Мышка

      На следующий день после своей ночной истерики я проснулась в абсолютно разбитом состоянии, чуть не опоздала на завтрак и адски хотела в душ, но уже не успевала. Потому, с трудом засунув в себя пару ложек остывшей склизкой овсянки, прихватив учебники и тетради и помолившись, чтобы всё прошло хорошо, я отправилась в школу.       Здание, такое же невзрачное, как и все в этом районе, встретило учеников холодными слабоосвещёнными коридорами и противным дребезжанием звонка. Я уселась на дальнюю парту у окна, надеясь, что никто не будет обращать на меня внимания. Потянулись долгие часы учёбы с краткими перерывами минут на пять — размять ноги и справить нужду. Я улавливала смысл уроков через слово, витая в облаках из-за адской головной боли, словно я не ревела всю ночь, а прилично так прибухивала. Но меня, к счастью, никто не спрашивал и не трогал — парты были одиночными, так что мне не приходилось находиться с кем-либо даже на расстоянии вытянутой руки.       Когда нас наконец отпустили, я думала, что прошла целая вечность. Оказалось, это ещё не конец мучений — после обеда, едва ли треть которого я смогла проглотить, нас ждали те самые загадочные «общественнополезные работы». Что они собой представляли, я прежде особо не думала, но, в общем-то, ничего непосильного, на первый взгляд. Помощь на кухне, штопка или стирка одежды, уборка помещений, ковыряния в небольшом огородике — в пределах нормы, в целом.       Меня поставили на кухню аж на целый месяц — у всех обязанности были в порядке очереди, так что потом меня переведут. Я, если честно, не обладала кулинарными навыками, но сильно сомневаюсь, что кто-либо отравится от моей готовки, как бы этого ни хотелось. Со мной в ту смену было ещё семеро девочек плюс повариха, так что закончили мы гораздо раньше, чем предполагалось, и свободного времени у меня было много.       В общем, отстрелявшись на кухне, я абсолютно не знала, куда себя деть — уроки, заданные на завтра, я быстро начирикала ещё на кратких переменках (делов-то. Третий класс, чай, не универ), а в душевые вне расписания не попасть, так что делать было нечего. И я сдуру решила, что неплохо бы вспомнить про реальную Айви и преследующие её паранорамльные явления.       Если честно, я, когда увидела воспоминания девочки впервые — а это происходило, на минуточку, в горячечном бреду — не особо обратила внимание на все эти странности. Ну происходят и происходят, подумаешь. С кем не бывает. Но сейчас, когда я пусть и не совсем в здравом уме и трезвом рассудке, но всё же поадекватнее, то в голову стали закрадываться уже другие мысли. Если я, человек науки, а не вот этого всего, непонятно каким образом перенеслась на более чем полвека назад, да ещё и в другую страну и чужое тело, то почему бы всей этой паранормальщине не быть частью Айви и делом её рук, а не стечением обстоятельств? А если так, то стоит разобраться с этим — я вовсе не хочу огрести леща из-за того, что чьи-то волосы внезапно поменяют цвет или ещё что. Да и если я смогу всё это подчинить себе, как делали попаданцы из читаемых мною книжек, то разве не получу преимущество? Сомневаюсь, конечно, что смогу совладать с этим… даром? проклятьем?.. но попытаться стоит.       Первым делом стоило найти подходящее место. Хотелось бы, конечно, отсидеться в комнате, но туда могли зайти в любой момент, так что я предпочла обосноваться где-нибудь на заднем дворе. Как оказалось, за каким-то техническим сараем вполне можно было уединиться на стволе старого поваленного дерева. И пусть я и чувствовала некоторую брезгливость, залезая на место обитания, наверное, самых разнообразных жуков и червей, но сидеть на холодной земле было не лучше.       Итак, что мне стоит сделать, чтобы обуздать силу этого тела? Во всех книжках и фанфиках про попаданцев в магов, которые я читала, говорили об очищении и упорядочивании разума и подавлении эмоций. Но разве авторы этих произведений сталкивались с чем-то подобным сами? Могу ли я этому доверять? Пока что как будто бы выходит, что нет — паранормальщина происходила вокруг Айви только тогда, когда она испытывала сильные эмоции, значит, это влияет. Да и это же магия — а разве упорядоченный разум может воспринимать что-то, входящие за грань восприятия (ну, за моего так точно)? Так что я решила пока что попробовать обойтись без медитаций и прочих насоветованных вещей. В конце концов, к каждому случаю свой подход, почему бы не пойти тем путём, который кажется мне более правильным лично для меня? Была и ещё одна вещь, которую часто использовали в произведениях подобного жанра: вселенцы первым делом принимались магичить левитацию. Мне же казалось это немного неподходящим, особенно в нынешней локации — как понять, что это я колданула, а не ветер? Нет, можно, конечно, попробовать на чём-то тяжёлом, но не факт, что сил хватит. Конечно, есть вероятность, что левитация легче остального, и поэтому начинают с неё, но мне хотелось хотя бы понять, могу ли я вообще что-то намагичить, или же способности сгинули вместе с Айви.       Я взяла лежащий рядом листочек, решив, что нужно попробовать что-то, на что мне с большей вероятностью хватит сил. Допустим, поджечь его? Он маленький, примерно сантиметров пять в длину и два в ширину, тонкий, да и уже давно высох — загорится хорошо. К тому же это выглядит достаточно безобидно — если что, я умею действовать при пожаре, да и не собираюсь махать этим листочком над кучей ещё таких же. И я достаточно аккуратная, чтобы не допустить несчастного случая. К тому же, кто сказал, что у меня хоть что-то дельное получится?       Усевшись настолько удобно, насколько это было возможно, я осторожно взяла листочек за ножку и сосредоточенно на него уставилась, представляя, как он загорается — вот появляется маленькая искорка, и сухой лист мгновенно вспыхивает. Жаркие язычки красного пламени жадно лижут его, и вот он постепенно скукоживается, чернеет, а потом и вовсе рассыпается белым пеплом и разлетается по ветру. Чётко и ясно увидев эту картинку, я постаралась удержать её в голове и перейти к тому этапу, что предполагаемо шёл следом. Эмоции. То, чего я боюсь и одновременно нуждаюсь.       Что, по мнению многих, является достаточно сильной эмоцией? Радость? Начну с неё — всё равно перепробую все варианты. Я пытаюсь сосредоточиться. Вызвать в голове то чувство, что наполняет изнутри, распирает так, что хочется издать ультразвуковой писк и подпрыгнуть — ну или хотя бы приподняться на носочки, вытягиваясь всем телом словно в попытке взмыть в небеса. Что такое радость? Тепло, восторг, благодарность даже, возможно. Гордость за себя, когда чего-то достиг — тоже то, что может считаться радостью в той или иной степени. Я воскрешала в памяти те моменты, когда я была счастлива. Когда побеждала: в споре, на соревнованиях, в олимпиаде. Когда чувствовала себя невероятно свободной — те самые первые денёчки настоящей весны, когда вокруг всё начинает оживать, и ты тоже словно летишь. Когда кто-то признавал мои успехи — удивительно, оказывается, я действительно в этом нуждалась. Когда… И ещё тысячи «когда».       Но я не могла почувствовать это, даже если вспоминала — ведь это уже прошло. Радость — эмоция, но не та, которую легко прочувствовать повторно, просто вспомнив. Она появляется лишь в моменте, а потом, со временем, исчезает, и даже если момент повторится, то она не будет такой же сильно вновь. Листочек всё так же слегка покачивался на ветру, удерживаемый мной. Я вздохнула, чуть поёжившись от прохлады, и продолжила.       Что ещё я могу попробовать? Несомненно, грусть. Возможно даже, горе. Я никогда прежде не теряла — ни людей, ни что-то важное. Моя жизнь была моментами сложной, но я не могла сказать, что прежде испытывала что-то настолько же сильное, как после моего попадания. Я могла, несомненно, расстраиваться, думать, что это уже всё, но… Я уже знала, чем всё заканчивалось, и не могла в полной мере вновь пройти через эти же эмоции. Мысли о том, что раньше причиняло боль, лишь неприятно кололи, но я не чувствовала практически ничего.       Это всё уже начинало напрягать. Я не любила, когда мои гипотезы оказывались неверными, а мысль о том, что эмоции влияют на магию, возможно, была ошибочной, как и та, что предполагала наличие во мне этой самой магии. Но есть ещё две эмоции, которые я хотела проверить; возможно, какая-то из них окажется ключиком.       Гнев? Я откровенно не знала, как его чувствовать и отличать от раздражения и, как ни странно, грусти. Я редко злилась на окружающих в последние годы той жизни: я не пересекалась с ними достаточно плотно, чтобы найти повод разозлиться, а так мне куда ближе была меланхолия с лёгкими прорывами эмоций секунд на пять-десять. Это в последнее время меня качает на эмоциональных качелях, но всё же я не могу вызвать эту эмоцию достаточно сильно. Но прежде, чем я успела подумать о своей некоторой безэмоциональности, в голове словно плотину прорвало: а как же злость за презрительное отношение? А как же ненависть к тем, кто заставил Айви страдать, оставив в итоге меня разбирать это дерьмо? А к тем, кому было достаточно одного моего недостатка, чтобы счесть бесполезной и неинтересной? Безразличие окружающих, отсутствие множества шансов, которые были у многих по праву рождения — разве я не злилась на это? Разве не ненавидела?       А разве не больно было? Разве не разрывало на кусочки, которые приходилось склеить чем придётся, лишь бы не сойти с ума? Больно? Больно? Больно ведь, да? Я зажмурилась и замотала головой, чувствуя, как все эти эмоции, которые я столь безуспешно пыталась почувствовать ранее, захлестнули с головой. В руке слабо нагрелась тонкая ножка листочка, и я уже было собиралась обрадоваться успеху, как раздался слабый треск, а после — торопливые шаги прочь по шуршащей листве.       Страх отрезвил, словно на меня вылили ведро ледяной воды. Внутренности скрутились в настолько тугой узел, что было трудно дышать, и я медленно съехала со ствола дерева, надеясь на колени и упираясь руками в чуть влажную землю. В глазах слегка потемнело, а голова закружилась. А что если увидели? Если донесут? Я не хочу быть наказана! А если узнают, что я могу колдовать, пусть и слабо и неумело, то… То… Что если из меня попробуют изгнать «демона» замечательными методами инквизиции? Когда там не только демон концы отдаст, но и моя тушка? Я только начала хоть немного приспосабливаться, я не собираюсь так быстро умирать! Тем более, это оказалось куда страшнее, чем я думала!       Но сквозь панику пробилась здравая мысль: а чем докажут? Я открыла глаза. Ничего не горело, листик, вновь холодный, лишь помялся в судорожно сжимающей его руке. На нём не было ни следа горения. Что мне можно предъявить, по сути-то? Сидение за сараем на бревне? Так правилами не запрещено с тупым видом таращиться на листик, и всем плевать, где я буду это делать. Пока не доказано — нет обвинений и оснований для наказания. Я выдохнула и поднялась с земли, тряхнула головой, словно сбрасывая с себя морок. Чего это я, в самом деле. Надо просто быть аккуратнее — и всё будет хорошо.       Но едва я решила отряхнуться, как ту руку, что сжимала листик, обожгло болью от соприкосновения с грубой тканью юбки. Резко отдёрнув руку, я ошалело уставилась на ладонь — кожа на ней покраснела и покрылась волдырями, как будто там был ожог. Вот и поколдовала, да, Айви?..       Меня откровенно мутило. Я боялась, что меня стошнит, но этого не происходило — была лишь адская слабость, дрожащие от напряжения нервы и невероятное желание рассмеяться. Кое-как отряхнувшись одной рукой и пряча другую, я вернулась в комнату. На ужин выходить желания не было — с моим состоянием всё съеденное с большей вероятностью выйдет наружу, так что нет смысла тратить время. Переждав в комнате время еды, я поспешила в душевые самая первая — благо, их открывали за пару минут до конца ужина, и когда зашли другие, я уже успела почистить зубы и принять душ.       Пол был холодным, по углам и на стенах местами была плесень, а у своей ноги я, стоя под прохладной водой, заметила весьма жирного паука, но всё это меркло перед наслаждением от чистого тела и волос. Потом пришли с ужина остальные обитательницы приюта, и мне пришлось освободить место, быстро вытершись и натянув ночнушку. М-да. В последний раз я в такой спала лет в семь на огороде у бабушки… Да и то она была в лучшем состоянии.       Пока все мылись, я получила возможность постоять перед зеркалом, разглядывая себя. Всё время в больнице я принципиально старалась не смотреть на своё новое отражение, словно увидеть его дольше, чем на мгновение означало окончательно признать то, что прошлое не вернуть. Как будто других доказательств было недостаточно! Но я продолжала цепляться за это — так было легче. О том, что всё изменилось, мне напоминало только тело — непослушное порой, бледное, маленькое, худое и слабое, с выпирающими костями и полным отсутствием тех мягких округлостей и рельефных мышц — результатов долгих тренировок. Волосы мне обкорнали примерно до подбородка, и я предполагала, что выгляжу ужасно, но зато не видела их, да и они уже сейчас доставали почти до плеч. В зеркала я старалась не смотреть, даже ходила в дальнюю душевую без зеркала, а в отражающие поверхности тоже не заглядывала.       Так уж получилось, что сейчас я смотрела на себя практически впервые, и то, что я видела, вызывало лишь жалость. Тощее нечто, столь худое, что ночнушка выглядела невероятно большой, и настолько бледное (с синюшным местами оттенком и проступающими венами), что по цвету с этой ночнушкой едва ли не сливалось. Кожа чистая и гладкая, практически ни единого шрама — «товар» старались не портить. Глаза — серые, на грани с голубым. Точно такие же глаза смотрели на меня из зеркала в прошлой жизни, и эта маленькая родная деталь заставила тонкие брови болезненно надломиться. Губы — бледные и тонкие. Ладно, не писанная красавица, но если выберусь из приюта и заживу нормальной жизнью, то и выглядеть буду получше.       Когда вода перестала литься, я спешно вышла, не желая лишний раз ни с кем пересекаться. Зайдя в комнату, нырнула под одеяло, закрывая глаза и стараясь поскорее уснуть. После первого дня впечатление осталось двойственное, но я не могла перестать думать, что всё наладится, если я буду чуть осторожнее. В конце концов, человек такая тварь, что ко всему привыкает — значит, и я смогу? Но почему одновременно с этим шестое чувство воет о том, что не всё так просто?