О святой любви и лютой ненависти

      С этой главы начинается второй акт, который называется "Жить в невероятной лжи".       Судьба. Какая же непредсказуемая и жестокая скотина. Тварь. Совершенно безжалостно обрушила жизнь талантливого подростка, преисполненного амбиций, любви и жажды жизни.       Со дня похода к врачу прошло несколько дней. Я многое узнал о конфабулезе через интернет. Работает он таким образом, что замещает провалы в памяти ложными воспоминаниями. В моменты конфабуляций я очень ярко и отчетливо чувствую все то, что со мной происходит. Но чувствую это только я и никто больше. Пока я никому не расскажу, никто и не узнает, что Эмили меня поцеловала на том мосту. Никто не узнал бы о падении, хотя у меня еще несколько дней после него побаливала правая рука, на которую я упал. Удивительно, да? А ведь в реальности я не падал.       Я много размышлял, а слишком ли сильно ударяет по мне конфабулез? Могу ли я считаться инвалидом? Ведь моя память обманывает меня же самого, и вряд ли с этим захотят мириться те люди, которые будут меня учить или работать со мной в будущем. Они не смогут распознать, что в данный момент я нахожусь в своих фантазиях, и что все, что сейчас происходит, я не запомню. А ведь это может быть очень важным. Но конфабулез так не считает – ему все равно, что для меня важно, а что нет.       С другой же стороны, диагноз позволяет мне пережить невероятные события, которые с меньшей вероятностью произойдут в реальности. Но в чем измеряется цена такому опыту, если его не было в реальности, если его никто не пережил вместе со мной, и если он абсолютно случайный, неподдающийся моему контролю? Конфабуляция не случится по одному моему желанию, и, уж тем более, не сделает со мной конкретно то, что мне бы хотелось.       Сегодня вторник, ровно неделя со дня нашего знакомства с Эмили. И все эти четыре дня мы гуляли практически с самого утра и до самого вечера. Она мне очень помогала в столь трудные моменты, ведь переживать новость о хроническом заболевании, когда ты всю жизнь был здоровее большинства населения земли, невероятно тяжело. Меня до сих пор сопровождает паранойя, и абсолютно каждый момент мне кажется конфабуляцией. Особенно, если это что-то очень хорошее и мной желанное. Мы с Эмили много обсуждали из того, что переживали вместе, будто бы повторяя содержание произведения перед уроком литературы. Она говорила, что и где мы делали в такое-то время, а я сопоставлял со своими воспоминаниями. Оказалось, пока что конфабуляции меня мучают не более одного-двух раз в день. И чаще всего они заменяли реальность на очень романтические моменты. Например, вчера мы с Эмили целовались в парке прямо на людях, стоя посреди тротуара. Она даже спросила меня, не хотел бы я повторить это в реальности. Я дал неуверенный ответ, но точно знал, что со временем мы это обязательно сделаем. Пусть все знают, насколько сильна наша любовь. И моя болезнь ее только усиливает.       К слову, тот долгий поцелуй, который был в квартире Эмили, оказался правдой. Этот факт меня грел сильнее, чем если бы я находился в метре от поверхности солнца. Никогда прежде я не был в таком невероятном состоянии эйфории, ведь что может быть лучше поцелуя от любимого человека, когда все твое лицо испачкано солеными слезами?. За это я был вправе подарить Эмили от себя такой же долгий и сладкий поцелуй среди деревьев посадки, что находилась рядом со ставками.       Родители Эмили вернулись аккурат после того, как мы с ней после воскресной прогулки разошлись по домам. Естественно, ей пришлось рассказать обо мне, чтобы они впредь разрешили ей гулять со мной, но только то, что я очень хороший парень, далеко не такой как многие, и что познакомились мы, пока Эмили шла не в гости к подруге (или, наоборот, от нее... я уж с этими конфабуляциями сам запутался), а когда шла из магазина с пакетом покупок.       – Он же тебе помог донести пакет? – спросила ее тогда мама.       – Конечно! Взял у меня его почти сразу, – быстро сообразила Эмилия.       Но про отношения и мой диагноз пока что она не сказала ни слова. Кроме того, ей пришлось дать обещание, что ни с одним парнем кроме меня она не будет общаться. Либо еще с теми, за кого я сам могу ручаться. Когда Эмили сказала мне об этом, я сразу же вспомнил за Богдана.       С родителями девушки по их воле пришлось познакомиться, чтобы подтвердить сказанные обо мне слова. Мы посидели и попили чай, весело поболтали и разошлись. Это были отличные люди, как мне показалось. Ее папа, Алексей Эдлин, был хоть и строг по отношению к своей дочке, но всякое его нравоучение, что мне довелось услышать за чаепитием, было либо мне очень знакомым, либо я совестно и осознанно с ним соглашался. Мама же, будучи воспитанная во многом своим мужчиной, тоже говорила весьма мудрые вещи.       По словам Эмили, у ее матери было достаточно печальное детство. Она рано лишилась родителей, видя их смерть собственными глазами, и воспитывалась в детском доме, так как других близких родственников практически не осталось. В возрасте двенадцати лет она познакомилась через забор с одним юношей, что был на два года старше. Воспитывался он в хорошей и большой семье (у него был один брат и две сестры) и быстро полюбил девочку, часто навещая ее в назначенные в детском доме часы прогулки. Первое время воспитателям не очень нравилось то, что Аня общается с каким-то незнакомцем, но им пришлось смириться. Девочка умоляла их разрешить общаться с этим пацаном, и мольбы были услышаны. Только, что было жаль: мальчик очень хотел бы видеть девочку у себя дома, но родители не хотели ее удочерять. Сие преградой не стало, и когда совершеннолетнюю Анну Аркадьевну выпустили из детдома, она со своим возлюбленным, которого воспринимала как отца, на воле встречалась с еще большим удовольствием. Эта сказочная история первой любви имела в своих последствиях свадьбу, а через два года у счастливцев родилась дочь.       Когда Эмили рассказывала эту историю, мне казалось, что ее кто-то придумал, но были приведены доказательства в виде некоторых подарков юного отца Эмили к ее юной матери, которые частично перешли в хранение у их дочери как семейные реликвии.       История меня невероятно впечатлила. Если все родители стараются дать своим детям гораздо больше, чем было в их детстве, то родители Эмили в процентном соотношении дали в разы больше всех остальных семей. Естественно, исключая семьи с богатыми родителями. Они дали своим детям деньги. А родители Эмили дали своей дочке душу и детство с любимыми родителями. То, о чем так мечтала ее мать в свое время. За это мне бы стоило выразить им отдельную благодарность.       Кстати, с Эмили мы стали теперь еще и переписываться. Оказывается, что странной оказалась не она, а я, ибо не догадался найти ее профиль по номеру. А она думала, что мне самому удобнее созваниваться. Теперь же я взял в привычку сидеть в телефоне перед сном. Засыпать, соответственно, стал на час позже, но взамен получаю неплохую дозу дофамина от общения с девушкой.       Положив телефон под кровать, я уснул, а первое, что услышал наутро кроме щебетания птиц из открытого окна – голосовое сообщение от Эмили, содержащее бодрящий массаж для ушей и приглашение к себе в гости при первой же возможности. Снова не позавтракав и не предупредив родителей, которые и так знали, где я могу пропадать, я собрался и пошел к Эмили домой.       Когда она мне открыла дверь, я моментально схватил ее за талию и поднял вверх. Девочка вскрикнула:       – Ой! Ха-ха!       Я опустил ее на ноги, поцеловал в губы, закрыл и замкнул входную дверь, после чего снова поднял ее за талию и потащил к родительской кровати. Данные соприкосновения были особенно интимными, ибо Эмили была в одном топике и коротких шортах (сегодня было чересчур жарко и без нашей любви).       – Привет? – с азартом в голосе сказала Эмили, когда я повалил ее на кровать и лег сверху, опираясь о матрас руками.       – Сегодня, кажется, нам будет по-особенному жарко, – сказал я, будто бы намекая на интим. Но это отнюдь было не так.       Эмили распахнула руки, после чего обняла меня и прижала к себе. Видимо, решила ответить неожиданностью на неожиданность.       Ее тело было больше обнаженным, чем одетым. И я чувствовал, что оно было горячим и слегка липким. У меня было ощущение, что если мы пролежим так минуту, то слипнемся, как два пельменя. Поэтому я аккуратно отстранился, встал на ноги, а Эмили села на кровать.       – Да, ты прав. Сегодня очень жарко. И я, как назло, не могу найти вентилятор!       Тут я заметил открытый шкаф, в котором Эмили, видно, рылась до моего прихода.       – Разве в середине лета он у вас еще спрятан?       – Да, мы обычно включаем кондиционер, которого хватает на всю квартиру. Но пульт я тоже не могу найти.       – А на балконе не пробовала искать? – Я вспомнил, что там тоже стоял какой-то шкаф и указал в ту сторону пальцем.       – Точно! – Эмили рванула туда. – Я совсем забыла за балкон!       Я ступил следом. И только подошел к балкону, как девочка с радостным "О-О-О-О!!!" достала из балконного шкафа настольный вентилятор с жесткими лопастями. Похожий есть у моей бабушки, что живет в Краснодаре.       Эмилия прошла мимо меня, поставила вентилятор на тумбу для телевизора и включила его в розетку. Поток воздуха моментально освежил все тело. Голова с лопастями поворачивалась туда-сюда почти на все сто восемьдесят градусов и гоняла воздух по всей комнате.       – О-о-о-х! Как же хорошо! – С облегчением и будто бы на автомате выдала Эмили, подставив животик под поток воздуха. Она позволила вентилятору обдуть все ее стройное тело, будто бы мочила его душевой лейкой. Голову, спину, пятки: все подставила! Только что не обнажила гениталии, дабы обдуть и их тоже. А я наблюдал за этим с легкой улыбкой.       После освежения всего тела она повернулась ко мне и сказала:       – А я, между прочим, не просто так тебя позвала. Фильм смотреть будем! – Она взяла пульт и включила телевизор.       – Ого. И какой же?       – Про нас с тобой, – сухо сказала Эмили. Сначала эти слова загнали меня в ступор, но потом я догадался, что она, скорее всего, сейчас включит какую-нибудь романтику.       Эмили подошла к кровати, вертикально поставила одну подушку, убрав вторую; мы улеглись и она нажала на первый же фильм, что появился на экране в скачанных: видимо, заранее готовилась. На название я вообще не обратил внимания, но на обложке (традиционно для таких фильмов) был изображен мужчина в форме и молодая девушка, которая обнимала его за плечи.       Почему этот фильм про нас с Эмили? Наверное потому, что главные герои тоже любят друг друга. Прочих сходств будет, скорее всего, мало. Но хоть я и не любил подобные фильмы, ради Эмили я был готов смотреть и ужастики с запредельно низким рейтингом.       Практически весь фильм мы лежали в одной позе, обдуваемые прохладным воздухом от вентилятора. С самого начала мы облокотились о головы друг друга, Эмили обняла меня и положила ладонь мне на живот, иногда поглаживая его. Я имел честь делать своей рукой по ее голому животу то же самое. Только вот что творилось в голове у моей девушки, я не знал, и мне периодически казалось, что ее рука вот-вот полезет туда, куда не надо. Особенно в моменты эротических сцен в фильме. Но обошлось без неловких ситуаций. Никогда прежде я не чувствовал себя таким взрослым.       В конце этот накаченный мужчина поступил весьма дурно, за что после титров Эмили хотелось разбить телевизор. Хоть я и не особо был впечатлен, все равно поддержал ее гнев, что звучало так, будто я тоже был увлечен просмотром. Отчасти это правда, но только лишь наполовину. Больше всего я смотрел не фильм, а наслаждался прикосновениями, полностью пропуская мимо ушей куски диалогов и невнимательно наблюдая за происходящим на экране.       – После такого ужасного фильма, – двусмысленно сказал я, – предлагаю развеяться на свежем воздухе.       Эмили наклонилась к сидящему на кровати мне, открыла рот, будто собиралась сказать сложную мысль, но ответила коротко:       – Пошли!       И отправилась в свою комнату переодеваться, даже не закрыв дверь.       Я не сразу понял, зачем она туда идет и машинально ступил за ней.       – Ты хочешь со мной? Ну ладно... – чуть стесняясь, промолвила она.       – А... Ты переодеваться? Я не понял сразу, извини.       Не успел я сделать и шага назад, как Эмили тут же остановила меня, схватив за руку:       – Та нет, если хочешь, можешь в комнате посидеть. А то я пока выберу... Ну ты понимаешь.       Я не заметил никакого подвоха, зашел в комнату и сел на кровать.       Эмили повернулась к шкафу, открыла его и стала выбирать футболку. Впервые я наблюдал за подобным процессом. На вешалках у нее преобладали футболки, а зимняя одежда, видимо, была куда-то спрятана до сезона.       Я внимательно смотрел за тем, как она перебирает каждый вариант, изучая его, будто находясь в магазине одежды.       Я повернул свой взгляд на стол и заметил там фотографию, на которую прежде не обращал внимания. На ней была маленькая Эмили (лет семь на вид).       – Это ты на фотографии?       Эмили повернулась.       – А? О. Да, это я, – она отвлеклась от выбора одежд и встала прямо рядом с фоткой, смотря на меня и показательно моргая глазками. – Такая же красавица?       Ну почему бы не пококетничать!       Я посмотрел сначала на Эмили, потом обратно на фото, потом снова на Эмили, прищурил глаза и снова бросил взгляд на фотку. И вдруг я понял, что я в замешательстве, ибо не знаю, какой ответ правильный.       – Ты всегда красавица.       – Да? – Она взяла рамку с со своей фотографией, будто бы забыла, как она выглядит. – И правда! Милота какая, скажи же!       Я начал продолжительно кивать, уверенно и отнюдь не искусственно улыбнувшись.       Эмили снова ушла выбирать одежду и остановилась на какой-то белой футболке с аниме-рисунком на груди. Я уже предвкусил, как она попросит меня отвернуться, но отнюдь: она сняла свой топик, обнажив передо мной свою спину, после чего сняла футболку с вешалки и надела на себя. Меня сие поразило.       – Я думал ты попросишь отвернуться. – В голосе чувствовалась неловкость ситуации.       Эмили снова повернулась ко мне.       – Да? А кого ж мне просить? Мне некого стесняться, – спокойно проговорила она, после чего, все еще смотря мне в лицо, сняла шорты, оставив на бедрах лишь белые трусы с бантиком на резинке, что я заметил боковым зрением. В груди заиграло странное чувство. Ситуация не могла быть еще более неловкой для меня, но мою девушку, кажется, все устраивало, и она вела себя так, будто мы были давно женаты и по сотне раз уже повидали обнаженные тела друг друга.       Всю свою домашнюю одежду она бросила на нижнюю полку шкафа, откуда взяла те самые короткие джинсовые шорты, которые она одевала на уроки велокатания, и натянула их, снова повернувшись и глядя мне в лицо. И тут она довольно усмехнулась.       – Ну что, идем?       – Да, пошли. – Я встал с кровати и мы с Эмили направились к выходу из квартиры.       Как только мы покинули подъезд, я спросил:       – Эми, слушай, а это точно сейчас не конфабуляция была?       – Ты про что?       Я выдохнул с облегчением, догадавшись, что это все-таки была неправда, раз она не понимает, о чем я говорю, но потом набрал воздух в легкие, чтобы осмелиться описать то, что я увидел:       – Ну... Ты... При мне...       – Что? Переодевалась? Ха-ха! Эх, ты...       Эмоциональные качели, которые вызывала во мне Эмили, начали меня раздражать.       – Ну если ты помнишь, как мы сначала смотрели в обнимку фильм, а потом я при тебе, – "при тебе" она выделила, повысив тон, – Переоделась, и мы вышли на улицу, то конфабуляций у тебя еще не было.       – Но... Я ожидал, что ты попросишь меня отвернуться.       – И опять ты за старое! Говорю же: некого стесняться. Ты мне парень, или кто? И вообще: почему бы мне не дарить побольше приятных воспоминаний, которые не будут конфабуляциями?       Хоть для нашего возраста мне это казалось странным, она все-таки была права. И вдруг я резко осознал, что она и вправду старается для меня, одаривая неожиданными и приятными моментами, чтобы мои конфабуляции меня не так волновали. Я не в силах был выразить благодарность, забыв все слова на планете, и просто очень крепко обнял девушку, дабы передать ей свои чувства хотя бы так.       "Но ведь она не упомянула мой коронный номер, который я исполнил, только зайдя в квартиру", – вспомнил я. Это ведь могла быть уже конфабуляция. Но об этом я решил уже не спрашивать.       Мы взялись за руки, обмениваясь потом ладоней, и медленным шагом пошли по дворам.