Зайчик. Переосмысление

Девять дней пролетели почти незаметно, размазано и почти без следа. Ромка вернулся в школу. За недели отсутствия он так похудел, что куртка висела на нём, словно на вешалке. Он казался хрупким, будто его выжгло изнутри, но упрямо делал вид, что всё в порядке: держался ровно, говорил как прежде и даже пытался шутить — словно ничего не произошло. Лилия Павловна взяла больничный по состоянию здоровья — как сказала Катя, из-за нервов. Её заменяла классная руководительница 6 «А», которая даже не пыталась запоминать фамилии. Родители по-прежнему продолжали выяснять отношения по ночам: однажды ссора дошла до того, что разлетелась посуда. Антон включал мультики погромче и подсаживался к Оле. Фотографии пропавших детей — Вовы, Игоря, Семёна, Сени, Полины — постепенно желтели на доске объявлений. Никто не вернулся, никто не нашёлся. Антон продолжал читать молитвы — перед сном и сразу после пробуждения, когда сердце ещё колотилось от очередного кошмара. Слова помогали ровно до того момента, пока он не закрывал глаза. Утром он вставал с ощущением, будто внутри него выжгли пустоту, и эта пустота постепенно заполнялась тяжестью. Такой густой, что даже идти в школу казалось подвигом. Катя закрылась от всех — даже с Антоном почти не разговаривала. Он пытался завести с ней разговор, узнать, как у неё дела, но в ответ слышал лишь обидные колкости. Она словно вернулась в свою защитную оболочку — только теперь та треснула и стала ещё более колючей и неровной. И всё же было кое-что, от чего становилось не по себе. Иногда Антон ловил на себе чей-то взгляд. Короткий, липкий, будто его разглядывали издалека. Стоило обернуться — и никого: только угол дома, за который кто-то мог успеть юркнуть, или пустая улица с редкими прохожими. Однажды ему даже показалось, что у обочины мелькнул знакомый силуэт — плотная куртка, блеск цепи у воротника… и тёмный кузов машины, скрывшийся за поворотом. Но, как и прежде, стоило присмотреться — всё исчезало. В один из таких дней мальчик брёл в место, которое по ошибке продолжал называть домом. Дом встретил его настороженной тишиной, которую вскоре прорезали приглушённые, но напряжённые голоса со второго этажа — там снова ссорились. Мальчик стянул с себя куртку и и аккуратно снял ботинки, с которых с трудом отлетала налипшая грязь, затем зашагал вверх по скрипучим ступеням лестницы. С каждым шагом сердце успевало ударить пять-шесть раз. Дверь родительской комнаты была приоткрыта. В пятне света выступали тени, чей театр разыгрывал пьесу ненависти, каждый жест и движение казались режиссированными злобой. Мамины кисти взметались к потолку, когда она шипела на отца, а он нависал, скрестив руки на широкой груди. — Из-за тебя мы в смертельной опасности! — кричала мама. — И не ври! Ты видел этого громилу в посёлке. Они вычислили, где мы живём. — Это был не он. — Я читала в газетах, на что способны твои бывшие дружки. Понаблюдав за ссорой несколько секунд, мальчик бросился к спальне, сердце колотилось, будто хотело вырваться из груди. — Ка-р-рина! — отец зарычал низко, по-звериному. — Пусть они прекратят! — Оля сиротливо стояла в коридоре, прикрывая ладошками уши. — Что случилось? — Они разведутся! Мальчик обнял плачущую сестру и прижал к себе. Язык отказывался повиноваться, слова утешения застревали в горле. Крики казались повсюду одновременно: справа и слева, снизу и сверху. Они словно били по макушке, падали на плечи и спины. Дети прижали головы к плечам друг друга, закрыв руками уши, словно пытаясь укрыться от бомбёжки. — Я хочу уйти! — плакала девочка. — В свою комнату? — Нет! Дальше! Отведи меня в Небыляндию! Мальчик осторожно отнял руки сестры от ушей и повёл мимо вибрирующей яростью спальни родителей. — Из-за тебя! — Ради кого? — Только себя! Импотент! — Никогда в жизни! В эти минуты Антон презирал своих родителей сильнее, чем они друг друга. В комнате он заперся на шпингалет и прислонился к двери, подгибаясь коленями. — Послушай, Оля. Мне тоже здесь плохо. Я каждый день с трудом просыпаюсь. — Ты хотя бы в школу ходишь! — Там ничем не лучше, чем в доме, — Антон невесело хохотнул. — Где же лучше? Давай пойдём туда! Полетим, поплывём! — Если б можно было… я бы всё на свете отдал, чтобы уйти и забрать тебя с собой. — Клянёшься? — верхняя губа Оли дрогнула. — Чтоб мне умереть, — сказал мальчик, горько улыбаясь.