш, которого школой даже не начинали еще пугать. На его голове красовалась смешная разноцветная кепочка из мягкой ткани, которая, обладая темными оттенками, идеально сочетаясь с остальной одеждой. Да чего уж кепочка, само лицо малыша выглядел достаточно забавно, отчего он напомнил мне обезьянку. В хорошем смысле, если что.       Предусмотрительная мама этого мальчугана зашла в кабинет сразу же, как только врач начал вызывать. Интересно, во сколько они заняли очередь, чтобы зайти первыми? Мне было даже немного жаль ребенка, ведь ему явно тяжело было просыпаться в столь ранний час.       После того, как объект, захвативший мое внимание, удалился из коридора, я заметил еще и бабушку, которая, видимо, тоже ждала очереди к неврологу. Неужели не она должна зайти первой? Или она не из тех бабушек, что едет в больницу на автобусе в пять утра, а из тех, кто едет в семь? Удивительное, однако, явление.       Чуть позже, еще до выхода мамы с малышом-обезьянкой, к кабинету подошел мужчина лет шестидесяти, приведший свою внучку к тому же самому врачу, к которому сидели и мы. И после них коридор стал заполняться более активно (видимо, из-за профосмотров для школы и летних лагерей, ибо преобладали подростки). Так что, мы очень вовремя пришли.       Девчонка, к слову, была примерно моего возраста и на вид вполне симпатичная. Но не такая, какой могла бы быть, если бы не было Эмили. Когда я начал с ней встречаться, все остальные девочки будто бы автоматически стали менее привлекательными, вставая далеко на второй план за моей любимой Эмилией Эдлиной.       После того малыша зашла бабушка, а потом мы ждали еще двух мам со своими детьми, что сидели тут до нашего прихода. И вот, наконец, настала наша очередь. Не прошло и половины часа.       Где-то с минуту после нашего захода врач что-то писала, а потом уж приступила к нам.       – Профосмотр или жалобы? – Спросила она сразу, закончив свое дело.       Мама ответила, что жалобы, и предоставила мне слово, дабы я наиболее подробно рассказал врачу о произошедшем. И я ей поведал обо всех ситуациях, что помнились мне, но не происходили в реальности. Она спросила меня, как давно это начало происходить, а я ответил, что столкновение с девочкой – первый подтвержденный случай. И естественно я подметил, что ничего того, что могло дать такой побочный эффект, я ранее не принимал.       – А ты, случайно, лбом не ударялся? Может быть где-то месяц назад или раньше?       Сразу после вопроса я улыбнулся, так как он машинально показался мне шуточным, но поняв, что все дело явно серьезное, я призадумался и начал вспоминать. А ведь и правда: около месяца назад я очень неплохо приложился лбом о какую-то трубу, которую не заметил, пока мы изучали с Богданом бомбоубежище. Раньше со мной подобного не происходило, но я начал подозревать, что именно этот удар повлек за собой сбои в системе.       Тяжело сглотнув, я дал врачу положительный ответ. Она, точно также, как и мама несколько дней назад, сказала, что знает, что это может быть и предложила сделать МРТ сегодня же в этой же больнице. Решение оставалось за мамой, так как процедура платная, и она согласилась.       Тетенька-невролог выписала нам направление бумажное, после чего дала направление устное, сказав, в какую часть больницы нам двигаться.       По пути я боялся больше всего того, что мама спросит обстоятельства, при которых я ударился. Страх перед секретом от мамы смешивался со страхом перед самой процедурой, ибо я даже не изучал, как вообще это ваше МРТ проходить, что чувствует пациент и прочие нюансы. Страх можно было распознать по моему холодному, бледному и потному лицу, на которое мама не особо-то и обращала внимание. Скорее всего, это даже к лучшему.       Чем ближе мы подходили к кабинету, тем меньше мне казалось, что мама вот-вот спросит, где же я так ударился, но Господь предостерег меня, после чего я дал себе слово, что больше никогда не буду лазить в тех местах, о которых матушке моей лучше не знать вовсе.       Мы пришли в нужное место, постучались в дверь, откуда спустя несколько секунд вышла тетенька, которой мама дала направление. Прежде, чем удалиться в процедурную комнату с устрашающим аппаратом в виде длинного бублика, врач попросила снять все металлические объекты с тела, о чем я и так уже знал. Я снял электронные часы и цепочку с крестиком. А больше ничего на мне и не было.       Спустя пару минут вышла медсестра и начала задавать мне, должно быть, самые обычные вопросы перед будущей процедурой: есть ли внутри меня несъемные металлически объекты, есть ли у меня аллергия, не страдаю ли я эпилепсией, не терял ли я сознание в последнее время. Я отрицал все будто бы по скрипту.       Минуя массивную дверь, мы зашли в кабинет. Она закрылось, и я ощутил себя так, будто бы попал внутрь космического корабля, после чего я стал не стесняясь разглядывать внушительную капсулу с дыркой. Ранее я будто бы никогда ничего подобного и не видел. Словно бы пасть огромного морского зверя, который меня, маленького водолаза, вот-вот сожрет. Так оно и будет.       Меня уложили на специальный стол как подобает: подушечки под голову, фиксация последней, в руку дали сигнальную кнопку на случай, если станет плохо, после чего врач сказала мне довольно интересные и полезные вещи:       – Сейчас ты заедешь внутрь аппарата. Будет громко – аппарат стучит, трещит, издает разные звуки. Это нормально. Я дам тебе наушники, – она показала мне их. – Главное правило – не двигаться. Совсем. Если пошевелишься, снимки получатся смазанными, придется переделывать. Лежи спокойно, дыши ровно. Если что-то случится – нажимай кнопку. Я с тобой на связи через микрофон.       После инструктажа мне вручили наушники, в которых я слышал только лишь глухой шум. Тетя ушла за герметичную стену, которую я уже видывал в кабинетах с рентгеном, после чего стол медленно стал заезжать внутрь морского чудовища. В это мгновение мне окончательно нужно было смириться с тем, что ближайшие двадцать минут я не смогу пошевелить ни единой частью тела, а также нельзя будет чихать, кашлять (ага, еще бы я проконтролировал этот процесс, мисс медсестра), и только изредка можно глотать.       Вскоре после того, как необходимая половина моего тела оказалась в пасти сего мегалодона, тишина мгновенно сменилась грохотом магнитного оркестра. Резкое появление ансамбля различных звуков напугало меня, но я не вздрогнул. Я словно бы слушал саундтрек к страшилке, который, к слову, не являлся повторяющимся паттерном. Куплеты периодически сменяли друг друга. Мне было чертовски интересно, что происходит внутри аппарата, из-за чего он издает такие необычные звуки. Неужели там работают шахтеры? Или проходит стройка?       Все время мне казалось, что я вот-вот невольно дерну рукой или ногой, так как все тело затекало то здесь, то там. К тому же, лежать внутри этой будки со странным концертом было невероятно скучно и утомительно, часто хотелось зевать. Развлекали лишь мысли, подобные тем, что навязываются перед сном, но и они иногда развеивались и не могли устоять в неподвижном организме, сменяясь на мысли о том, чтобы нажать кнопку. Но я постоянно останавливался, потому что понимал, что объективно ничего страшного не происходит, и все то же самое, должно быть, чувствуют остальные клиенты бубликового аппарата.       Меня не могли не радовать сообщения врача о нашем прогрессе. Каждые пять минут она сообщала в мои наушники, что до окончания процедуры осталось столько-то времени. И пытка обездвиженностью длилась всего около двадцати пяти минут.       Магнитный ансамбль успешно дебютировал и ушел за кулисы без каких-либо аплодисментов. И единственный слушатель тоже потихоньку покидал зал – столик наконец выехал из глотки левиафана и меня освободили от оков. Я испытал невероятное облегчение, словно после тяжелейшего подхода в качалке. Словно я был обездвижен не двадцать пять минут, а с детства был парализован.       Меня выпустили из логова того чудовища, которое я как только ни обозвал, и моя мама заплатила врачу за процедуру и за быструю дачу результата. Я был ей невероятно благодарен, но виду подавать не стал. Она и так знала, что ждать не хотел никто.       Я вернул свои металлические принадлежности и стал просто вдумчиво смотреть в пол, размышляя и очень переживая за результат сканирования. А вдруг сегодняшняя процедура тоже потом будет лишь моим воспоминанием? Среди прочих вопросов, которые я задал сам себе в голове, этот меня волновал и пугал больше всего. Но я искренне верил в то, что ответ окажется отрицательным, и что сегодня я узнаю настоящий ответ.       Спустя десять минут мне надоела такая обстановка и я достал телефон с установленными на нем "убивалками времени". Уж они-то точно помогут скоротать минуты ожидания.       И первое время ожидание измерялось только лишь в минутах, пока оно не перевалило за тридцатку. После получаса ждать становилось все волнительней. Вдруг врачи в этом кабинете выясняют очень серьезный диагноз, а может и не один? И даже постучаться и спросить, все ли там нормально и сколько нам еще ждать, рука не поднималась, да и мы не знали, можно ли.       На сороковой минуте ожидания царь-дверь отворилась, выпустив доктора, который сказал, что ждать нам останется еще около часа, и что ожидать мы должны у кабинета нашего невролога. Он добавил, что моя мама может оставить свой номер, на который после экспертизы позвонят и сообщат о результатах, а заключение врача и снимки можно будет забрать в другой день. Мы с мамой практически одновременно посмотрели на часы – почти одиннадцать утра. Так как мы никуда не спешили, и я готов был вытерпеть, мы спустились туда же, откуда пришли. Наш врач уже заканчивал принимать пациентов.       В прочем, мне не нужно было привыкать к подобному ожиданию. Когда я был ребенком, мы часто сидели мы часто сидели по нескольку часов в больничных очередях. А ведь тогда у меня даже телефона не было! И тем не менее терпел. И сегодняшнее ожидание в больнице обещало быть не самым долгим в моей жизни. Но безумное волнение растягивало это ожидание, минуты казались часами.       Спустя ровно один час и семь минут врач позвала нас к себе в кабинет. Ее лицо ни в коем разе не располагало к хорошему настрою. Я уже чувствовал на языке вкус напрочь измененной жизни. Даже слабоумный посмотрит на это лицо и поймет, что его нормальная жизнь обречена на вечное недоверие к самому же себе. Женщина тяжело вздохнула и начала декларировать, держа в руках какие-то бумаги и снимки:       – Что ж, я посмотрела снимки, и у меня для вас весьма печальные новости, – после этой фразы она стала показывать снимки моего мозга и объяснять диагноз. – Видите эти зоны? Это лобные доли. Они отвечают за многое: за память, за контроль, за способность отличать реальность от фантазий, – на последнем слове я слегка вздрогнул: до чего же знакомо! – При ударе головой пострадали именно они. Повреждения небольшие, но находятся в критически важных местах, – женщина теперь смотрела не на снимки, а в наши лица. – У здорового человека есть специальный механизм – фильтр реальности. Он работает автоматически: когда в мозге всплывает какое-то воспоминание или образ, мозг проверяет, было ли это на самом деле и относится ли это к текущему моменту. И если нет – подавляет этот образ. У мальчика этот фильтр поврежден, – с каждым словом мне становилось все страшнее, будто бы я слушал судебный приговор. – Поэтому ты, – она посмотрела на меня, – Помнишь то, чего не было. Для тебя это реальность, потому что мозг не может отсеять ложный образ, – врач, должно быть, наблюдала печальную картинку изменения моего лица от более менее спокойного до бледного, потного, нелепо ошарашенного и напуганного, как у счастливого семьянина, осужденного на большой срок за случайное происшествие. – Ваш диагноз называется конфабулезом, а сами ложные воспоминания – конфабуляции. К сожалению, по снимкам видно, что повреждения затрагивают глубинные структуры. Это не временное явление, которое пройдет само. Скорее всего, это хроническое состояние, которое будет сопровождать вас всю жизнь, – я начал чувствовать, как мое сердце буквально взрывается в груди. Дотронься до него – оно лопнет. Мое лицо нужно было только фотографировать и делать из него мемы. Хотя мое состояние в сию секунду было обратно пропорционально смеху. – Эти зоны мозга – орбитофронтальная кора, базальные отделы – восстанавливаются очень плохо. Нейроны здесь погибли, и новые не вырастут. Мы можем назначить препараты, которые немного замедлят прогрессирование, поддержат мозг, но... – судья оглашает приговор, – Вернуть фильтр реальности уже не получится. Это необратимо.       Я взглянул на свою маму, состояние которой не слишком отличалось от моего.       – То есть, это навсегда? – Спросила она невролога.       – Навсегда. Мальчику придется научиться жить с этим. Научиться доверять не себе, а тем, кто находится рядом. Проверять свои воспоминания, ориентируясь на факты. Это будет трудно, но ничего другого поделать с этим нельзя.       Из пота, которое выделило мое тело за всю речь врача, можно было сварить большую кастрюлю супа на многодетную семью. Еще и на компот останется. Мое состояние буквально не поддавалось описанию. Мама же была вправе попросить у врача список препаратов, которые могли бы мне помочь.       Пока невролог записывала и объясняла маме, что, когда и как принимать, я полностью закрылся в своих мыслях, закрыв лицо ладонями, и ничего не слышал. Точно также я не помнил, как мы выходили из больницы. Как бы мне хотелось верить, что все произошедшее сегодня – всего лишь конфабуляция. Но отнюдь: если бы это было так, то оно все равно означало бы то, что я болен этим самым конфабулезом.       По дороге домой мама должна была поговорить со мной, обсудить произошедшее, спросить наконец о том, где я ударился. Но видя мое ужасное психическое состояние, она не сказала мне ни слова до того, как мы проходили мимо дома Эмили. Я отпросился у мамы сходить к ней в гости. Хоть она и не знала о начале наших с Эмилией отношений, она понимала, что поддержка такой девочки, как Эмили, могла мне сейчас помочь лучше всего. И я ступил во двор ее дома со слезами на глазах, снова задавая себе уже надоевшие вопросы. А захочет ли Эмили нынче быть со мной? А что, если сегодняшний поход в гости тоже конфабуляция, и на самом деле я иду сейчас домой вместе с мамой?       Пока я шел по двору к дому Эмили, все вокруг приобрело золотистые оттенки, в воздухе стали летать крупные светящиеся желтым светом пылинки, словно светлячки; заиграла какая-то успокаивающая безмятежная мелодия; впереди появился олень, символизирующий доброту и сострадание, как толковалось в одной видеоигре про дикий запад. Животное смотрело прямо на меня, а когда я приблизился, он улыбнулся своей продолговатой мордой точно также, как улыбается человек. Я остановился. Было ощущение, будто я только что умер, и этот олень увезет меня прямо к вратам в рай. Но только я стал подходить еще ближе, он непринужденно убежал. Рогатый ангел растворился, словно состоял из пара, и вместе с его исчезновением мир вокруг стал еще серее, чем был ранее. Развернувшись к подъезду, где живет Эмили, я почувствовал резкую колющую боль в районе сердца, которая растворилась, как этот же олень, стоило мне только зайти в подъезд.       Зайдя в уже знакомые и чуточку родные стены, мне стало менее тревожно. Я тяжелыми шагами поднялся на этаж и нажал на дверной звонок.       – О! Привет! – Радостно встретила меня девушка, после чего внимательнее рассмотрела лицо. – Ой! Что такое? Что в больнице сказали? – Было слышно, что она искренне за меня переживала.       – Конфабулез, – резко выдал я, зайдя в квартиру и сразу пойдя к комнате Эмили, будто находился у себя дома.       – О... да... именно об этом диагнозе я тогда вспоминала...       Мы будто бы не находили слов в своем лексиконе. Приземлились на ее кровать. Я плакал и отчего-то даже не хотел смотреть на Эмили, уставившись в стену. Как же меня радовало то, что она знала о причинах и проявлениях диагноза и не расспрашивала меня об этом. Меня бы это сейчас раздражало больше всего. Вместо всего лишнего она взяла мою никчемную голову, которой больше нельзя было доверять, и положила на свои мягкие ноженьки. Немного погодя, Эмили села, облокотившись о стенку, а я распластался по всей длине кровати, положив ноги на подушку, а голову на ляжки девушки.       Какое-то время я разглядывал потолок, поглаживаемый нежными руками любимого человека, после чего посмотрел ей прямо в лицо. Она вытерла мои слезы и поцеловала в губы, после чего я дрожащим голосом спросил:       – И ты захочешь быть со мной после этого?       Эмили кивнула. Я разглядел мокрую дорожку под ее левым глазом. Мой голос дрожал еще сильнее:       – Пообещай, что будешь говорить мне только правду.       Я еле вымолвил эту фразу. Мне казалось, что вот-вот разревусь так, как не плачет ни одна девчонка.       – Обещаю. Ваня, я люблю тебя и никогда не предам, – слова были очень громкими, но ни один из нас вовсе не придавал этому значения.       Находясь в той же позе, мы с Эмили увязли в длительном поцелуе неопытных губ, не чувствуя ничего, кроме дыхания, сердцебиения и слюноотделения друг друга.