Мышка

      Директриса приюта, мадам Фелл, оказалась тучной женщиной лет пятидесяти в тёмном платье неопределённого цвета и весьма потрёпанного вида. Её громоздские туфли напоминали те, что были на мне, только раза в три больше, да и сама цветовая гамма и состояние вещей заставляли подумать, будто она сама была воспитанницей своего приюта и из форменной одежды так и не вылезла. У этой женщины было пухлое, круглое, красноватого цвета лицо, небольшые глаза, поджатые губы и сморщенный нос с горбинкой. От неё слегка пахло алкоголем, капустой (почему? Почему приюты — это всегда запах капусты, сколько книги ни читай?) и потом. В целом, впечатление она производила не слишком приятное, и меня передёрнуло, стоило представить состояние приюта. Миссис Свонн, судя по всему, тоже сомневалась, но всё же подтолкнула меня к другой женщине.       — Это Айви Грей, мадам, — сказала она, а я, если бы могла, прыснула бы с этой «мадам». — Вот её документы и…       — А у мисс Грей что, язык отвалится самой представиться? — недовольно перебила женщина, забрав тонкую папку бумаг. Очевидно, моя неприязнь с первого взгляда была взаимной. — Никакого воспитания, видно, что с улицы подобрали, — не дождавшись никакого ответа, женщина развернулась и пошла к выходу, лишь слегка поманив меня за собой, словно собачку.       Бросив отчаянный взгляд на миссис Свонн, я поспешила за ней, прижимая к груди свое единственное имущество — блокнот. Несколько цветных карандашей, один простой, ластик и две ручки были распиханы по карманам юбки и ещё несколько карандашей засунуты в рукава. В прошлой жизни я так делала со шпорами, а тут, очевидно, всё подряд прятать… Мысленно я похвалила себя за то, что фунты были припрятаны в ботинки (точнее, в чулки). Надеюсь, никому в голову не придет меня обыскивать на предмет ценностей…       Когда мы вышли из больницы, не отставать стало ещё сложнее. Я не ошиблась в своих предположениях о том, что это далеко не бедная и весьма престижная больница. Она была расположена в районе, где всё выглядело не кричаще-богатым, но роскошным, и я чувствовала себя пылинкой, оказавшись на шумной улице впервые за долгое время. Было адски шумно. Я любила гулять по оживлённым местам, но сейчас мне, впервые вышедшей в эту реальность в относительно трезвом рассудке, было страшно. Стук колёс трамвая, обрывки чужих разговоров, тявканье чьей-то собаки, гудки машин, стук каблуков по плитке… Я чувствовала, как всё это давит на меня, крепче затягивая на горле удавку и заставляя задыхаться. Несмотря на то, что было прохладно — середина октября, как-никак, я чувствовала, что вся вспотела. Дыхание сбилось, сердце колотилось, как бешенное, а в висках стучала кровь. Мне казалось, что сейчас меня вывернет наизнанку просто от страха, и небогатое содержимое желудка испортит эту картинку, словно сошедшую из учебника по истории.       Точно. Картинка. Смотреть по сторонам и сосредотачиваться на этом, а не на душащей панике. Смотреть. Что я вижу? По дороге сновали дорогие и не очень машины, которые я в прошлой жизни видела разве что в старых фильмах и в коллекции фигурок брата, люди в старомодных (для меня) костюмах чинно-благородно прогуливались по чистеньким тротуарам, читали газеты. Выглядело абсолютно ошеломляюще — я осознавала, что шестьдесят девятый вам не мой родной двадцать шестой, но впервые смогла увидеть это своими глазами так… Полно. Я не могла привыкнуть к картине мира без мигающих рекламных банеров, телефонов у всех и каждого, господи, да я людей в такой одежде не могла воспринимать! Я ощутила тоску по родному миру настолько остро, как никогда до этого. Раньше я была сосредоточенна на проблемах, что жили в голове, а на окружающую действительность внимания почти не обращала, но теперь… Волна реальности накрыла меня с головой, и я имела все шансы затеряться в этом человеческом водовороте.       Но недовольный окрик мадам, оглянувшейся, пока мы стояли на светофоре, вернул меня с небес (а если точнее, то из ада) на землю. Она с отвращением посмотрела на мое лицо, явно имевшее сейчас глуповатый от шока вид, и отвернулась, словно каждая секунда, что она смотрела на меня, причиняла ей невыносимые страдания. Я, чуть успокоившись, с трудом подавила абсолютно неразумное и детское желание показать её спине язык. Это меня напрягло (хотя сейчас меня все напрягает в целом) и остаток пути до приюта я думала, а не влияет ли на меня как-то остаток прежней Айви или же возраст тела. Как-то не хочется проходить через пубертатный период ещё раз, тем более в такое время и в таком месте…       Когда мадам Фелл остановилась, я чуть не врезалась в её широкую спину и только тогда вынырнула из своих мыслей и огляделась по сторонам. Богатый квартал давно закончился, и теперь меня окружали старые блёклые здания, узкие тёмные переулочки и запах затхлости. То есть, вы хотите сказать, что я лишь вернулась практически туда же, где пришла в себя в этом мире, но немного на других правах?! Заебись, ёпта.       Здание приюта оказалось зажато среди таких же серых и однотипных построек, каким было оно само. Разница была лишь в том, что эта четырехэтажка была почти в половину уже и имела перед собой какое-то подобие сада с пожухлыми клумбами и двумя куцыми деревцами. М-да. Место конечно… Шикарное… Очевидно неблагополучный район, на мой взгляд, не самое лучшее место для обитания маленьких девочек в большом количестве, но кого интересует мое скромное мнение? Ладно, плевать, главное, чтобы меня отсюда не забрали — уж лучше я потерплю приютских детей, мадам Фелл и прочих обитателей сего места, чем повторю судьбу Айви или ещё что похуже.       Мы прошли через полупустой дворик, в котором вяло играли несколько девочек чуть помладше меня. Внутри здание оказалось не сильно лучше, чем снаружи: сероватые стены с облупившейся краской, ветхие лестницы, которые скрипели от каждого шага и с которых постоянно что-то сыпалось вниз, если по ним пройти, пошарапаная мебель… Ну, короче, я хотела обратно в больницу, а надежда на нормальное существование в ближайшие девять лет до моего совершеннолетия таяла, как кинутый в горячий чай кусочек льда.       Директриса довела меня до комнаты с номером шестнадцать, располагающейся в конце коридора второго этажа, и, указав на кровать у окна, перечислила своим прежним брезгливым тоном правила и распорядок дня сего дивного места:       — Подъём в шесть десять по будильнику. Будильник один на комнату. С шести десяти до семи время на водные процедуры у всех девочек в порядке живой очереди. С семи до семи тридцати завтрак. С понедельника по пятницу с семи сорока до двух уроки, в выходные в это же время уборка. Школа через дорогу. С двух до двух тридцати обед. С двух сорока до четырёх тридцати общественнополезая деятельность. Дальше, до семи тридцати — свободное время. В семь тридцать ужин, до восьми. С восьми до девяти время на водные процедуры. В девять тридцать отбой. В воскресенье с семи утра до восьми тридцати — пребывание в церкви. Запрещено отсутствовать в школе, ходить после отбоя, носить другую одежду помимо формы, пропускать поход в церковь и покидать стены приюта без разрешения. Еда и водные процедуры строго по расписанию. За проступки полагается наказание на усмотрение меня, учителей школы или воспитателей. За примерное поведение даются баллы. Подсчёт баллов в конце каждого месяца. Двадцать баллов — три пенни.       Я слушаша внимательно, запоминая «правила выживания», но параллельно в голове крутился вопрос, как же мадам Фелл не лопнула от натуги, выдавая мне всё это со скоростью и точностью пулемётной очереди? Закончив просвещать меня на тему порядков этого места, женщина бросила на меня очередной неприятный взгляд и покинула комнату.       Оставшись одна, я с облегчением выдохнула и подошла к своему новому спального месту. Кровать была с металлическим скрипучим каркасом, покрытым облупившейся белой краской и местами поржавевшим, и с тонким матрасом, который практически не ощущался. Бельё, хоть и чистое, было уже давно не белым, слегка влажным и покрытым катышками. Я поморщилась с отвращением, но тут же отвесила себе мысленный подзатыльник — то, что здесь бедно и много правил, ещё не значит, что здесь плохо. А если не плохо, то нечего жаловаться. Главное, чтобы меня не замечали и не забирали отсюда, а с остальным — справлюсь.       На заправленной кровати лежала аккуратная стопка одежды: чёрное платье (если точнее, то тёмно-серое), очевидно, для каких-то особых дней или походов в церковь; ночнушки и нижнее белье, состояние которых заставляло подумать, что первой моей покупкой в этом мире станет новый комплект; одна пара тёплых чулок и туфли. Ни намёка на штаны, что заставило бы меня взвыть, если бы я могла. Ну я не могу нормально в юбках ходить, чёрт возьми! Сама никогда не любила, да ещё и из-за воспоминаний Айви юбки ассоциировались с незащищенностью… Ладно, надо будет добыть нитки и кусок ткани: сделаю себе если не брюки (у меня, боюсь, их тут же заберут), то хотя бы шорты под юбку. Всё лучше, чем без них.       Рядом с одеждой лежали перевязанные шнурком потрепанные учебники. Открыв их, я почувствовала, как задёргался глаз и сжалось что-то внутри: английский текст сливался в сплошное полотно, и я не могла понять смысл написанного. А за плохую учёбу в это время наверняка наказывают… Судорожно пролистав несколько страниц и поняв, что это бесполезно, я захлопнула книгу и откинула в сторону так, словно она была ядовитой змеёй. Под учебниками обнаружились тонкие тетрадки с листами серо-коричневого оттенка и ручка с карандашом.       Это всё, конечно, совсем не замечательно, но нужно как-то тут обустроиться, хотя бы вещи убрать. За беспорядок меня точно не похвалят, а я пока что не собираюсь хоть как-то высовываться. Из горла вырвался нервный смешок, стоило только подумать о том, что меня, взрослого самостоятельного человека, который любил чистоту, но иногда мог забыть убрать что-либо из-за рассеянности, могут отругать за беспорядок; меня, почти состоявшегося научного деятеля, могут наказать за плохую успеваемость. Вот ирония-то…       Я сложила все вещи на свободную полку шкафа, где они прекрасно поместились. Потом подумала, что, возможно, стоит и деньги перепрятать — вряд ли тут закрытые душевые, так что мою «заначку» вполне могут увидеть сегодня, когда буду переодеваться. Но куда их деть? Вспомнив множество прочитанных книг, я, бросив быстрый взгляд в сторону плотно закрытой двери, опустилась на колени перед кроватью и осторожно залезла под неё. Снизу было темно и пыльно, но, к счастью, без всякой живности по типу пауков, иначе я бы заорала даже через немоту.       Устроившись на спине, я принялась шарить руками по низу кровати. Иногда пальцы больно ударялись о железную решётку каркаса, и я недовольно морщилась. Наконец, мне повезло, и рука скользнула внутрь матраса. На лице появилась довольная торжествующая улыбка. Но засовывать деньги внутрь просто так было ненадежно, так что я после некоторых раздумий решила пожертвовать одним комплектом белья (подумаешь, стирать буду чуть чаще). Вскоре десять фунтов, надёжно замотанные в ткань, отправились в дырку, а за ними последовал и блокнот с цветными карандашами: я подумала, что в таком приюте личные вещи могут послужить для окружающих красной тряпкой, а мне всё ещё хочется спокойной жизни.       Закончив прятать своё небогатое имущество, я вылезла из кровати и, отряхнувшись, спешно села на кровать, прилежно сложив руки на коленях. И вовремя: дверь открылась, и в комнату зашло трое девочек примерно моего возраста. Двое, помладше, шли, держась за руки и что-то активно обсуждая. Следовавшая за ними выглядела старше меня и смотрела на все недовольно-презрительным взглядом, гордо вздёрнув подбородок. Она сразу же прошествовала к своей кровати, находящейся, к счастью, не совсем рядом с моей: между ними был прислонённый к стене шкаф.       Младшие же девочки подошли ко мне, с явным интересом рассматривая. Одна из них, очевидно, самая общительная в этой комнате, тут же начала тараторить:       — Привет! Ты ведь новенькая, да? Я Мадлен, можно Мэдди, это Сэмми, а там, — она указала на старшую девочку, — Алексис. Главное не называть её Алекс, а то она разозлится! А это плохо, потому что мадам её очень любит, да ещё и ей почти одиннадцать! — девочка говорила так быстро, что я еле успевала переводить и вникать в смысл. — А нам с Сэм всего по семь лет, но мы уже взрослые! — с гордостью добавила она, тут же начав задавать мне вопрос за вопросом:       — А тебя как зовут? Сколько лет? Как ты в приюте оказалась? Была в них когда-то до этого? Что о мадам думаешь? А ты читать умеешь? Будешь с нами играть? А как там, снаружи? Ты много где была?       Я растерялась от такого количества вопросов, но энтузиазм девочки словно передался и мне, так что, найдя в кармане юбки листочек, я принялась спешно писать ответы. Внутри начала зарождаться слабая надежда на то, что всё будет не так уж и плохо: да, условия не роскошные, но это не страшно, если рядом будет кто-то, кто сможет пусть и не понять, но поддержать или хотя бы отвлечь от тоски. Если я смогу сдружиться с окружающими, то мне наверняка будет легче, верно? Даже если моими друзьями станут дети в три раза младше, разве не лучше это, чем страдать в одиночестве?       Но когда я, ответив на все вопросы, закончила писать и подняла голову, то обнаружила, что Сэм и Мэдди уже устроились на кровати напротив и о чём-то оживленно разговаривают. Когда я, сомневаясь, подошла к ним и протянула листочек, то Мэдди лишь на секунду оторвалась от обсуждения, чтобы без особого интереса и с немного неловкой улыбкой сказать:       — Ой, прости, я не очень люблю так много читать, ды и мы с Сэм заняты, видишь? Может, с кем-то другим пообщаешься? — едва получив от меня чуть заметный кивок, она тут же вновь повернулась к подруге и принялась с интересом что-то ей рассказывать.       Я потерянно отошла назад и плюхнулась на кровать, автоматически подтянув колени к груди и устроив на них подбородок. Сжатый в руке листок уже превратился в нечто настолько же помятое и потрёпанное, какой себя чувствовала сейчас я.       В ушах звенело, и мне было сложно понять, почему. Отказ в общении не мог дать такой эффект. Я всегда была человеком относительно замкнутым и позиционировала себя как ту, кому не нужны общение и компания других людей. Я могла неделями ни с кем не говорить и не контактировать, и мне было комфортно. Я редко начинала диалог с незнакомыми людьми первой, ещё реже — привязывалась к людям. Обычно всё общение происходило в школе, на работе или в университете, а стоило мне покинуть какое-то из этих мест, как все люди, с которыми я только что разговаривала, вылетали из памяти и становились мне абсолютно безразличны, ведь в общении в ними больше не было необходимости, а время, которое нужно было скоротать за разговорами, заканчивалось. Если же я общалась с кем-то вне этих мест, то это заставляло чувствовать дискомфорт и усталость.       Так почему же сейчас я чувствую такое опустошение? Может, дело в том, что сейчас я вовсе не там, где чувствую уверенность в себе и в завтрашнем дне? Может, все правы, и иногда просто возможность поговорить, даже если не о том, что волнует на самом деле, бывает невероятно важна? Я не знала, не могла знать, ведь раньше такого со мной не происходило. Мне было страшно: я не понимала своих чувств. И вместе с этим в глазах темнело, а меня слегка трясло от осознания, что теперь так будет всегда. Из-за своей немоты, медицинское объяснение которой не могут найти, я теперь всегда буду для людей на последних местах, на втором плане — незаметная бесполезная тень. Кому я нужна даже просто для общения, если в ожидании ответа забывается тема разговора? Как мне… Как мне вообще с этим разбираться?!       Я сидела в этой позе, слегка раскачиваясь, даже когда все ушли сперва на ужин, потом умываться. Даже когда выключили свет и все уснули. Лишь тогда, когда с трёх коек соседок начало раздаваться мерное сопение, внутри что-то треснуло и по лицу пробежали тонкие дорожки слёз. Я задыхалась, зажимая рот рукой и не в силах перестать судорожно всхлипывать. Потому что это чертовски больно — потерять то, чем никогда не дорожил, а теперь оказалось, что это было едва ли ни самым ценным. Я могла заново подняться по карьерной лестнице, совершить множество открытий, пользуясь знаниями из будущего, могла выбиться в люди даже из приюта, смириться с тем, что никогда не вернусь, но… Этот мир заставил меня навсегда замолчать и осознать, что я лишь простой человек, и на самом деле все мои заявления о том, что я могу прожить и без людей и общения с ними — всего лишь глупый лепет младенца, который никогда в жизни не терял того, о чём так небрежно отзывался.       И сейчас впервые за месяц в этом мире я отчаянно оплакивала вовсе не прошлое, которое не вернуть, а будущее, которое практически потеряло ясность, и настоящее, которое казалось всё мрачнее и мрачнее.