Тайна последней вспышки.

Лили провела в полном отрыве от магловского мира всего четыре года — короткие визиты на похороны родителей, знакомство Петуньи с Джеймсом и самой Лили с Верноном (потому что познакомить сестру со своим будущим мужем и познакомиться с её — правильно), а также не слишком удачный визит на свадьбу всё тех же Петуньи и Вернона сложно было назвать полноценными, но до этого Лили бывала дома каждые рождественские и летние каникулы, и была уверена, что знает, как устроен мир, в котором она родилась и провела детство. Теперь же ей со стыдом пришлось признать, что она не знает ровным счётом ничего, и робко оправдывать это тем, что она была ребёнком, который не должен интересоваться взрослыми проблемами… Оправдания помогали плохо — соответствующие магловским проблемам, свалившимся с её появлением на Петунью, аналоги волшебного мира она знала прекрасно ещё со школьной поры. Например, в чистокровных семьях волшебного мира были зачарованные гобелены, на которых глава семьи заносил наследников. Он же мог от них отречься или не признать незаконного или недостаточно подходящего «по статусу» ребёнка. Также имелась самообновляющаяся книга учеников Хогвартса. Маглорождённые попадали туда в момент первого магического выброса, а дети волшебников — в момент рождения. А в госпитале святого Мунго всем роженицам выдавали выписку — число и час рождения ребёнка… Лили посчитала это достаточным и не озаботилась получить на дочь магловское свидетельство о рождении. Теперь же… Единственным доказательством того, что подкинутая на порог девочка действительно является дочерью Лили, служила та самая фотография, отправленная в прошлое Рождество, почти год назад. Тогда Линде было без недели пять месяцев, сейчас — год и четыре. Узнать в том младенце этого было довольно сложно для постороннего человека, разве что по ярко-зелёным глазам и тёмным волосам. Петунья, Вернон и Дадли с Лили-Линдой мотались по разным инстанциям, и Лили с ужасом понимала, что доказательств родства сестра предоставить не может. Лили перестала посещать магловскую школу десять лет назад и не фигурировала ни в каких отчётах, списках, реестрах, картотеках, документах, ведомостях… Джеймс Поттер не был зарегистрирован вообще нигде и никогда — только если какие-то тёзки. Нет доказательств, что Лили Поттер вообще была жива всё это время. Нет доказательств, что она выходила замуж и меняла фамилию на Поттер. Нет доказательств, что она рожала дочь. Нет доказательств… ничему! Волшебникам, наверное, было не до того, чтобы хоть как-то легализовать осиротевшего ребёнка в магловском мире — у них же разгар войны… Да и сама Лили никогда не задумывалась над необходимостью подобного. Волшебники, даже маглорождённые, никогда не уходили в обычный мир, так зачем им знать о документах и прочем?.. К счастью, Лили, отправляя то письмо с фотографией, воспользовалась магловской почтой, помня, что сестра ненавидит всё волшебное. Петунья хранила фотографию в конверте, который и предъявила полицейским — а изначально они обратились именно в полицию, а не в какие-то ещё службы. Те проверили адрес, нашли развороченный (по официальной версии — взрывом бытового газа) дом, могилу Лили и Джеймса Поттеров на местном кладбище, и пришли к логичному выводу, что все документы сгинули при взрыве. Кто подкинул ребёнка на порог её родственников, почему это было сделано именно так — ночью, тайно, в духе мыльных опер или дешёвых романов — осталось неизвестным. Впрочем, неважно: соседка Поттеров подтвердила, что у семьи была маленькая дочь, и узнала ребёнка по фотографии — новой, сделанной в полиции. Лили была невероятно благодарна Батильде Бэгшот. На размышления наводило лишь то, что к родственникам её доставили спустя два дня после Хэллоуина. Полиция объясняла это тем, что ребёнка требовалось привезти (хотя расстояние было не таким уж дальним). Сама Лили больше тревожилась о том, что эти два дня совершенно не отложились в её памяти. Она была уверена, что к сестре её доставили сразу же на утро после Хэллоуина. Тем не менее, Петунье позволили оставить Линду Поттер и начать процедуру оформления опекунства. Она выделила Лили комнату рядом с Дадли — намного меньшего размера. — Потом переоборудуем чулан под лестницей, — сказала она Вернону, укладывая Лили в старую, с расшатанными стенками, кроватку Дадли, из которой он давно вырос. — Поставим там кровать, шкаф… Надо ещё электричество провести или будет достаточно настольной лампы? И замок на двери понадёжнее! Лили только недоуменно моргала. Петунья… собирается запирать её — Линду — в чулане? Вернон тоже был слегка удивлён: — Чулан? Но, П-петунья… А если придут с проверкой? Ребёнок в чулане это… — После того, как буду готовы документы, нас не будут проверять, если никто не пожалуется, а жаловаться будет некому! — Петунья резко отвернулась от кроватки к мужу, и её лица Лили не видела, но голос, визгливый, истеричный… она не помнила такого у сестры. Та всегда разговаривала спокойно, даже надменно, подчёркивая свою обычность перед сестрой-уродкой-волшебницей… — Я же рассказывала тебе, кто такая Лили и её муженёк с дружками! Ты забыл знакомство с ним и нашу свадьбу? А в детстве всё было ещё хуже! Она превратила мою любимую чашку в крысу! И вечно таскала в карманах всякую гадость вроде жабьей икры или дохлых мокриц! И никогда, никогда даже и не думала помочь нам с родителями по дому или хотя бы поинтересоваться нашими делами, а только и знала, как трещать про эту свою школу — ну конечно, чего там может быть интересного в жизни каких-то маглов, пусть даже это её семья! — Петунья перевела дыхание и бросила неприязненный взгляд на замершую, смотрящую на неё широко распахнутыми глазами Лили: — Эта девчонка будет такой же, таким же чудовищем! Я не позволю ей жить рядом со своим сыном! Уж если мы и должны оставить её у себя дома, потому что, видите ли, больше о ней позаботиться некому, то я хотя бы стану держать её как можно дальше от Дадли! Чтобы ему никогда не доставалось прилетевшей ниоткуда веткой, не приходилось бояться взять в руки любую вещь в её присутствии и вообще… Петунья выскочила за дверь, едва сдерживая рыдания. Вернон, мрачно посмотрев на сидящую в кроватке Линду-Лили, тяжело потопал за ней, плотно закрыв дверь. Лили слышала, как он шумно спускается по лестнице. И только когда шаги затихли, выпустила судорожно стиснутый — она и сама не заметила, когда — край одеяла. Детское тело вновь подвело её — слёзы покатились по щекам сами. Чашку в крысу она превратила всего однажды, ей тогда было восемь, Петунье — десять, они поссорились… точно, Лили тогда разбила свою любимую чашку, расплакалась, а Петунья назвала её неуклюжей и сказала, что с вещами нужно обращаться бережно, и аккуратно, почти нежно крутила в руках свою. Лили стал ещё обиднее, и чашка превратилась в крысу, Петунья, взвизгнув, уронила её, и на полу осталась ещё куча осколков… Но это было детское стихийное колдовство, Лили ещё даже не знала, что она волшебница! Вот про гадость в карманах правда: ей нравилось зельеварение, они со Снейпом часто пытались что-то варить у него дома, когда Тобиас напивался в баре. На варку зелий школьный запрет не распространялся, поскольку там можно было обходиться без палочки, да и Эйлин всегда была дома и даже иногда что-то подсказывала. У Снейпов денег на ингредиенты не было, она выписывала их сама, совиной почтой, и распихивала по карманам, когда шла к нему. Кто виноват, что Петунья схватила её платье постирать? Лили бы и сама справилась! На обвинения в отсутствии интереса к жизни самой Петуньи и родителей возразить было нечего: Лили действительно полагала, что в их жизни ничего выдающегося происходит. Папа работает, мама тоже, Петунья учится — о чём тут говорить? Что могла рассказать посещавшая сперва магловскую школу, а потом курсы машинописи сестра? А вот рассказы Лили о волшебстве мама с папой слушали, затаив дыхание, конечно, она старалась рассказать им всё-всё… ну, кроме снобизма слизеринцев и нарастающей мощи Сами-Знаете-Кого, она же не глупая, родителей пугать! Да и по дому родители помогать никогда не просили, говоря, что Петунья и так всё сделает… Вот за это ей действительно стало стыдно. Родители не просили — и Лили радостно убегала к Снейпу, с которым можно было заниматься уроками, читать чудом уцелевшие у миссис Снейп или купленные Лили в качестве подарка на Рождество и день рождения книги (родители, начиная со второго курса, просто давали ей деньги, которые она меняла в Гринготтсе на галеоны, и покупала что сама захочет). А могла хотя бы пару раз за лето просто помочь сестре. Помыть посуду — руками, без магии. Сложить выстиранные вещи, подмести пол… Работа на четверть часа. Но казалось таким естественным, что всем этим занимаются Петунья с мамой и так раздражало, что сестра недовольно поджимает губы, когда Лили с криком «Я к Северусу!» убегает из дома сразу после завтрака и приходит только к обеду, чтобы потом убежать до ужина… Снейпа она часто звала с собой, но тот всегда отказывался. Теперь-то, зная, что он стал Пожирателям и поддерживает Сами-Знаете-Кого, Лили понимала, что он презирал её семью ещё тогда. Но до той ссоры на озере она была уверена, что Северус просто не хочет услышать от Петуньи какую-нибудь гадость, которыми та щедро осыпала его в детстве, и злилась на сестру ещё и за то, что из-за неё не может привести домой единственного в Коукворте друга… «Я смогу управлять стихийными выбросами, — подумала она, успокаиваясь. — Я взрослая, пусть и в теле ребёнка. Я знаю, как это работает. Со временем я смогу доказать Петунье, что не представляю опасности для Дадли. Возможно, мне даже удастся с ним подружиться. И тогда она перестанет бояться и не будет относиться ко мне как к чудовищу». Ей совсем не хотелось в чулан. А если бы этого странного переноса сознания не было и в дом Дурслей попала не Лили в теле Линды, а сама Линда? Младенец, не имеющий никакого представления о магических выбросах, не понимающий, как себя контролировать? Петунья отправила бы её дочь в чулан? Малышку, не понимающую, в чём она виновата? Злость захлестнула Лили с головой. Валявшийся в углу мячик, стремительно подлетев в воздух, пересёк комнату и со звоном разбил окно. На лестнице раздался топот стремительно поднимающихся ног, и через пару мгновений в комнату ввалились тяжело дышащий Вернон и прижимающая к себе Дадли Петунья. — Вот видишь, видишь! — взвизгнула она. — Я же говорила! Я знала, что так и будет! Её надо запереть! Немедленно! «Кажется, я переоценила свою возможность сдерживать выбросы», — обречённо подумала Лили, глядя на Вернона, который осторожно, медленными шагами, словно к дикому животному, приближался к ней.

***

В чулане были сгружены всевозможные чистящие и моющие средства, веник, швабра, тряпки, салфетки, молоток, гвозди и прочие инструменты для мелкого ремонта и почему-то альбомы с фотографиями, лежащие грудой в самом дальнем углу. Когда по лестнице над головой кто-то проходил, сквозь доски потолка сыпалась пыль. По углам вверху виднелась паутина — странное явление для образцово-чистенького домика. Лили посадили просто в угол, пока Петунья, уложившая Дадли, разгребала хранившиеся в чулане вещи, придумывая, куда их можно перенести: инструменты в гараж, а инвентарь для уборки? Вернон тем временем прилаживал на дверь замок и прорубал на высоте около четырёх футов оконце. От нечего делать Лили открыла один из альбомов. Это были их с Петуньей детские фотографии: сперва Петунья на коленях у отца, а рядом сидит мама, затем отец держит на руках уже маленькую Лили, а Петунья сидит на коленях у матери, косясь на сестру с таким же недоумевающим любопытством, с каким Дадли разглядывал впервые увиденную кузину. А вот они едут на велосипеде-тандеме; перемазались сладкой ватой в парке аттракционов; взявшись за руки идут в начальную магловскую школу — это был первый школьный день Лили, и она до сих пор помнила, как цеплялась за Петунью: с одной стороны, ей было радостно, потому что она целых два года отчаянно завидовала уже ходящей в школу сестре, мечтая поскорее тоже стать ученицей, а с другой — они ведь будут в разных классах, и Лили было очень страшно оказаться в толпе незнакомых ребят… пусть даже среди них и попадётся пара-тройка подружек из соседних домов (как в итоге и получилось). Лили перевернула очередную страницу. Эта фотография была сделана буквально накануне её отъезда в Хогвартс. Она стояла в мантии, остроконечной шляпе, с волшебной палочкой в руке — родители хотели запечатлеть её именно так. И смотрелась абсолютно чужеродно рядом с папой в костюме-тройке, мамой в модном платье и одетой в школьную форму Петуньей. Фото напечатали тогда в двух экземплярах, один из которых Лили взяла с собой в Хогвартс. «Когда заскучаешь по нам, посмотри на это фото и помни — ты не одна, у тебя есть семья… Просто мы не можем попасть в волшебный мир. Но никогда тебя не бросим», — сказал ей тогда отец. В первом семестре она смотрела на это фото каждый вечер, после Рождества — каждые выходные. На второй год обучения вытаскивала примерно раз в месяц, а потом… Куда оно делось потом? В какой именно момент потерялось — или до самого визита Сами-Знаете-Кого лежало в каком-то учебнике?.. Лёгкие шаги сзади заставили её обернуться. Петунья подошла и теперь тоже смотрела на фотография. Лили вдруг, подчиняясь какому-то странному порыву, ткнула пальцем в своё детское фото. — Мама, — чётко произнесла она. Переставила палец на изображение Петуньи. — Тётя. Может, если Петунья решит, что Лили показывала дочке это фото и учила узнавать свою тётку, то хоть немного смягчится? Лили ведь и правда время от времени показывала Линде фото, присланное Петуньей и учила: вот тётя Туни, вот дядя Вернон, вот кузен Дадли… Но Джеймс был этим недоволен. «Незачем ей знать эту семейку, с которой она никогда не познакомится, если только этот жирный свинёнок вдруг магом не окажется, — говорил он, подразумевая, конечно, Дадли, и приманивал чарами колдофото Мародёров с выпускного вечера в Хогвартсе: — Смотри, Линда, вот дядя Сириус, он твой крёстный, вот дядя Ремус, вот дядя Питер, они всегда будут рядом, а те маглы — далеко…» Линде колдофото нравилось больше, ведь на нём изображённые люди двигались, улыбались ей, махали руками… — Вот не думала, что сестрица рассказывала обо мне всё это время, — поджала губы Петунья, выводя Лили из воспоминаний. — Но жить ты всё равно будешь здесь! По крайней мере, пока мы не убедимся, что от тебя не будет вреда ни Дадли, ни нам, ни дому. А это я унесу, — подхватив альбом, она резко захлопнула его. — Нечего тебе их разглядывать! И вообще, ещё порвёшь… Петунья унесла абсолютно все альбомы, но Лили уже думала совсем о другом. Питер… сдать их Сами-Знаете-Кому мог только Петтигрю, ведь он же был Хранителем Тайны! И он состоял в Ордене и знал многих его членов! Как давно он работал на Сами-Знаете-Кого? Сколько погибших соратников Лили и Джеймса на его совести? И сколько… сколько ещё будет? Никто ведь не знает, что Хранитель именно Питер, Сириус предложил убедить всех, что выбрали его. «Я крёстный Линды и самый близкий друг Джеймса, да к тому же и родственник, — аргументировал он. — Никто не усомнится, что Хранителем выбрали меня, все Пожиратели будут охотиться за мной! Хвост останется вне подозрений, в безопасности, и тайна вашего местонахождения, соответственно, тоже!» Это был отличный план. Кто же мог подумать, что Питер окажется предателем? О том, кто является истинным Хранителем тайны, знал только Сириус, они даже Люпину не сказали, что Блэк — всего лишь подставной! Лили не сомневалась — узнав о случившемся, Сириус накажет подлеца и придёт за крестницей. Но что, если… У неё перехватило дыхание: что, если Питер сыграл на опережение и натравил Пожирателей на Сириуса? Самому-то ему с бывшим другом не справиться, в открытом бою или на дуэли уж точно, а вот заманить в засаду из опытных сторонников Сами-Знаете-Кого — запросто, вполне в духе предателя! Жив ли вообще ещё Сириус? Или… «Если мы должны оставить её у себя, потому что больше о ней позаботиться некому», — вспомнила она слова Петуньи. Но Дамблдор прекрасно знал, что Сириус Блэк является крёстным Линды Поттер и, в случае гибели Джеймса и Лили, это делало его первым кандидатом в опекуны. Первым и единственным — прочие родственники Джеймса в магическом мире были на стороне Сами-Знаете-Кого, а Ремусу малышку бы не отдали, учитывая, что каждый месяц он становится неуправляемым зверем. Лили закусила губу и с досадой ударила кулаком по полу. Она заперта в теле годовалого ребёнка и отрезана от волшебного мира как минимум на десятилетие — если не найдёт способ попасть в Косой переулок раньше или её не заберёт всё тот же Сириус. Может, он всё-таки жив, просто ранен и сейчас восстанавливается в Мунго?.. Кто бы мог подумать, что ждать, просто ждать может быть так мучительно? Лили, словно настоящий ребёнок, мечтала побыстрее вырасти. Сейчас она не может ничего — разве что найти письмо, отправленное Дамблдором Петунье, и выяснить, что именно он написал ей. Вновь задумавшись, Лили очнулась и инстинктивно вздрогнула только в тот момент, когда её подняли с пола и сунули всё в ту же кроватку, принесённую сверху. Лили огляделась. Инвентарь и альбомы исчезли, в двери появилось окошко, кроватка стояла ровно посередине чулана. — Завтра надо узнать, сколько будет стоить самый маленький шкаф для вещей, — удовлетворённо произнесла Петунья. — Чтобы влез к стене и места много не занял. Одевать её, наверное, можно пока в костюмчики Дадли, из которых он вырос, а там подыщем приличный магазин подержанной одежды, — тут она помрачнела. Видимо, будущие расходы на одежду для племянницы уже сейчас были ей не по душе. Лили бы не взялась её за это осуждать: деньги, которые они с Джеймсом откладывали на обучение Линды, как и её наследство Поттеров, было Дурслям недоступно уже по причине невозможности маглам попасть в волшебный мир. — Китти, — внезапно вспомнила Лили. Слово вырвалось просто: Линда уже умела его произносить. Куда Дурсли дели кошку? — Я отволокла этот комок блохастой шерсти в приют, — рявкнула Петунья, не особо заботясь о том, что годовалый младенец поймёт из её слов только неприкрытую злость (настоящий младенец в ответ на это мог бы и расплакаться от страха, но Лили, конечно, сдержалась, пусть и рефлекторно съёжилась в комочек). — Эта тварь поцарапала Дадли, когда он хотел её погладить! Лили подумала, что, наверное, племянник-кузен слишком сильно стукнул Китти по голове, а может, больно ухватил за ухо или хвост — кошка была незлая и терпеливо переносила даже если Линда пыталась её поднять, впрочем, Лили всегда мягко останавливала дочь, когда та хватала животное за шею или пыталась тянуть за лапы. Линда была смышлёной и потребовалось всего пять настойчивых повторений, чтобы она поняла, как делать нельзя, а как — можно. Что ж… остаётся надеяться, что Китти быстро найдут хороших хозяев.

***

Следующие два года Лили посвятила тому, чтобы отучить сестру бояться племянницу, то есть себя. Стихийных выбросов у неё больше не случалось — к счастью. Лили помнила из рассказов родителей, что странности у неё самой начались лет в пять: именно тогда она, впервые высоко-высоко раскачавшись на качелях, вообразила, что летит, и отпустила руки, спрыгнув «в небо». До ужаса перепугала этим мать, но мягко приземлилась на безопасном расстоянии от продолжающих стремительно взлетать качелей… Потом она повторяла этот трюк только в присутствии Петуньи, зная, что та не расскажет родителям. Именно в такой момент спустя несколько лет и подкараулил её Снейп. Потом были раскрывающие и складывающие лепестки по её желанию сорванные цветки, и чашка-крыса, и ещё много всего… Но, получается, в раннем возрасте ничего такого она не вытворяла. Да и Линда мячиками в окна не кидалась и кроватку ездить по дому не заставляла. Возможно, магия должна как-то окрепнуть или накопиться, и это было, по мнению Лили, правильно: если бы малыши могли швыряться вещами или перемещаться в неизвестном направлении с самого рождения, то и родители-волшебники бы с ума сошли от необходимости постоянно следить за ними, а что говорить о семьях маглов, у которых родился ребёнок-маг? В общем, никакого колдовства за ней больше не наблюдалось. Куда сложнее пришлось с намерением подружиться с Дадли. Непривычный к присутствию в доме других детей и, естественно, не желающий делить мамино внимание с какой-то непонятно откуда взявшейся девчонкой — а Лили, несмотря на все усилия как можно скорее освоить все необходимые бытовые навыки, всё-таки была ограничена рамками возраста и не могла толком самостоятельно умыться, одеться или поесть — Дадли принялся отстаивать свои права единственным доступным ему способом: щипать, тыкать и тянуть «соперницу» за волосы. Драться в ответ Лили не решалась, во-первых, по причине явного физического превосходства кузена, а во-вторых, потому что для Петуньи Дадли бы в этом случае стал невинной жертвой «чудовища». Поэтому она предпочла чисто девчачий способ: получив очередной щипок или тычок, бежала к Петунье и Вернону, показывая покрасневшую кожу или стремительно наливающийся синяк. Дурсли обожали сына до беспамятства, но дураками всё-таки не были. Можно сколько угодно разглагольствовать, что стремление драться и побеждать заложено в мальчишках самой природой, но для окружающих всё равно будет огромная разница, дерётся ли Дадли Дурсль с равными себе как минимум по половому признаку соперниками или бьёт явно уступающую ему по всем параметрам девочку. Поэтому от применения силы к Линде-Лили его старались отучить. Сама Лили, к тому же, пошла на хитрость: она делила с ним нехитрые младенческие игры, безропотно отдавая ведущую роль, но если кузен вновь начинал применять физическую силу — после жалобы Петунье с Верноном Лили просто уходила в чулан. Дверь открывалась наружу, но Дадли ещё не мог дотянуться до ручки, и быстро усвоил: играть с Линдой интереснее, но если он дерётся, то приходится скучать одному. Шкаф появился в чулане на Рождество. — Это тебе подарок, — заявила Петунья, всё ещё не особо заботясь, чтобы девочка её понимала. Дадли получил в подарок развивающую книжку, новенькие кроссовочки, целую гору сладостей, заводного робота, танк, набор солдатиков… Даже с учётом того, что Линда была девочкой, нормальный ребёнок бы позавидовал и попытался отнять игрушки. Лили, естественно, делать этого не стала. И, конечно, не ревела, когда Дадли с довольным видом уплетал конфеты прямо перед ней, явно желая, чтобы она полезла их отнимать и дала ему «законный» повод её побить. Хотя, возможно, Лили, сама будучи взрослым человеком в теле ребёнка, преувеличивала умственные способности кузена. После Нового года ей всё-таки купили собственную одежду: в штанишках и курточках Дадли она просто терялась, про обувь и говорить нечего. Да, всё купили в магазине подержанных вещей, но качественное и добротное — Петунья предпочитала потратиться один раз, чем покупать каждый месяц новое. Верхняя одежда бралась на сезон, с учётом того, что девочка вырастет к будущему году, и была попроще, а повседневная — чуть на вырост, но это всё равно было получше безразмерных свитеров Дадли… хотя они тоже вполне могли сойти за платья для малышки Линды. В общем, постепенно семья Дурсль привыкла к Линде, и весь Литл-Уингинг узнал, что Петунье пришлось воспитывать после смерти сестры маленькую племянницу. Лили честно старалась не доставлять проблем, и ей это удавалось… До второго дня рождения Дадли, на следующий день после которого произошло ещё одно важное и крайне неприятное событие. …С Марджори Дурсль Лили сталкивалась до этого всего однажды, на свадьбе Вернона и Петуньи. Та довольно высокомерно общалась с Джеймсом и Сириусом, которых привела Лили, пользуясь случаем познакомить жениха и его лучшего друга со своей семьёй, в первую очередь, хотя слегка примолкла, оценив качество их одежды и аксессуаров: пришедший в восторг от возможности поизображать магла Сириус обменял на фунты кучу галеонов, и они с Джеймсом приоделись в самом дорогом бутике Лондона, дополнив костюмы золотыми запонками и дорогущими швейцарскими часами. Впрочем, довольно быстро сестра Вернона оправилась от шока, и начала выпытывать, где именно учатся Лили и её жених с приятелем: по мнению Мардж, закончившие какую-то закрытую школу-интернат для одарённых детей — именно такой была официальная версия учёбы Лили вдали от дома — должны были непременно продолжить в элитных учебных заведениях. В мире маглов, оказывается, не принимали на работу в Министерство сразу после школы, даже на самые низкие должности. В мире волшебников же дополнительное образование требовалось лишь аврорам, целителям и банкирам — последние работали в магловском мире, куда гоблины не могли выходить самостоятельно по известным причинам. Лили не очень разбиралась в банковском деле и не знала толком, как устроена эта система. Сириус тогда решил повеселиться и заявил, что они уже и так отучились семь лет, и сейчас просто наслаждаются жизнью. «Понятно, — смачно рыгнула успевшая пригубить пару стаканов вина Мардж, — богатенькие мажоры, транжирящие деньги родни!» Вот тогда Сириус и взорвал тот самый торт, забрызгав противную толстуху жирным кремом. — Это тётушка Мардж, — указав на неё пальцем, чётко произнесла Петунья, обращаясь к племяннице. Лили сосредоточенно кивнула. — Тётушка Мардж, — послушно повторила она. Навыки речи она осваивала быстрее Дадли, по вполне понятным причинам, хотя, видя, что сестру это огорчает, терпеливо дожидалась, когда новое слово или фразу освоит кузен, и лишь затем произносила сама, как будто за ним. Думать-то ей это не мешало! Марджори Дурсль прищурилась, оглядев малышку с ног до головы. — И чего вы её в приют не сдали, — фыркнула она. — Уж прости, Петунья, понимаю, сестра и всё такое, я бы и сама Дадли не бросила, если бы не дай Бог чего с вами… Но Вернон рассказывал, сколько вам нервов стоило хоть свидетельство ей выправить! И вообще… женишок-то Лили, помнится, мажорчиком был, всё на вашей свадьбе золотыми часиками потряхивал! А как помер — где деньги-то? Нету! А девчонку кормить, поить, одевать требуется! И кто на всё горбатиться будет? Вернон, которому она, уж прости снова, никто и звать никак! Ты бы хоть родню этого Поттера поискала, пусть раскошеливаются! А то спихнули племянницу тебе и забыли! Кстати, — нехорошо прищурилась Мардж, — а Лили-то официально замужем была? Подозрительно как-то, что никаких записей нигде! — Лили была замужем официально, — сухо отчеканила Петунья. — А родни у Джеймса не осталось, кажется, его родители умерли вскоре после их свадьбы, даже не уверена, что они Линду успели увидеть… — Так девчонка наследницей должна быть, чего она ваши деньги проедает? — ещё пуще взъелась Мардж. — Или там нечего наследовать, всё растранжирили? Знаем мы таких, сынков богатеев! Пьянки-гулянки небось каждый день шли, а дочери ничего и не оставили! Лили развернулась и стремительно побежала в свой чулан: злость захлёстывала с головой и она очень боялась, что сейчас снова что-нибудь натворит, сведя на нет всё хрупкое доверие сестры. Она едва успела закрыть дверь — по счастью, та защёлкивалась простым хлопком, правда, открыть её потом можно было только подпрыгнув и повиснув на ручке всем телом или дождавшись, пока Петунья или Вернон откроют её снаружи — как из кроватки вылетело одеяльце и, взлетев к потолку, резко опустилось на пол. И ещё раз. И ещё… В чулане не было бьющихся вещей, а издаваемый летающим одеялом шум легко заглушался звуком телевизора из гостиной. К собственной досаде, Лили не могла не признать в словах Мардж доли правоты: Вернон Дурсль вовсе не обязан был терпеть дома племянницу жены, тем более, такую… ненормальную. И тратить на неё деньги, которые мог израсходовать на Дадли или отложить ему же на будущую учёбу, например. А до денег Поттеров им не добраться. До них вообще никому не добраться, Лили помнила, как это работает: доступ к сейфу есть только у того, на чьё имя он открыт, и только после подтверждения личности. Подтверждается она ключом, зачарованным какой-то гоблинской магией — если ключ предъявляет настоящий владелец сейфа, то гоблин может увидеть на нём номер сейфа, дату открытия и, наверное, что-то ещё, Лили, опять же, не особо разбиралась в гоблинских чарах. Важным было то, что в случае предъявления другим человеком ключ останется всего лишь золотой безделушкой, и доступа предъявителю гоблины, естественно, не дадут. Надо будет после одиннадцатилетия возместить сестре хотя бы часть расходов. Тысячи галеонов за каждый год, наверное, будет достаточно. Лили точно помнила, что состояние Поттеров исчисляется сотнями тысяч — не самое большое в магическом мире, но хватит на несколько поколений. …Когда одеяло перестало носиться по чулану и заняло положенное ему место в кроватке, Лили открыла дверь. В гостиной действительно работал телевизор, Вернон, Петунья и Мардж расположились в креслах и на диване, Дадли играл с новой машинкой — моделью двухэтажного автобуса, у которого открывались двери и поворачивался крохотный руль. Толстые пальцы кузена никак не могли его ухватить. Лили, вздохнув, подхватила шпажку от канапе — осталась после вчерашнего праздника — и, всунув в отверстие руля, повернула тот. Дадли, стукнув её по руке — не больно, просто, чтобы отдала — забрал шпажку и начал играть сам. — Что ж, по крайней мере, девчонка уже знает своё место, — хмыкнула Мардж, понаблюдав минутку за Лили и не дождавшись слёз или ответной агрессии. — Может, правильным воспитанием и выбьете из неё всякую дурь. Значит, её родители напились и оставили газ открытым? А девчонка уцелела, потому что её в коляске в саду оставили, чтобы своим рёвом веселиться не мешала? Нечего сказать, хороши родители! Даже жалко её… Кроме красивого имени ничего хорошего от мамочки с папочкой не дождалась! Лили с ужасом уставилась на Петунью. Она что, и правда выставила их с Джеймсом безответственными пьяницами, которым было плевать на собственную дочь? И Линде она собирается озвучить ту же версию? За что?! Неужели детские обиды и страх могут быть такими сильными?.. Но, возможно, Петунья сказала всё это Мардж, осознавая, что та всё равно не поймёт и не примет никаких оправданий в адрес Лили и Джеймса? И для самой Линды рассказ будет другим? Нет, сейчас она спрашивать об этом не будет. Дождётся поступления в начальную школу. Это будет логично: увидев, что у всех детей (или как минимум у большинства) есть мамы и папы, поинтересоваться, почему у неё самой только дядя и тётя. А пока она может только ждать, ждать, ждать… и верить, что война в волшебном мире рано или поздно закончится — конечно, победой Дамблдора и Ордена Феникса — и её всё-таки заберут. Если только Сириус жив…